Федор Метлицкий. Распад, роман

— Нет денег на рекламу.

— Как нет? Надо тратить…

— Из чего?

— Зарабатывать надо по-крупному, а для этого не надо скупиться.

Новенькие взялись за работу энергично. Павел решился — открыл им дорогу к самостоятельности, поручил экономические вопросы. Как хорошо сбросить с себя часть ноши! И лелеял мысль: такие крутые могут добыть финансирование, легче договорятся и с мафией.

На летучке решил поговорить с сослуживцами начистоту.

На счету денег оставалось на три месяца: на минимальную зарплату, аренду, хозрасходы. Вдруг осознал, что за неуплату аренды могут выбросить на улицу, и превратимся в бомжей. Что будет с людьми? Как они восприняли понижение зарплаты, перед самым его отъездом? Может быть, в их семьях начался голод? Во всяком случае, тяжелые ссоры. Но что делать, если нет денег, и вся надежда на чудо — небывалый проект, в который они верят и потому не разбегаются.

У Павла привычка к системе, экономии — во всем. После многих провалов и обманов из-за его доверчивости выработалась, окостенела способность к железной финансовой дисциплине. Расходовать точно по смете, учитывающей все, даже непредвиденные обстоятельства — вопрос элементарной выживаемости организации. Кто пришел отхватить и поделить — пропал. Именно эта тайна сметы не давалась наемным сотрудникам.

Он жалел сослуживцев, до сих пор старался повышать зарплату, независимо от рабочего вклада. Им ведь надо жить, и не впроголодь. А это размывало его волю руководителя. Но что делать? Как платить премию (зарплата — уж бог с ним, это сакрально!) — эквивалент результата труда, если не нацелены на результат?

Хотелось, чтобы они поняли, что организация в провале временно, и успех приходит, когда чувствуешь смысл Дела. Бывало, после работы провожал их домой через кладбище рядом. «Кладбища — это не для мертвых, взгляните на надписи: это безутешность любви. Вы должны осязать начало и конец, — обязывал ворчавших. — Не пойдете — лишу премии». И они исправно ходили между крестами.

Пришел и невозмутимый Макс, специалист по сертификации. Он высокомерно не желал сидеть на работе «от» и «до», считая, что «профи» должен быть свободным художником. На нем Павел шлифовал новый распорядок — телекомьютинг, то есть работу сотрудников на дому с общением через электронную почту, телефон и факс, — на свою голову, ибо его работу, которую тот называл технической, приходилось делать ему и остальным.

Макс выделялся подлинным профессионализмом среди приходивших в Фонд экспертов — изворотливых докторов и кандидатов наук из исчезнувших институтов, не отвечающих ни за что. Они по наитию бросались в работу с уверенностью распирающего их опыта в написании диссертаций. И спрашивали: «Вам как рекомендовать — положительно или отрицательно?» Профи — это умение уверенно вывернуться, своеобразная честность, превращающая сомнения в уверенность «с потолка». Павел прощал их: и сам уверенный недоучка, поднаторевший в практике. Но все-таки он учился.

— Начинай свою болтологию, — нетерпеливо сказал Пеньков, запанибрата на правах зама.

Павел рассказывал о командировке: в провинции наши дела не идут. Надо очень хорошо думать, как ее завоевать, нужен «мозговой штурм». Предложил всем сотрудникам обдумать все тонкости ее завоевания.

Они молчат, только переглядываются.

Печенев возразил:

— Там большие возможности. Я приобрел много связей.

Павел поморщился.

— Для кого? Для себя?

— Вы что? Всякую кроху несу домой — в Фонд!

Корольков положил на стол какие-то листки. Павел обрадовался.

— Где деньги? — огорошил тот. — Вот, за год мы заработали столько-то.

Оказывается, это тайно составленная им смета. Как обычно у сотрудников, забыл про расходы. По странной аберрации зрения видят только приход, а львиная доля расходов из него как-то не воспринимается.

Павел не скрывал бюджета, хотя открывать его — вообще опасно. В условиях, когда зарплата подсчитывается всем существом и мгновенно прячется в неведомые тайники, словно ее и не выдавали, — обнажение бюджета организации бывает равносильно развалу. Однако здесь интимный, сакральный момент и для руководителя, от которого полностью зависят сотрудники. Оставленный наедине со своей совестью и бюджетом, он может проявить благородство или своекорыстие, отдать все на благо организации и сотрудников, или оставить им крохи. Как удерживать бюджет, скрывая его, чтобы не разбежались.

