Великий Гилельс

Разрешение было получено благодаря еще одному человеку: первому секретарю Свердловского горкома КПСС Василию Михайловичу Андрианову38. Этот крупный партийный работник отличался редкой любовью к музыке: он в тяжелейшем 1943 г. инициировал открытие в Свердловске музыкальной десятилетки при консерватории; его сын М.В. Андрианов впоследствии стал видным пианистом, учился у С.Е. Фейнберга и Т.Д. Гутмана и в 1988-2003 гг. был ректором Уральской консерватории. В.М. Андрианов понимал значимость Нейгауза для культуры и употребил свое влияние для того, чтобы Генрих Густавович стал профессором консерватории в Свердловске.

Так что лишь объединенными усилиями Гилельса, свердловских и киевского музыкантов и столь нетрадиционно настроенного партийного руководства Свердловска удалось добиться такого удачного разрешения ситуации, которая поначалу реально грозила обернуться трагедией для Г.Г. Нейгауза и, соответственно, всей отечественной фортепианной педагогики последующего периода.

В том, чтобы получить разрешение на возвращение Нейгауза в Москву, тоже участвовал Гилельс: он хлопотал об этом вместе с такими крупнейшими деятелями искусства и науки, как Д.Д. Шостакович, В.И. Качалов, И.М. Москвин, С.В. Михалков, К.Н. Игумнов, А.Н. Толстой, В.Я. Шебалин, М.В. Нечкина39.

Однако впоследствии имя Гилельса вообще исчезло из описания всей этой ситуации! А оно здесь ключевое: не было в СССР человека, способного распорядиться освободить заключенного с Лубянки, кроме Сталина. И не было среди учеников и близких Нейгауза человека, имевшего прямой доступ к Сталину и влияние на него, кроме Гилельса.

Но именно имя Гилельса убрали. Остались одни «свердловские музыканты» вкупе с «обаянием»…

Сделанное Гилельсом трудно переоценить. Так, в уже цитировавшейся брошюре дочери Нейгауза Милицы Генриховны приводятся протоколы допроса и обвинительное заключение по «делу». В них сказано об антисоветских разговорах, которые вел Г.Г. Нейгауз. В частности, он сознался (видимо, под давлением материалов имевшихся доносов) в том, что критиковал внешнюю и внутреннюю политику СССР, говорил о сговоре между СССР и Германией, дележке Польши, оккупации Прибалтики, Западной Украины и Белоруссии; критиковал войну в Финляндии; критически оценивал советскую демократию и политику в области культуры; говорил о сходстве между СССР и Германией и аналогичности диктаторства (!) и методов40.

Несомненно, что даже небольшой части этих признаний в то время было достаточно для самого страшного наказания – расстрела или большого лагерного срока. Обращает внимание несоответствие всего перечисленного и неожиданно мягкого вердикта: определить меру наказания… 5 лет высылки41! В то время школьнику за неосторожное слово больше давали. Не было бы такого приговора без ходатайства Гилельса перед Сталиным.

Можно лишь вновь поражаться скромности Гилельса, который не только не афишировал всего этого широко, но просто молчал. «Хорошие дела, Гришенька, должны держаться в тайне», – сказал Эмиль Григорьевич много позднее Григорию Гордону42. О том же вспоминает ученик Гилельса Валерий Афанасьев, написавший, что его великий учитель «…любил помогать, не афишируя это. Многие до сих пор не знают, что он им помогал, и я слышу об этом из разных источников до сих пор! …Он чурался всякого рода саморекламы, показухи. Для него было самым ужасным делать что-то ради того, чтобы заметили»43. Этого принципа Гилельс придерживался всю жизнь, и этим воспользовались, и, по-видимому, неоднократно, те, кому почему-либо нужно было исказить его человеческий облик.

Венцом подобной деятельности стало высказывание С.М. Хентовой, опубликованное в 1992 году, о том, что важным свойством натуры Гилельса был страх44. Логично: человек проявил смелость, какую в страшные годы террора позволяли себе единицы; во всей советской, антисоветской и постсоветской литературе об этом периоде мало найдется подобных примеров, когда человек лично просил Сталина выпустить из тюрьмы не ближайшего родственника даже, а бывшего педагога (у которого, заметим, он отнюдь не был любимым учеником, и который его часто обижал). Генералы, маршалы и железные наркомы дрожали, оказываясь лицом к лицу с тираном, – а Гилельс самого Сталина просил о том, что вызывало у него явное неудовольствие! И добился своего. Какой же из этого нужно сделать вывод? Правильно: все скрыть, а Гилельса обвинить в трусости.

