Департамент налоговой полиции
- -
- 100%
- +
Со всего Союза собиралось сто офицеров и прапорщиков для специальной разведывательно-диверсионной роты. Предполагалось освободить их от дежурств, нарядов, а главное – от солдат, потребовав взамен одного – умения добраться в любую указанную на карте точку и выполнять те задачи, которые ставились начальством.
Бориса для этой роты отыскали в пещерах Казахстана. Ровно год, день в день, водил он разведгруппы «на ту сторону». Кто их формировал, были ли это офицеры военной разведки или кагебешники, уходили ли они по подземным лабиринтам в Афганистан или Иран – про то не спрашивалорь. Знал он только, что подземные галереи, протянувшиеся на десятки и сотни километров, обнаружились совершенно случайно, когда стройбат тянул с Волги водовод к Байконуру. И вот однажды на глазах у всех за считанные секунды провалился и ушел под землю экскаватор. Заглянув в провал, обнаружили карстовую пещеру, слишком близко вышедшую к поверхности земли, тонкий слой которой не выдержал тяжести машины.
– Когда-то здесь плескалась нефть, – высказали предположение срочно вызванные из Москвы геологи.
Спустившиеся в пещеры спелеологи обнаружили, кроме множества драгоценных камней и обширнейшей сети галерей, уходящих в соседние страны, и недавние следы пребывания людей – остатки пищи, золу от костров. После этого за дело взялся КГБ. Стройбат расформировали, взяв с солдат строжайшие расписки, водовод пустили по другому пути, а место провала оцепили и сделали секретнейшим государственным объектом.
Тогда тоже стали искать среди разведчиков людей, хоть каким-то образом знакомых со спелеологией. Поиски усилились, когда первую уходившую «на ту сторону» разведгруппу накрыл обвал: слишком громко заговорили, нарушив подземное равновесие. Вышли – не могли не выйти – и на Бориса: в самом начале службы в ГРУ ему довелось полазить по московскому подземелью, вычерчивая схему подземных коммуникаций вблизи Кремля.
И вот, когда пещеры стали родным домом со знакомыми углами, пришла первая непонятная команда: все галереи взорвать. Завалить так, чтобы невозможно было добраться к тайным тропам. Кому это было выгодно, до ума капитана Соломатина не доходило. Впрочем, если смотреть, как политики угождали всем, кроме собственного народа, в этот ряд продажи национальных интересов вполне вписывалось и такое.
Но профессионал остается профессионалом, даже если и уничтожается его дело. В создаваемую под Минском разведроту собирали всевозможнейших спецов – водолазов, спелеологов, знатоков тайги и тундры, парашютистов и дельтапланеристов. Кстати, на дельтапланы, которые завезли в учебный центр чуть ли не для каждого разведчика, и была сделана основная ставка.
Но это было чуть позже, когда кандидаты в спецразведку прошли жесточайший отбор. Не было ни тестов, ни звонков по знакомству, ни чьих-то рекомендаций. Прибывших на конкурс построили на берегу Двины, намерили каждому по карте двести пятьдесят километров бездорожья с форсированием пяти рек и, кто в чем был, отправили в путь. А следом через два часа застоявшимися борзыми пустили группы захвата.
Кто из кандидатов добрался незамеченным и непойманным в указанные на карте точки к вечеру пятого дня, тот и остался в «Марьиной горке».
Борис тоже дошел и получил в распоряжение дельтаплан с бледно-серыми перепончатыми крыльями, особо неприметными как при ночных, так и при дневных перелетах. Ему, вырвавшемуся из подземелья, летать в небе было особенно в охотку, и, освоив технику полета за несколько тренировок, Борис вскоре оказался среди тех, кому разрешали полетать над ночной Беларусью просто в свое удовольствие, а не только ради тренировок. Однажды он пролетел все те двести пятьдесят километров, которые когда-то прошагал, участвуя в разведконкурсе…
Кажется, это был последний полет. Договор в Беловежской пуще разметал не только народы, но и армию. Как ни крепилась спецрота, но треснула и она. Руководимая лично из Москвы, из Главного разведуправления, она первой потеряла управление, оказавшись в другом государстве.