Денежные расчеты — самое больное и взрывоопасное чувствилище, и каждый считает, что обделен. Никому не угодишь, и станешь врагом всем.

— Ваша самодельная смета не верна. Есть прозрачные отчеты, бухгалтер, ревизионная комиссия.

Они видят за руководителем нечто большее, мешок за спиной, откуда черпает деньги, сколько надо. А их, ведь, несколько человек, за ними — никого, кроме руководителя и его «интеллектуальной собственности». Жена тоже хочет «нормальной» зарплаты, хотя знает, что денег мало. Павла всегда поражает, когда она в ответ говорит: «Заработай!». У него в душе пожар злобы. Его максимум определялся расчетом всего бюджета хотя бы на полгода, необходимостью платить сотрудникам не вызывая обиды ближних (вообще-то желательно платить примерно одинаково — для спокойствия в ревнивом коллективе, для стимула же надо доплачивать каждому тайно, в конверте, чтобы не возбуждать алчущий коллектив). Да, я скуп, рассуждал Павел, когда нет ни шиша. Но тем, кто возмещает зарплату доходом или, пусть косвенно, облегчает его ношу, он щедр как нищий, даже порой безудержно, готов отдать свою зарплату. В результате зарабатывал ненамного больше, чем они, стыдясь брать то, что ему положено. В этом и его слабость — обводят вокруг пальца, обманывается. Но такие люди, умеющие понимать его и пределы бюджета, сами удерживают его от крайностей. Правда, их мало, возможно, единственная — жена.

— Когда надо спасать организацию, руководитель отдает свою зарплату, — холодно добавляет Печенев.

Павел ловит ртом воздух, не находя слов, — в нем поднимается бешенство. Значит, чтобы повысить им зарплату, начальник должен отдавать свою! Не лишен романтизма — только в выгодную для себя сторону. Это было такое же бешенство, как во время их «хождения в народ», когда в «глубинке», расстался с ним после скандала. Узнал, что тот покусился на кривоватую дочь хозяйки, у которой они жили. - Вон отсюда! — кричала хозяйка. — Немедленно убирайтесь! На улицу они вышли с вещами. В Павле кипела злость (вот оно — подлинное!), а тот, с красным лицом, молчал.

Дора сурово поджимает губы. Как всегда, обманчиво спокойна и энергична, и может шокировать прямотой, если сейчас выскажется. Юнец внутри Павла заранее пугается ее беспощадности.

Домохозяйка, востроносая, с ласково-певучим вкрадчивым голосом, неожиданно сорвалась в визг:

— Денег не хватает на лекарства! У меня отец болен.

Взывает, словно к неиссякаемому источнику, немилосердному, но могущему уступить. Она одевается бедно, готовая притвориться нищенкой, чтобы не замечали, не трогали. Живет с дочерью (пьющий муж бросил их) в блочном «рабочем» доме, закрывшись на своем втором этаже от страха ограбления железными дверями-решетками на лестничной клетке, решетками на всех окнах. Только там, внутри своего рая, счастлива по-настоящему.

— Возвращаю больничные! — гордо сказала Ундина. — Я болела, не работала. Может быть, что-то сэкономите.

— Не наше дело, что в Фонде мало денег!

Павел обмяк. Может быть, люди все понимают, но не могут смириться с нищетой?

Пеньков осторожно сказал:

— А что ты хочешь? Жить-то надо.

Он всячески показывает, как перерабатывает, больной, держащийся на одних таблетках, а сейчас лекарства стоят бешеные деньги. Это его способ существования в коллективе.

— Ничто так не отрезвляет, как смета, — сказал, как отрубил, Макс. Неизменно действует успокаивающе.

Павел, всегда прятавший детские страхи, чтобы не попадать впросак, осмелел в стрессах работы (почему-то только перед подчиненными), высказывал то, что думал. Может быть, это упреждающая самозащита. И с горечью и злостью стал обнажать их суть, ощущая себя занудой:

— Чтобы зарабатывать, надо быть профессионалом. Что же вы умеете? Профессии не знаете. Компьютера не знаете. Языков не знаете. Читаете мало, писать деловые письма не умеете. Философию, поэзию не понимаете. В искусстве — ноль. Сострадания к ближнему нет. Какая убогая система вас породила? Как платить больше, чем вы стоите? С таким кругозором? Платить больше — это аморально.