Здесь привлекает внимание не вполне нормальное поведение бывшего окружения Г.Г. Нейгауза и ряда других осведомленных в подобных вопросах музыкантов, особенно в период второй половины 1980-х – 1990-х гг., когда уже не было в живых не только Генриха Густавовича, но и Эмиля Григорьевича, а тема «сопротивления Лубянке» стала модной. Гилельс не афишировал своей роли в спасении Нейгауза в среде музыкантов, которым в принципе мог бы об этом сказать; но оповещать об этом широкую общественность он не мог никак, даже если бы и захотел, – иначе он подвел бы Нейгауза самим упоминанием факта, что тот сидел в тюрьме. Вспомним, что вся жизнь Гилельса пришлась на время советской власти (у него удивительные даты жизни: 19 октября 1916 г. – 14 октября 1985 г. Он пришел в мир за несколько месяцев до революционных потрясений и ушел из него, когда только пришли к власти деятели, начавшие перестройку… Как будто сама судьба хотела сделать его именно советским пианистом!). В советское время сам факт пребывания Нейгауза в тюрьме замалчивался, об этом было не принято говорить.

Но зато об этом стало очень принято говорить, как только умер Гилельс, – уже в 1987 и особенно 1988 г. и далее; все, кто любым образом противостоял режиму, начали выглядеть героями. Почему-то героями почувствовали себя и те, кто только писал смелые статьи; в конце 1980-х они фактически не являлись смелыми, так как все уже было разрешено сверху, но как-то по инерции все равно ими считались. И вот тут про Гилельса удивительным образом «забыли». А ведь, казалось бы, самое время было вспомнить, как недавно ушедший из жизни великий пианист героически проявил себя, спас своего учителя, замечательного музыканта, не побоявшись самого Сталина…

Не вспомнили. Нужно было продвигать совсем другие фигуры, создавать им ореол борцов с коммунизмом. И Гилельс, спасший Нейгаузу жизнь, вступивший в схватку со всесильным НКВД и победивший, оказался представленным в сознании музыкантов постсоветского периода как твердокаменный коммунист; как покорный власти всего боявшийся человек; наконец, как «враг» Г.Г. Нейгауза (об этом – далее).

Сделано это было, как мы видим, не без изящества. Из истории освобождения Нейгауза с Лубянки исчезла фамилия Гилельса; исчезли и фамилии «свердловских музыкантов», хлопотавших о его работе в консерватории. Кстати, почему они тоже исчезли? Почему бы громко, в прессе, не поблагодарить, к примеру, проживших долгую жизнь и в годы перестройки еще здравствовавших Берту Соломоновну Маранц и Семена Соломоновича Бендицкого, а также давно умершего Абрама Михайловича Луфера, за их мужественный поступок? Хотя бы назвать их имена прямо тогда, в 1988-м?

Потому что невозможно было представить себе этих скромных людей, чье влияние ограничивалось узким музыкальным кругом, противостоявшими самой Лубянке. Никто из музыкантов никогда не поверил бы, что они имели там какое-то влияние. Сразу бы возникло понимание того, что существовала и другая, значительно более мощная фигура. Вот для того чтобы отвести мысли об этой фигуре, людей с именами и фамилиями превратили в «свердловских музыкантов»: мало ли кто там еще был…

Этот эпизод интересен и сам по себе, и как показатель искажения всего, что касалось Гилельса: уж если в пересказе фактически состоявшегося эпизода оказалось можно так все изменить, то как впоследствии извращалось многое в описании самого искусства Гилельса! Ведь в исполнительских категориях все абстрактно, недоказуемо…

После смерти Сталина Гилельс продолжал иметь устойчивое положение в советском обществе, однако оно было, так сказать, внеличностным. Он не имел личных высоких покровителей. Просто официально признанный артист – и все. К тому же не надо забывать, что он, как и все знаменитые советские евреи, всегда находился в зоне недоверия властей по национальному признаку.