Затем эмиссары из Киева переманили некоторых украинцев, наобещав золотые горы и высокие должности. Уехати казахи и узбеки. Рота таяла. Последними написали рапорты офицеры, не имевшие в Беларуси квартир. В учебных классах остались только дельтапланы со сложенными крыльями. Вся некогда великая держава оказалась с подрубленными крыльями…
В Москве Бориса и таких же, как он, самостоятельных возвращенцев на родину тоже особо не ждали. Генералитет, частью погрязший в сплетнях и интригах, больше заботился о выделении престижных квартир и земельных участков под дачи, чем судьбами дивизий и армий, выбрасываемых из стран ближнего зарубежья в голые поля. А что до офицеров, возвращающихся в Россию самостоятельно, так до них никому дела не было вообще: разбирайтесь как хотите, не путайтесь под ногами. Ни при одном военном министре не было в армии такого наплевательского отношения к офицерам, как при Грачеве.
Единственное, где можно было еще получить должность, – это поехать в какую-нибудь «горячую точку». Не успел Борис заикнуться об этом, как ему предложили:
– Таджикистан. На три месяца. День за три. Два оклада.
Опасаясь, что этого недостаточно для того, чтобы подставлять голову под пули, нажали на основное:
– Плюс комната в общежитии.
Крыша над головой – это было уже существенно для человека, живущего с солдатами в казарме.
– Согласен.
Таджикистан полыхал сильнее и дольше всех бывших союзных республик. Россия рвалась на части, вернее, рвалось на части Министерство иностранных дел. Не приемля режим, оставшийся там у власти после распада Союза, и в то же время понимая, что Таджикистан нужен как защита «подбрюшья» России, мидовцы дергались, не умея и не желая подчинить свои личные пристрастия стратегическим интересам страны. Собственно, это и провоцировало в какой-то степени войну в Таджикистане, где оппозиция прекрасно чувствовала колебания московских властей.
Борису, чтобы понять это, потребовалось полтора месяца проползать под непонятно чьими пулями. Еще полтора протянул, стараясь не брать в руки оружие. После трех месяцев никаких контрактов больше не подписывал и вернулся к тому, с чего начал, – к ожиданию.
Пробыв за штатом более полугода, перестав получать зарплату, Борис стал всерьез подумывать об увольнении из армии. В коммерческие структуры не влекло, он был государственником до мозга костей. Но, видать, терпеливых судьба милует: однажды в метро он столкнулся с одним из тех, кого водил под землей «на ту сторону». И не просто столкнулся, а оказался прижатым к нему людским потоком на станции «Кузнецкий мост». Пока ехали до «Пушкинской», вспомнили друг друга, заулыбались. В знак окончательного подтверждения попутчик потрогал свою поясницу: тогда, при переходе, он не смог скрыть боли от радикулита, и Борис, по совету спелеологов носивший эластичный пояс, молча снял его и протянул разведчику. Тот вначале отнекивался, но боль, видимо, допекла, и он принял подарок.
Ни имени, ни звания, ни тем более должности его по тем временам Борис не знал, но на этот раз незнакомый знакомец представился уже в новом качестве: начальник оперативного управления Департамента налоговой полиции. Он спешил на какое-то совещание, но, увидев, как на традиционное «Как дела?» Борис безнадежно махнул рукой, приказал позвонить ему на следующий день.
Мало веря в московские обещания, Борис, хотя и не на следующий день, все же набрал номер Серафима Григорьевича.
– Пойдешь командиром группы в физзащиту? – сразу спросил тот.
– Пойду, – тут же согласился и Борис, понятия не имея, что это из себя представляет. Но набор таких слов, как «командир», «группа», «физзащита», на него, всю жизнь проведшего в погонах, подействовал магически.
– Тогда через два часа быть на беседе. Записывай адрес.
Вскоре полковник водил Бориса по кабинетам уже как сотрудника налоговой полиции. Из всего свалившегося на него в эти дни Соломатин отметил два момента: Люду, плечом вытирающую подбородок, и фразу Моржаретова около погибшего коммерсанта: «Людей убивает нефть».
Новая страница в его биографии во многом была совершенно неожиданна, но перевернулась она, как ни крути, тоже отнюдь не случайно.