Его критика нелепа, нехорошее отклонение от общепринятого представления о забитости народа и вине среды. Тем более, что в них он видел себя, отупевшего неизвестно от чего, — засосавшей ли черной работы, примитивных усилий выживания. Аркадий упрекал: «Ты большевик, для тебя люди — средство».

Видел, они, черти, сдерживают улыбки, хотя таких обвинений им еще никто не бросал.

- Да еще страдаем болезнью дислингвинозом, — сказала Ундина. — Попросту говоря, малограмотностью.

— И дислогикозом, — вмешался Макс, профи. — То есть отсутствием логики.

Никак, издеваются?

— Русский человек всегда замечает плохое, — вдруг прозорливо высказалась Дора. — Нет, чтобы вначале увидеть хорошее.

Домохозяйка удивлялась.

— А если нет способностей? Или возможности?

— Пусть неспособные и нищие пропадают, — фыркает Печенев. — Кому они нужны?

Так он видел неспособных, инвалидов и стариков, с тупым эгоизмом, не справляющихся даже со своим телом, бессильных до отвращения.

— А кто испортил наш брэнд? — грозно спросил его Макс. — Ха, где логика?

— Ты что? — вскинулся Печенев на невозмутимого Макса.

— Тот, у кого нет воображения! — продолжал обличать Павел. В знаке Фонда бездна смыслов, как в стихотворении. Изображение библейской легенды о рае, где люди и звери жили вместе. Не то, что в некоторых гербах с попранным извивающимся чертом, пронзенным копьем. Средневековое мышление. Павел посылал его в агентство заказать макет знака. Но знак оказался серым, не светился смыслами.

— Это же графика, — вскипел Печенев. — Не смешивайте жанры! Хотите от графики эмоций? Спрячьте ваши эмоции.

— Я говорю о вашем равнодушии, а не о графике.

— Ерунда все это, — сказал Печенев. — Тепло… Чушь.

Ундина вяло отозвалась:

— Не мечи бисер.

Павел не нашелся, что ответить. Сотрудники почему-то напряжены, словно услышали угрожающую им ахинею.

— А вот выговор — за плохо выполненную работу — убедит?

— За что? — уставился Печенев, с ухмылкой. — За то, что вы сами четко объяснить не можете? Я протестую.

И правда, в приказе не будет четкого обоснования. Павел всегда напарывался на то, чего всю жизнь опасался, и из-за чего скрывал истинного себя. То была правота невежества. Жена сурово осуждала: «Нечего выпендриваться. Они только посмеются, и будут правы».

Теперь Печенев сильно полинял в глазах Павла, и тот в нем уже видел другого. «Зачем его взял? Память молодости, рекомендация Олега… Какое-то наваждение. На меня это находит. Нет, кандидатов мне не надо. Нужны работники без идей».

Павел пожалел, что подарил Печеневу книжку своих стихов, изданных маленьким тиражом. В целях раскрытия себя другим раздавал ее всем. Странная надежда, что люди могут вдруг открыться, стать близкими, как он им. И непонятно их молчание. Мог предположить, что не нравится, нет таланта внушения. Отозвалась только Ундина «Твои стихи о любви — из страха одиночества. Моя дочь наткнулась на какое-то стихотворение, и вдруг заплакала». И пропела: «Себя стесняясь, осторожным стал, убив в себе любовь и скрыв надежду…» А Печенев, получивший книжку в первый день работы, казалось, не обратил на нее внимания. Для трепетного автора равнодушие — незаживающая рана самолюбия.

Завхоз Василий Иванович поддержал Павла:

— Вот, вот. Русскому человеку нужны ежовые рукавицы, как при большевиках. Тогда сможет сделать что-то путное. Даже в космос человека запустить. Теперь с нашей демократией — куда там! Как сказал один социолог» «Мы доказали свою несостоятельность именно в эпоху свобод».