Так что все официальные «бонусы» Гилельса вместе взятые не могли защитить его ни от несправедливой критики, ни от обычных советских жизненных издевательств. С.М. Хентова упоминала о том, как он скромно жил в материальном отношении, за границей был вынужден заносить в записную книжку все мелкие расходы (и это – зарабатывая для государства миллионы в валюте!); как в скромнейшей просьбе о гараже ему отказал какой-то московский чиновник45. Добавлю к этому, зная из общения с музыкантами, что ему долгое время отказывали в праве на собственные деньги (то, что оставалось от регулярного ограбления его государством) купить для взрослой дочери кооперативную квартиру, а после одной из бесед с чиновниками по этому поводу он вернулся с сердечным приступом.

Кроме того, Гилельс не только совершенно не умел льстить властям предержащим, но позволял себе иметь мнение, отличное от мнения первых лиц государства. Достаточно вспомнить, как жюри под его председательством присудило первую премию Первого конкурса им. Чайковского американцу В. Клайберну, чего изо всех сил старались не допустить тогдашние правители; да и на следующих конкурсах Гилельс постоянно «упирался», стараясь не давать вмешивать в распределение премий политику, и, в конце концов, устав от этого, отказался далее возглавлять жюри этого главного советского музыкального конкурса. За такое тоже по голове не гладили. Добавлю, что Гилельс как председатель жюри оказался удивительно прозорлив: к примеру, в чем только его не обвиняли, как только его не оскорбляли, когда он отдал первую премию Третьего конкурса юному Григорию Соколову. Он оказался прав!

По словам ректора Московской консерватории Т.А. Алиханова, летом 2007 года, в дни ХIII международного конкурса имени Чайковского, все члены фортепианного жюри «как по команде» вспоминали 1966-й год. «Этот невероятный скандал, когда Эмиль Гилельс (председатель жюри) присудил первую премию 16-летнему Григорию Соколову и лишь вторую – американскому пианисту Мише Дихтеру. Дихтер был явным любимцем публики и лидером конкурса. Тем не менее Гилельс дает ему вторую. Что тогда было – не передать словами! Гилельса все унижали, оскорбляли, тут его машину чуть не перевернули, было что-то страшное. Но вот прошло время. И этот невероятный творческий взлет, который совершил Григорий Соколов, показал, что Гилельс был прав. Что он увидел (курсив Т.А. Алиханова. – Е.Ф.). Причем Миша Дихтер, извините, не спился, не стал владельцем бензоколонки, он абсолютно успешный и нормальный музыкант, концертирует, преподает… Но дистанция между ним и Соколовым сегодня огромная! Григорий Соколов стал одной из первых звезд в мировом масштабе. Так что время все-все расставит на свои места»46.

Не вызывает сомнений то, что гигантским авторитетом, который конкурс Чайковского имел в первые десятилетия своего существования, он во многом обязан Гилельсу. Еще после первой премии Клайберна зарубежные участники, вначале имевшие основания не доверять советскому конкурсу, убедились: когда соревнования пианистов судит Гилельс, все будет абсолютно честно.

Но это постоянное противостояние выматывало великого пианиста, предназначение которого было отнюдь не в регулировании околомузыкальных подводных течений. Его уход из жюри почти совпал с потерей еще трех великих музыкантов в руководстве Конкурса Чайковского: в 1974 г. умер Давид Ойстрах, возглавлявший жюри пяти конкурсов скрипачей, в том же году был изгнан из СССР Мстислав Ростропович, бессменный председатель жюри виолончелистов, а в 1975 г. умер Дмитрий Шостакович, традиционно возглавлявший оргкомитет. Конкурс имени Чайковского стал постепенно затухать, и одной из существенных причин этого было растущее недоверие зарубежных конкурсантов к новому жюри.

Гилельс был чрезвычайно сдержан и молчалив, и о своих идеологических пристрастиях не распространялся. О его отношении к власти и советской идеологии в поздний период мы знаем от В. Воскобойникова, который пишет: «Он ненавидел советскую власть так, как мало кто из нас… Откровенно… обсуждал со мной мерзкую политику родного правительства»47.