7
Но если кто и воспринял перевод в налоговую полицию как выдвижение или неожиданную удачу, то Вараха расценил подобное изменение в своей судьбе как свое «задвижение».
Если быть до конца откровенным перед самим собой, то он ожидал совсем иного расклада. Должно было идти в зачет то, что в свое время, пусть и на волне перестройки, он одним из первых поднял свой голос против методов работы родного КГБ. Именно он после провала ГКЧП поддержал инициаторов создания общественной комиссии по проверке деятельности госбезопасности против диссидентов в СССР и внедрения осведомителей в церковную среду. Он настаивал на переаттестации высшего офицерского состава и первым предложил свою кандидатуру для работы в ней. Был даже какой-то период, когда перед ним стояли навытяжку генералы и что-то мямлили насчет очереди на жилье и про оставшиеся до пенсии годы. К нему записывались на интервью корреспонденты, его приглашали на всякие открытия и закрытия, презентации и встречи. Казалось, сама птица Феникс оставила ему на удачу не то что перышко – целый хвост. Вот что значит – вовремя уловить, куда дует ветер, и не побояться встать тогда, когда другие еше раздумывают.
Самым неприятным моментом оказалось, как ни прискорбно, объяснение с сыном.
– Ты учил меня быть честным. А сам? Сколько раз ты будешь менять свои убеждения и присяги?
Он никогда не стеснялся в выборе выражений, а сейчас, когда в отличие от отца больше тяготел к национально-патриотическому движению, мог позволить себе и такой тон.
Вараха же пришел к демократическим взглядам сам. Внутри себя. Он не делился своими сомнениями, поисками истины в кругу семьи – работа в КГБ приучила молчать. И незаметно получилось: он уже остановился, а сын продолжал идти старой дорогой, на которую он же его и поставил. Хотя должно было вроде получиться наоборот.
Но, к сожалению, время сработало против демократического обновления КГБ. Пока они в комиссии, не поднимая головы, рылись в делах и строили планы реорганизации органов, случилось то, что, видимо, и должно было случиться: общественный интерес к их работе постепенно угас и комиссию в один прекрасный день без объяснения причин прикрыли. В недоумении оглядевшись вокруг, члены комиссии обнаружили, что все приличные места и должности заняты теми, кто отсиживался в сторонке и выжидал удобного момента.
Не в первые дни его политической активности, когда на Григория, чуть ли не единственного откровенного демократа в КГБ, ходили смотреть из других отделов, а именно в день расформирования комиссии ему стало жутковато: а что дальше? Ведь, кроме троекратной смены названия КГБ, мало что изменилось в комплексе на Лубянке. Подумаешь, удалось отправить на пенсию некоторых наиболее одиозных генералов. Кого-то спровоцировали – не без того, – чтобы сами написали рапорт на увольнение. Но разве планировалась такая мелочь!
А тут еще откровенные усмешки сына, словно назло ему начавшему демонстративно ходить на все оппозиционные митинги. Металась между ними жена, пытаясь примирить и сгладить острые углы в их отношениях.
В лучшем положении оказались те, кто вовремя увидел отправляющийся поезд и запрыгнул в последний вагон, перейдя в другие многочисленные комиссии. А еще вернее – в растущие на глазах всевозможные структуры при президенте и якобы для облегчения работы президента. Вот это была крыша, вот это была лафа!
Однако Вараха принципиально не стал никуда «перетекать». Он и себя убедил, и старался показать в первую очередь сыну, что сделал свой выбор по убеждению. И хотя, как всякий военный, он с уважением относился к своей служебной карьере, столь же принципиально он решил остаться в своем ведомстве – без почестей, наград, должностей и, что уже самое страшное, без поддержки и внимания вчерашних соратников, вырвавшихся вперед и забывших о тех, кто остался позади. Он вдруг увидел, что оставшихся слишком много. И именно более дружны и ответственны друг перед другом оказались те, кого они просеивали через сито комиссии. Он спиной чувствовал их презрение к себе, он готов был поклясться, что, не дрожи они за свои шкуры и за оставшиеся кресла, они уже давно растоптали бы его.
И тогда он, мальчишка, решил назло им никуда не уходить. Сидеть занозой, бельмом на глазу: а что вы со мной сделаете? Вы ведь не знаете, какие у меня связи остались!