Завхоз Василий Иванович, в дореформенные времена кадровик, опекавший Павла в министерстве, как-то незаметно переместился сюда. У него стойкая неприязнь к либералам, которые разорвали страну на богатых и нищих. «Раньше мы радовались, что строят, больницу, дом… А сейчас строят, и вижу — это не про нас. Какая-то сволочь придумала афоризм: «Ваша жизнь — это ваше дело». Не стало общего дела». А коммунистов разлюбил. Что с ним произошло? «Какой дурак был! Дураком и прожил». Павел был благодарен ему, он выручал его из нелепых положений — еще в министерстве, где он был секретарем партбюро.

- Надо искать смысл всего, что мы делаем, — все еще пылал Павел. — Не тот положенный вам участок работы, который для вас конечный. Только понимание смысла приносит деньги. Я никогда не думал о них. Деньги приходят сами собой.

— Как это — не думать о деньгах? — удивился Печенев.

— Много же заработали! — разочаровано сказал Пеньков.

Народ безмолвствовал. Все слушали, казалось, с тяжелым чувством. Павел пугался этого молчания людей по ту сторону него. Ведь, все они, даже не понимая, внутри должны чувствовать то же, что и он. Но не очень хотят нестабильности, что несет он.

Наверно, казался им брюзгой из-за того, что нес в себе ответственность за общее дело. Тонул в безрадостном напряжении тех энергий, что сам сотворил. Нельзя быть целиком погруженным в дело! Иначе разлюбишь людей. Заставлять работать — значит отнимать свободу.

Но все приходится взваливать на себя. Ведь это эксплуатация труда работодателя, жизнь за его счет. В наше время нужно защищать руководителей от эксплуатации работниками. Снова оказался в той же атмосфере, что и в министерстве. Только не на положении гордого свободолюбца, а душителя свободы. Это уже не был он прежний, стал расчетлив и рационален.

Странно, это не былое угнетающее исполнительство в министерстве, где порывы режут на куски, это результат его свободного выбора. Но отчего так же тягостно — пробиваться сквозь фантомный лес занятых собой личностей, непосильных аренд и налогов, отказов в помощи? Почему мы всегда попадаем в поле навязанных нам обязанностей, которые сушат душу? На смену пришло угнетение его как свободного частника.

Наверно, по нему — гуманитарная среда, более интеллектуальная и отзывчивая. Счастливы актеры, поэты, они любят тех, на кого работают — зрителей и читателей, а те — их. Там встречаются мимолетно, на духовных высотах, никто никому не должен, еще бы не любить друг друга. Но почему более тесное и длительное соприкосновение с живыми людьми, даже в той труппе актеров, сразу усложняет задачу: встают монстры трудностей?

Счастливы творцы-одиночки, которые сами в себе носят коллектив! Подчиняющийся во всем — мозг пытается проникнуть в мерцающую истину, чувство возносит туда же, перо или компьютер преодолевает сопротивление сознания и угасание чувства. И в этой слаженной работе преодоления нет того, что озлобляет душу.

А ему, ведь, тоже хочется быть свободным художником. Всегда знал, что жил не в той среде, в которой хотел.

Бухгалтер пытался помочь.

— Это временно, я знаю. Могу пока без зарплаты.

Его слова вызвали раздражение. Что это? Ведь открыт всем, всех любит. «А ты, Ваня, поверь в себя, — фыркала секретарь Дора. — Ты же добрый, в тебе нет зла. Это привлекает. Только от твоего добра никому ни жарко, ни холодно».

— Бюджет не резиновый, — осторожно сказал бухгалтер. — Я как экономист говорю.

Заступничество бухгалтера только разозлило всех. Его не уважали. Мнения его никому не нужны. Из-за фатальной неточности в изложении знаний и фактов ему нет веры. Чтобы выразить невыразимое, ему приходится помогать руками. Он всячески угождал шефу лично и каждому в отдельности, искренно, из уважения и понимания, и очень робко заговаривал о повышении зарплаты. Хроническое нищенское существование в детстве, студенчестве, в институте осталось в нем неизгладимым отпечатком. Предложи ему быть царем, так он схватит сто рублей и убежит.

Дора его третирует. Вдруг набросилась на бухгалтера.

— Если пьете кофе, то не надо мусорить. И кладите банку с кофе на место, в шкаф для посуды. Дверцы, дверцы закрывайте!

Тот послушно выполняет ее команды, он выше обид.