Из этого же источника мы узнаем, как над великим пианистом издевались советские официальные инстанции во время его зарубежных гастролей. Так, одна из лучших записей Гилельса (по его собственному мнению) – Третий концерт Рахманинова с Филадельфийским оркестром под управлением Ю. Орманди – была сделана в тяжелейших условиях. «Предложение о записи пришло уже во время гастролей, и пианист обратился по телефону в Москву за разрешением о продлении пребывания за границей. (В те годы существовала идиотская инструкция: никто из артистов не имел права проводить за рубежом более 90 дней в году). Мерзавцы из отдела зарубежных связей Министерства культуры стали издеваться над великим пианистом, и, вместо того чтобы отдыхать после концертов и работать перед записью, Эмиль вынужден был регулярно звонить в Москву в строго определенное время, чтобы убедить власти продлить ему гастроли. В конце концов разрешение пришло, запись была великолепно выполнена, а Орманди, зная о мытарствах Гилельса, после окончания работы наклонился к Гилельсу и перед всем оркестром поцеловал ему руку…»48.

Можно также привести слова, сказанные Гилельсом Софье Хентовой по возвращении из одной из зарубежных поездок: «А мы живем, как эскимосы»49. Наконец, Гилельс был верующим человеком – глубоко в себе, никак не афишируя, но об этом сейчас тоже уже достаточно много написано.

Так, Франц Мор, длительное время работавший главным настройщиком фирмы «Стейнвей и сыновья» в Нью‑Йорке, написал в сотрудничестве с Э. Шафер книгу «Моя жизнь рядом с великими пианистами», которая издана и по-русски издательством «Лайф Паблишерс Интернешнл». В книге имеется фрагмент, посвященный Гилельсу, в котором рассказывается о том, как Эмиль Григорьевич с благодарностью принял от Ф. Мора Библию на русском языке и посетил с ним церковь.

Кроме того, на портале Э. Гилельса, открывшемся в 2006 г. к его 90-летию, среди воспоминаний есть материал Г. Кимеклиса, в том числе такой фрагмент: «А потом… Потом – уже в 85-м – об этом трудно, невыносимо говорить – была панихида в Большом зале консерватории, гроб на высоком постаменте у сцены, которая еще хранила тепло его дыхания, и на которую он выходил в течение полувека. Еще позднее – после похорон – было скорбное застолье на квартире у Гилельса, где собрались самые близкие ему люди. Сраженная горем вдова Фаризет, женщина величайшего мужества и беспримерной выдержки, скупо роняла в стылую тишину такие же тихие и отрешенные слова о последних днях супруга, о Библии, за которой он заходил из больницы, о страшном и беззастенчивом звонке ночью из этой юдоли человеческой скорби – “О н умер”»…50.

В. Воскобойников также пишет о том, что «…Ляля51 была очень религиозна и, по-видимому, приобщала мужа к вере; во всяком случае, бывая в Риме, Эмиль Григорьевич не пропускал ни одного воскресенья, чтобы не пойти на площадь Святого Петра и не принять благословения Папы Римского»52. На портале Гилельса есть его фотографии на аудиенции у Папы Римского53.

Для того чтобы все это назвать «романом» Гилельса и советской власти, считать его придворным пианистом, нужно обладать большой и очень недоброжелательной по отношению к Гилельсу фантазией.

У Рихтера было иначе. Вначале, до наступления его громкой славы, он действительно бедствовал: и жить было негде, и арестовать его пытались за немецкую фамилию – у него тоже была неудобная национальность, хотя и другая. Его долго не выпускали на большую сцену – Нейгаузу пришлось буквально «проталкивать» своего ученика. Может быть, еще и этим объясняется панегирический тон Нейгауза по отношению к Рихтеру и несправедливое принижение им Гилельса: молодой Рихтер был обижаем властями, и Нейгауз его защищал, а «обласканность» Гилельса советскими властителями была Нейгаузу неприятна.

Затем, когда Рихтера уже услышали в Москве, пришлось так же преодолевать сопротивление властей, чтобы он начал ездить за рубеж, его долго туда не пускали. Одним из тех, кто ходатайствовал в Минкультуры и других высоких инстанциях с просьбой разрешить зарубежные гастроли Рихтеру, был Гилельс. Так, А.С. Церетели пишет: «Именно Гилельс рекомендовал Рихтера к гастролям в США, именно он способствовал в 50-х годах признанию его имени за рубежом» 54.