Сделали. Налоговым полицейским.
Во что после этого можно было верить? Глядя иногда по телевизору на бывших соратников по комиссии, продолжающих оставаться на острие событий и дающих интервью, или, что еще обиднее, узнавая во властных структурах тех, кого они в комиссии хотели убрать из органов, особенно в первые дни он готов был рычать от злобы и бессилия. Неужели все зря? Неужели правы оказались те, кто советовал не высовываться и предупреждал: когда сдают своих, это не прощается. Какими бы гуманными ни казались мотивы. Но зачем тогда нужно было демократам поднимать столько народищу на преобразования? Чтобы те поломали свои судьбы, а их масса была выдана за массовый отход от коммунистических догм?
Перейдя в налоговую полицию, он словно отсек свое романтическое увлечение демократией. И плюнул на карьеру, занявшись только собой, семьей и выгуливанием по вечерам единственной безучастной к политике Феи – серебристого пуделька, ласкового и отзывчивого ко всем окружающим. Заговорил о возможной женитьбе сразу после окончания университета сын, и головной болью стал вопрос, где жить молодоженам. Разменивать свою двухкомнатную после десяти лет собственного мытарства по углам совсем не грело, и цель в жизни могла стать именно земной и житейской – попытаться собрать денег на квартиру.
Загорелись, собрали, что уже было, с получки стали покупать по сто, десять, двадцать долларов – сколько позволял излишек. Но при подсчете с женой, как быстро такими темпами они смогут обеспечить сына и собственную спокойную старость, не хватало не то что пальцев на руках, а и календаря до двухтысячного года.
– А может, начальником отдела все-таки поставят? – надеялась жена.
Начальник отдела – это почти на двадцать процентов больше оклад и всякие премиальные. Начальник отдела – это, в конечном итоге, вызов судьбе, выбросившей его на обочину. Еще не те годы, чтобы зарываться в пенсионный песок.
И вновь задумался о должностях Вараха, благо, что у них в отделе уже полгода пустовало кресло начальника. Его, пришедшего в отдел первым, по инерции считали исполняющим обязанности начальника, но дальше «и.о.» дело не продвигалось. Моржаретов не заводил на эту тему даже разговоров – то ли боясь оказаться обязанным, то ли не желая раскрывать какие-то планы в отношении другой кандидатуры.
Противно было лебезить, тем более когда в августовских событиях хлебнул приятных и живительных глотков власти, но стал Вараха замечать за собой, что улыбается начальнику там, где можно и не улыбаться. Что откровенно заискивает и дает понять: готов работать, только допустите. И, что самое главное, замечая за собой это, не одергивал себя, не стыдился себя суетного и мельтешащего. Реже стал вспоминать и свою августовскую доблесть, словно этим стирал не только свою память, но и память других. Больше того, когда в октябре 93-го чаша весов вновь, хоть и с помощью танков, качнулась в сторону Ельцина и можно было опять как-то проявиться, попытаться войти еще раз в ту же реку, где уже был, он тем не менее не поспешил засвидетельствовать свое восхищение разгоном Верховного Совета. Что-то остановило: не лезь, опять останешься в дураках. А может, приходило понимание, что государственным людям и в самом деле нечего лезть в политику: сиди и делай свое дело?
Так что земное и семейное превысило общее и политическое. Оставалось только исправить ошибку августа, войти в русло назначений. А там и попытаться устроить в департамент сына, благо, что создали жилищную комиссию, а раз есть жилкомиссия – значит, будут и квартиры. Конечно, здесь начнут учитывать, кто ты – начальник отдела или просто ведущий специалист…
Но в один из дней, когда в таких раздумьях сидел он над очередными сводками, раздался телефонный звонок. В департаменте не хватало не только столов и стульев, но и телефонных номеров – один на весь отдел считался за счастье. Так что если кто-то не ждал конкретного звонка в конкретное время, трубку поднимал или он, числящийся начальником, или Людмила.
На этот раз никто не поднял голову, и Вараха дотянулся до трубки сам.
– Мне Григория Ивановича, – попросил незнакомый голос.
– Я вас слушаю.