Павлу кажется, что бухгалтер выражает бесцельную суть его команды. Он стыдится неспособности к работе, вникать во что-либо, переживает в себе несчастья тонко и сложно, и — не знает, как выйти из ямы. Не замечает обид, между прочим, как и Павел. Только по сравнению с ним — святой: Павел потом спохватывается и, вдумавшись, начинает люто ненавидеть обидчика. Бух — чеховский персонаж. Трагическая фигура. «Да, трагическая, — усмехалась Дора. — Из-за непроходимой лени и упрямства. Не живет, а лежит, как Обломов». «Да, я как Обломов, — вскидывался бухгалтер. — Так я восстаю против, как бы… грубости жизни».

Наедине с Дорой Павел предупреждал: «Не надо так с нашим старым другом». Она удивлялась дружбе Павла с ним. На его возражения смеялась истерически: «Ха-ха-ха! Скучных нет… Ну и младенец же ты! Будь осторожен — у него психология предателя».

Сидя за компьютером, Павел оглядывается — никого, кроме Доры, все ушли на обед. Он растерян, как давно, во время «хождения в народ», когда его временно оформили учителем черчения, физкультуры и литературы в сельской. школе. Это был пятый класс — сорок детей, переломный возраст. На его уроках они беспрерывно орали, дрались, хлопали партами и стреляли из трубок комочками жеваной бумаги, их ор отрезал только звонок на перемену. Короче, отыгрались на нем на всю оставшуюся жизнь. Еще тогда он понял, что не может руководить.

Дора разворачивает домашнюю пищу, требует, чтобы и Павел поел. Вдруг — у него, наверно, вымученно веселый вид — она жестко сказала:

— Не надо им уступать. Сказал — и все. И остерегайся новых сотрудников.

Павел молчал, но ее слова немного укрепили его.

Возможно ли разбудить этих людей? Разве что после приема эликсира. Здесь они попали в тень навязанных обязанностей, и в этой тени повернуты друг к другу отнюдь не солнечной стороной. На работе по трудовому договору иного не может быть. Общая цель для одних близко и интересно, для других — как скучное стояние в пробке на развилке. Это зависит от степени дистанции между трудом и смыслом.

Он чувствовал себя загнанным обстоятельствами в неприятное состояние нелюбви и злости. Неужели стал считать людей неучами с предрассудками? И народ не дорос, как утверждает Аркадий вместе с его оппозицией? Павел боялся этой мысли и успокаивал себя: народ прекрасен, в нем кладезь исторической мудрости, он создатель языка. Это святое — народ-богоносец. С ним у него не было проблем, тем более, народ не мог дать сдачи. А вот с живым населением, людьми, — сложнее.

Возможно ли быть совместимым с людьми? Людям не хочется напряжений. Невыносимая легкость бытия. Нет смысла искать, составлять свою библиотеку, систему в своем любимом деле и мыслях. Им это невдомек. Нет того, чтобы ночью возбудиться от внезапно нахлынувших догадок — выхода из затруднений.

Вошла Ундина, слегка виляющая, переборовшая себя.

— Дай зажигалку. Это новые мутят.

— Но наши «старики» поддерживают меня.

— Ты мягкий и доверчивый. Вот на тебе и воду возят. Хочу извиниться.

Павел сразу пожалел ее (перед красивыми женщинами он беспомощен), хотел сказать, что если будет эффективность, премию возместит. Но вспомнил, что у нее муж хорошо зарабатывает, и сама она прирабатывает психологом.

Они понимают друг друга, вернее, чувствуют родственность. Часто разговаривают, пряча во взглядах прежнее влечение. Обычно она насмешлива: в жизни ничего не случится, впереди один конец. Ее профессия психолога, холодно анализирующего психику, убеждала в неизменности человеческой натуры, в своей правоте. Дочь свою не старалась воспитывать, авось, что-нибудь да выйдет. Но никогда не говорила о муже, прозаическом бизнесмене, что-то ее останавливало. Наверно, она все еще была влюблена в Павла, неужели и сейчас он кажется кем-то необычным, исключением из ее представлений?

— Все будет о'кей, — соблазняет взглядом Ундина. — Кстати, прошу отгул на пятницу, по женской болезни.

У нее всегда по пятницам то головная боль, то женская болезнь. Удобный способ прибавить к выходным третий день.