А Рихтер, довольно негативно отозвавшийся о человеческих качествах Гилельса в своих поздних интервью Монсенжону, об этом, видимо, как-то забыл… Он написал: «Наши отношения, на первых порах дружеские, были довольно странны. Гилельс был очень большим пианистом, но человеком достаточно сложным. Он обладал ужасным характером, был крайне мнителен и вечно обижался. К тому же он был болезненно ревнив к успехам других, что действовало не него губительно, ибо из-за этого он чувствовал себя несчастным… За исключением этого постоянно мучившего его ревнивого чувства… Эмиль Гилельс, при его исключительной одаренности, имел все, чтобы быть счастливым артистом»55. Непонятно, зачем «ревнивому» Гилельсу нужно было, чтобы мир услышал Рихтера?

Но потом все резко изменилось в отношении к Рихтеру советских властей. Практически одновременно с началом его громкой зарубежной славы началось его официальное признание в СССР – и какое! Гастроли, лучшие залы, фильмы. Звания и награды – как у Гилельса. Хвалебные рецензии – и зарубежные, как у Гилельса, и внутренние, несравненно более благополучные, чем у Гилельса. Ни слова критики нигде. Огромные, удобные апартаменты. Теперь уже Гилельса, теснящегося в одной относительно небольшой квартире с семьей замужней дочери-пианистки (два пианиста в одной квартире и маленький ребенок!), можно было называть бедствующим. Но об этом никто нигде не писал. А у него самого только однажды при посторонних вырвалась жалоба, которую донес до нас Франц Мор.

В упоминавшейся книге Ф. Мора есть такой эпизод: «Когда мы приехали домой, Эмиль воскликнул: “Франц, у вас красивый дом. А сколько семей здесь живут?” Я ответил: “Сколько семей? Только наша”. (Я должен уточнить, что мы живем в хорошем скромном доме для одной семьи, никаких излишеств.) Для Гилельса это было слишком! Он не мог себе представить, что настройщик и его семья могут жить в доме одни. “В России это невозможно! Вы знаете, я живу на улице Горького в Москве, но у меня крошечная квартирка. Всего две с половиной комнаты для моей жены, меня и моей дочери. Моя дочь совсем недавно родила, и поэтому теперь у нас дома очень людно”».

Мы знаем по многочисленным примерам из советской истории, что деятели культуры, пользовавшиеся покровительством сверху, никогда не испытывали подобных проблем. У Гилельса, по крайней мере, в последнее двадцатилетие его жизни, таких покровителей не было.

То, что у Рихтера в советский период были покровители в самых верхах, – несомненно, иначе все, что имел Рихтер при советской власти, объективно было бы невозможно. Во всяком случае, какими бы причинами ни вызывалось это покровительство, оно, возможно, сохранило для слушателей Рихтера.

Написав это, предвижу гневные возражения: какие покровители? Где доказательства?

Их много, приведу для примера одно – которое «не вырубишь топором». Возьмем в руки грандиозный Советский энциклопедический словарь, издание 1983 года («зрелый, развитой социализм»), в котором на 1600 страницах мельчайшим шрифтом изложено представление зрелой советской идеологии обо всей мировой науке и культуре. В огромной редколлегии – сплошь члены ЦК КПСС, академики – авторы учебников по марксизму. И взгляд «Словаря» на не очень угодных советской идеологии деятелей искусства, конечно, пристрастный, необъективный. Г.Г. Нейгауза там, например, нет вовсе, как и М.Л. Ростроповича с Г.П. Вишневской (хотя, скажем, есть большая статья о М. Магомаеве).

О Софроницком – две с половиной строчки, безо всяких оценок: только даты, звания (заслуженный деятель искусств, профессор), гос. премия. О Горовице сказано, что это «американский пианист, представитель романтического стиля исполнения». Артур Рубинштейн «прославился исполнением произведений Шопена». Все.

Открываем страницы 303 и 1125: Гилельс Эмиль Григ. (р. 1916) и Рихтер Свят. Теофилович (р. 1915). Внешне все, как под копирку: совершенно одинаковые звания и премии. У Гилельса еще два факта, которых нет у Рихтера: член КПСС с 1942 г. и профессор Московской консерватории.