– Григорий Иванович, у меня есть информация, которая вас заинтересует, – предложил собеседник. И боясь, что его отправят с таким предложением к дежурному, уточнил, налегая на каждое слово: – Очень заинтересует. Лично вас. Я жду вас у выхода.
Короткие гудки. В том, что информацию на тех или иных коммерсантов приносят их конкуренты, ничего удивительного не было: шло первоначальное накопление капитала и ни о каких джентльменских отношениях между ними не могло идти и речи. Поэтому звонок не явился чем-то из ряда вон выходящим, если бы не два момента: говоривший подчеркнул личную заинтересованность Варахи и позвонил в самом деле не дежурному, который принимает подобную информацию, а ему. И судя по тому, что положил трубку, не дослушав ответа, – еще и в уверенности, что встреча состоится.
Набрав несколько строк на компьютере, Вараха все же решил выйти. На то он и оперативник, чтобы влезать во всякие ситуации. А вдруг сейчас он получит такие сведения, что заставит всех ахнуть…
У входа никого не оказалось, но от посольства Беларуси, расположенного напротив, ему махнули рукой от припаркованной машины:
– Григорий Иванович!
Парень был незнаком, машина тем более, и Вараха задумался: идти ли? Но словно специально вечно запруженная Маросейка на миг очистилась от машин, открывая ему дорогу, и он перешел ее. Парень, ничего не объясняя, включил перед ним диктофон, из которого без паузы, видимо, со специально подготовленного места раздалось:
– И теперь о Варахе…
Это был голос Моржаретова. Григорий непроизвольно подался ближе к диктофону, но парень выключил его и с улыбкой пригласил в машину:
– Я думаю, вам будет небезынтересно узнать, что думает о вас начальство.
В автомобиле сидел водитель, но и тот вылез из него, оставляя Вараху одного. Григорий понял, что сейчас он услышит о себе настолько неприятные слова, что, щадя его самолюбие, неожиданные гости оставляют его наедине с диктофоном. Кто же они такие и откуда у них запись? И что говорит начальник о нем? Кому говорит?
Торопясь, Вараха нажал на клавишу пуска. Моржаретов охотно продолжил:
– Я не кровожаден, но, извините, я видел, как он упивался властью в 1991 году. Достаточно было посмотреть, как он разговаривал с людьми, уже ходившими под пулями, когда он еще титьку сосал. Они не виноваты, что остались верны своим идеалам. Их за это нужно или уважать, или жалеть. Но ни в коем случае не издеваться над ними.
Возникла пауза, и когда Григорий подумал, что запись закончилась, Моржаретов продолжил:
– Да, сейчас он как будто другой, вроде начинает думать о работе, а не о политике. Но я никогда не смогу быть уверенным в нем до конца. И никогда не напишу рапорт на его представление.
Вновь образовалась пауза, и только теперь стало ясно, что обладатель записи специально стер голос собеседника.
– С ним можно работать, но, если уберете, я не стану возражать.
Хозяева машины курили в двух шагах, обсуждая рекламные вывески.
– На его месте я радовался бы тому, что вообще служит. И прятал бы глаза от тех, кто знает о его прошлом.
Прятать глаза? Он – прятать глаза? И радоваться, что вообще служит? Да попался бы ему Моржаретов в тот момент, когда работала комиссия, посмотрел бы, где оказался бы сам…
Дальше, как ни вслушивался и сколько ни ждал продолжения Вараха, крутилась только пустая кассета. Да и гости, обсудив вывески и докурив сигареты, подошли к машине. Григорий отдал им диктофон и, ни слова не сказав, сошел с тротуара. Однако машины вновь шли непрерывным потоком, словно отсекая его от департамента, и он несколько минут стоял под пристальными взглядами нежданных визитеров.
– Мы завтра вам позвоним, – сказали они перед тем, как Григорий прошмыгнул в секундную брешь между машинами.
«Перевод с итальянского.
Департамент налоговой полиции.
Москва,Россия.Директору ДНП РФ.
Конфиденциально.
Уведомляем Вас, что Финансовой гвардией Италии не проводятся проверки «веером». Необходимо указать конкретный счет в конкретном банке, а также причины, вызвавшие Ваш интерес. Если в ходе проверки будут выявлены материалы, подтверждающие криминальную деятельность в ущерб Италии, мы представим Вам сообщение по данному вопросу.