- В пятницу зарплата, — говорит Павел мимоходом.

Она замялась. Чтобы повысить дисциплину, он накидывает на сотрудников как бы не зависящие от него «крючки», от которых им трудно увильнуть.

В конце дня Павел остался в кабинете с бухгалтером. Ему хотелось выплакаться. Открыл холодильник.

— А не снять ли нам стресс?

— Ты делаешь мне честь, — радостно откликнулся бух. — У тебя есть с кем пить, а ты со мной. Буду рад поговорить, посоветовать.

У Павла ни с кем нет такой легкости отношений, как с бухгалтером. С ним исчезает напряжение. Говорил, что хотел, и тот удивлялся его уму.

У того все больше проявляется какая-то генетическая поломка: трудно пробиться сквозь лень тела, не увлекаемого полетом, притушенного судьбой ли, богом. Может быть, природа не дала ему способностей, чтобы пробиваться? Или тут дело в состоянии телесном? Нам кажется кто-то ретроградом, равнодушным эгоистом, а человек не может, или просто устал. Не там ли основные мотивы нашего нежелания совершенствоваться, идти вперед? Это бывает и в Павле — то орлом летает, то не может пробиться туда, где совсем недавно летал.

Они говорили о взаимоотношениях в коллективе, Павел убеждал себя и его, что не мог поступить иначе, и как трудно удержаться в смете расходов. О странных осуществлениях задумок, как будто кто-то помогает ему. И какую встретил женщину с малахитовыми глазами.

Тот поддакивал, не обратив внимания на признание, приводил дополнительные доводы в пользу шефа, о которых тот не подозревал. И им было хорошо. Может быть, это лишь иллюзия полной взаимной открытости и доверия. Но Павел чувствовал в главбухе что-то родственное. Тоже настоящий «совок», изуродованный временем. Как и он, с людьми, особенно с теми, перед кем чувствует себя обязанным, делается фальшивым. В молодости он переживал от этого гораздо сильнее.

— Я тебя очень уважаю, — быстро ослабев от выпивки, открыто льстил бух. Глянул на руку шефа, и почудилось, что станет ее целовать. — Как ты можешь взваливать столько дел — на одного? А главное — выполнять все? Такая воля, знания, и связи!

И вдруг заплакал.

— Свершилось, меня не пустили домой. Семье стало не нужно даже мое добро, моя привязанность. Представляешь отчаяние, одиночество, когда не нужна даже любовь!

Это было неожиданно. Захотелось убежать от неприятного обнажения.

3. Пределы близости

Из окна слепит греющий свет. На Павла накатило. То, что жена называет дурью. Слепая детская радость, словно никогда не было боли и бед. Толчок счастья. И первая мысль — о Кате, волной свободы, уносит в иной, не сковывающий ритм. Ему кажется, что может легко перейти в иные ритмы — путешествий, открытий, творчества.

Кабинет-спальня — замкнутое пространство, почти стертое в сознании — от привычки, с письменным столом, заваленным книгами и компьютерным оборудованием, пестрыми книжными полками. На стене, над диваном, блюдо: коричнево-белое японское с тонким рисунком ветвей и райских птиц, раскрывающее бесконечное небо (подарок жены). Виртуальный прорыв в иные горизонты.

Это вся свобода, которая доступна. Свобода как бы без времени, и в ней уже не видно новых возможностей. Стал слишком зависим от привычной колеи — вне ее Павлу не по себе.

Выждав, когда он откроет глаза, к нему впрыгивает серебристый малый пуделек, член семьи. Зовут его Норуша (имя — в связи со знаменательным событием покупки жене норковой шубы), она же Нюся, Сюся, Сюня, и даже Пушкин (из-за бакенбардов). Павел целует ее в мокрый нос. Она переворачивается на спину — почесать живот. Следит лукавым, плутовским глазом. Его поражает ее абсолютное доверие. Погружается в ее теплое розовое пузо в мелких твердых сосках, из вредности не целуя, а фыркая губами в нежную мякоть: фр-р-р! Она следит за его действиями с опаской, готовая вывернуться. Кажется, что она была всегда, как будто не приносил ее когда-то в подарок жене, в рукавице. Вот чистая, странная любовь, как бы изначальная — без боли и примесей тяжелых отношений.