И у обоих – одна строчка, характеризующая их «вес»: Гилельс – «Крупный представитель советской пианистической школы», Рихтер – «Один из крупнейших пианистов 20 века».

Как сказали бы на родине Эмиля Григорьевича, в Одессе, почувствуйте разницу! Мало того, что «20 век» и «советская пианистическая школа» – понятия не только разнокалиберные, но и вообще нерядоположенные. Так ведь про Гилельса можно было написать хотя бы «крупнейший советский пианист» – нет. Просто «представитель», т.е. нечто вторичное. Даже суффикс «-ейш-» пожалели. Вообще «крупных представителей» можно не менее тридцати назвать, не задумываясь. По отношению к Гилельсу это оскорбление, и нанесено оно при его жизни, в глубоко советском 1983 году.

Подобное же отмечено Г.Б. Гордоном: в именном указателе А. Парина к книге Дж. Мура «Певец и аккомпаниатор», вышедшей на русском языке в 1987 г., Рихтер назван «одним из величайших пианистов ХХ в.», там же Гилельс – «профессор Московской консерватории»56. Смею предположить, что потому и оказалось возможным в этом указателе, как наверняка во многих иных музыкально-справочных материалах, писать такое, что дано было высочайшее на то разрешение самым официальным, утвержденным свыше советским справочником и, возможно, другими источниками высшего государственного уровня.

Сделать это, установить такие ранги в «Советском энциклопедическом словаре», можно было не только с ведома, но исключительно по прямому распоряжению очень крупного лица (лиц) в советской партийно-государственной иерархии.

Приведу еще выдержку из очерка А. Ингера «Пианистка Мария Гринберг», из которой видно, что содержание рецензий о пианистах и ранжирование их величины в СССР тщательно курировались сверху. В очерке рассказывается о замечательной пианистке Марии Гринберг, всю жизнь находившейся под негласным запретом в СССР: ее выступления ограничивали, почти не выпускали ее за рубеж; причина тому была чисто идеологическая – она имела неосторожность выйти замуж за иностранца, деятеля Коминтерна, впоследствии репрессированного. А. Ингер, в частности, пишет: «Можно, конечно, задаться вопросом: а почему, собственно, Мария Израилевна так болезненно переживала невозможность играть за границей? …Постоянно читая восторженные рецензии на концерты Рихтера, где критики уже и не пытались конкретно анализировать исполнение программы, того, что в ней было более убедительно, а просто захлебывались и соревновались друг с другом в самых немыслимых похвалах и уподоблениях, пианистка… жаждала услышать на свой счет непредвзятое суждение о своем искусстве в странах, где нет официально установленной табели о рангах, и публика, как и критика, не испытывает давления мифа, оказывающего гипнотизирующее воздействие, где можно безбоязненно высказать свое мнение, даже если оно расходится с общепринятым (курсив мой. – Е.Ф.)»57.

Из данного отрывка видно, что не один Гилельс стал жертвой «официально установленной табели о рангах»; просто его случай наиболее острый, во-первых, потому, что он наиболее крупная по музыкантскому масштабу из таких жертв; а во-вторых, потому что если в отношении М. Гринберг хотя бы всегда было ясно, что ее при советской власти «зажимали», то Гилельса оболгали дважды – как пианиста и как человека, приписав ему еще особое благоволение со стороны коммунистического руководства в СССР. Из приведенной цитаты в очередной раз видно, что таким особым благоволением, с запретом на критику, с соревнованием угодливых рецензентов в «немыслимых похвалах и уподоблениях» пользовался не Э.Г. Гилельс, а С.Т. Рихтер.

И поэтому не надо говорить, что Гилельс был придворным советским пианистом, а Рихтер всю жизнь был вынужден сопротивляться. Надо говорить и писать правду: Гилельса власть поддерживала в молодости, но потом, большую часть его творческой жизни, она к нему отнюдь не благоволила. И главное: то, чего Гилельс добился как музыкант, никоим образом не связано с поддержкой властей. Он всего добился сам, своим искусством, а в последний период жизни ему просто очень мешали. В сохранившихся видеозаписях поздних концертов Гилельса нельзя не ощутить глубокого трагизма, исходящего и от его интерпретаций, и даже внешнего, от его лица и фигуры – по-прежнему исполненных гордости, но несущих несомненный отпечаток страдания.