Дивизионный генерал – инспектор Главного командования
Финансовой гвардии Италии. Рим»
«Департамент налоговой полиции России.
Через представителя ГДН в России.
Г-ну Директору.
Конфиденциально.
Благодарим за заявление о подозрениях в отношении клиента указанной Вами фирмы. Служба «ТРАКФИН», как Вы знаете, является информационно-аналитической, проводящей только экспертные оценки финансовых операций, и самостоятельных расследований не ведет. Однако, как удалось установить, владелец указанной Вами фирмы полученные криминальным путем средства обращал в игровые жетоны крупнейших казино, которые спустя некоторое время обменивал на уже «отмытые» наличные.
Директор Генеральной дирекции налогов Франции»
«ДНП РФ Москва. На Ваш запрос №…
Готовы сообщить, что интересующий Вас гражданин России закрыл валютный счет ровно два месяца назад. В то же время наше обязательство хранить в течение пяти лет все финансовые документы позволяет установить личность клиента и все проводимые по счету операции.
Просили бы Вас выслать нам дополнительный материал, подтверждающий его криминальную деятельность в ущерб интересам Германии, и направить официальным путем в наш адрес.
С уважением
Руководитель налогового розыска г. Эрфурт»
8
Как хотелось думать Борису, судьба не случайно свела его не только с Моржаретовым, но и с Людой. По крайней мере делопроизводитель оперативного управления вспоминалась ему настолько часто, что он по делу и без дела сбегал со своего десятого этажа на четвертый в надежде застать ее. Наверное, это выглядело уже столь откровенно, что однажды Вараха, увидев его, даже не отрываясь от бумаг, сообщил:
– Людмилы нет.
Последнее время он выглядел довольно сумрачным. Борис даже подумал, что это каким-то образом связано с его повышенным вниманием к Людмиле. Что Григорий, может, сам неравнодушен к своему делопроизводителю, но, как безошибочно лицом улавливается в жаркую погоду любое дуновение ветерка, так и он своим обостренным вниманием к Люде почувствовал: нет, отсюда холодом не веет.
Прояснение внес Моржаретов. Борис старался лишний раз не маячить у него перед глазами, но, уж когда сталкивался с ним в коридоре, полковник, задерживая его, приказывал:
– Стой! Что плохого в жизни?
– Доллар подорожал.
– Тебя это волнует?
– Нет. Просто привыкаю к новой терминологии.
– Тогда говори: нам понизили зарплату, это будет точнее и ближе к жизни. Владимир Сергеевич, мои соболезнования по поводу окончания отпуска. Зиночка, ты, как всегда, прекрасна, – раскланялся он на две стороны. – Так, что еще плохого?
– К галстуку не могу привыкнуть. Это что, обязательный атрибут?
– Более чем. Сотрудники спецслужб всех стран мира всегда при галстуках. Если в стране нужно поймать шпиона, ночью идут по гостиницам и поднимают тех, у кого галстук висит на спинке стула. Если к тому же на нем не развязан узел, то шпион обязательно советский: мы никогда не могли их правильно завязывать. Еще проблемы?
– Да у меня вроде нет. А вот Вараха мрачен.
Сказал не потому, что был искренне озабочен состоянием Григория, а просто тот был среди тех немногих, кого Борис знал в департаменте. Не о Людмиле же говорить. Хотя этого как раз больше всего и хочется.
– А-а, Вараха… – протянул Серафим Григорьевич. – У тебя сколько минут имеется в запасе?
– Пять.
– У меня – три. Поэтому в кабинет не приглашаю, отойдем здесь в сторонку. Коля, привет! А Вараха… Понимаешь, коллегия не утвердила его в должности начальника отдела. Вернее, я отказался писать на него представление. А у него уже срок получать полковника. Сережа, найди, пожалуйста, моего водителя: выезд через десять минут. Гриша хороший оперативник, но имеет некоторые штрихи в своей биографии, которые мне очень несимпатичны. И которые, в свою очередь, появились у него по причине болезненной самовлюбленности. Это порой мешает ему в службе, что, в свою очередь, не осталось незамеченным. Все. До встречи.