К своей звезде

25

В гастрономе было безлюдно, и Юля очень быстро заполнила сумку покупками. Сегодня к вечеру в их квартиру набьется народу под завязку. Друзья не оставят Чижа наедине со своими горькими мыслями. Будут пить вино, распевать песни, плясать, будут спорить до хрипоты и тайно вздыхать, пряча сочувствие.

Вино пришлось брать в отдельную сумку, и Юля испугалась, что такой груз не сможет донести до дома.

– Никак свадьба готовится? – услышала она у выхода знакомый голос и почувствовала, что кто-то забирает у нее из рук обе сумки.

– Спасибо, Олег Викентьевич, – обрадовалась она, – вы словно ангел-хранитель. У папы сегодня торжественный день, придут гости. Надо быть во всеоружии.

– Кто на «Волге» приехал, командующий?

– В юбке! – засмеялась Юля. – Мать прикатила.

– День рождения?

– Почти. Рождается еще один пенсионер… Папа подал рапорт об увольнении.

Булатов посмотрел на небо. Дождь перестал, и облака устало сбавили скорость. Еще недавно цеплявшиеся тяжелыми серыми космами за крыши домов, они, облегченно поднялись и посветлели, как светлеет отжатая и подсушенная ткань.

– Где он, дома?

– На аэродроме.

– Я вам дам совет, Юля, на первый взгляд странный. Но вы не пренебрегайте им. Обещаете?

– Если в моих силах.

– Немедленно поезжайте на аэродром, найдите отца и ни на шаг от него не отходите. Вы меня поняли?

– Да.

– Что же вы медлите?

– А сумки?

– Я сам занесу. – Он поставил авоську на землю, достал из кармана металлический патрончик и протянул Юле. – На всякий случай. Это нитроглицерин.

Тревога врача передалась Юле мгновенно. Она зажала в кулаке лекарство и, забыв о Булатове, о покупках, метнулась к стоянке такси. Слава богу, время было не пиковое и у тротуара под шашечной вывеской стояло несколько машин.

Булатов, конечно, прав, и Юля удивилась не его проницательности, а своей беспечности. Как она сама не почувствовала, что в такой день должна быть рядом с отцом? Он-то всегда безошибочно угадывал ее душевные прихоти, чувствовал их за тысячи километров.

Юля только теперь поняла, как непросто командиру авиационного полка отлучаться из части хотя бы на день. А Чиж прилетел с далекого Севера специально для того, чтобы отвести Юлю «первый раз в первый класс». С какой гордостью шагала она рядом с ним, крепко держась за руку. Соображала, что на нее многие подружки смотрят с завистью, ревниво оценивала других отцов и, не обнаружив больше ни у кого Золотой Звезды на груди, пренебрежительно задирала нос.

После уроков отец ее встретил, и они поехали в ЦПКиО на Кировские острова. По дороге Чиж рассказывал Юле о родителях мальчиков и девочек, с которыми она сегодня впервые села за парту. И выходило, что не только у нее отец Герой, но и у всех учеников тоже героические папы и мамы. Один бороздит океаны, сутками не смыкая глаз, другой – самый главный печатник в типографии, где рождаются удивительные детские книжки, бабушка большеглазой худенькой Тани во время войны спасла сто пятьдесят раненых бойцов, а мама хмурого Ванюши работает на «Красном треугольнике», выполняет каждый год два плана, она депутат Верховного Совета.

– А еще обрати внимание, – говорил Чиж, – на девочку с голубым бантом. У нее папа – народный артист республики, снимается в кино. Его во всем мире знают, но дочь ведет себя очень скромно. Умная девочка, понимает, что это заслуги ее отца, а не ее личные.

Юля сообразила, к чему ей отец рассказал все это.

– Вокруг нас, дружок мой, живут удивительные люди. И чем больше мы будем знать о них, тем жизнь наша будет красивее, тем сами будем лучше.

Помолчав, он взял Юлино лицо в обе ладони и посмотрел ей в глаза:

– Мой фронтовой товарищ Филимон Качев говорил: «Хочешь быть богатым – живи для других. Человек, живущий только для себя, сам себя обкрадывает». Запомни это.

Она запомнила.

В седьмом классе Юля стала победителем на районном конкурсе юных знатоков Ленинграда. Это было трудное восхождение. Отцу она написала, что победу завоевала благодаря ему и главный экзамен у нее впереди. «С нетерпением жду встречи».

И Чиж почувствовал, сколь велико ее нетерпение. Прибыв через несколько дней в Ленинград на служебное совещание, он попросил у командующего разрешения побыть два дня с дочерью. Разговаривал Чиж с командующим по телефону из дома, и Юля видела, как ему трудно было произносить слова просьбы. Когда разговор закончился, отец облегченно вздохнул, вытер платком взмокший лоб и устало плюхнулся на диван. Словно после очень тяжелого полета.

Был сентябрь. С неба высевалась водяная пыль. Уныло гасли краски осени. Улицы Ленинграда, несмотря на воскресный день, были по-будничному скучны. Редкие пешеходы кутались в плащи и почти не высовывались из-под зонтов. Город казался монотонно серым. Но Юля видела его солнечным, музыкальным, торжественным. Таким преподносила и отцу.

Они обедали в недавно открытом экзотическом ресторанчике «Кронверк», устроенном на старом паруснике. Сквозь круглые иллюминаторы был виден тусклый блеск Петропавловского шпиля, крутые, поросшие цепким кустарником стены крепости, простор Невы. Юля устала, у нее охрип голос, но она еще не выговорилась.

– Отдохни, – попросил Чиж. – Я должен переварить хоть частичку рассказанного. – Помолчав, он искренне признался: – Не ожидал. Честное слово, не ожидал. Удивила! Заново влюбился в Ленинград.

Он щелкнул Юлю по носу и весело похвалил:

– Молодец!

Этот щелчок был для нее высшей наградой. Признанием!

В день этой встречи с отцом Юля как бы повзрослела на несколько лет. Она почувствовала свою значимость, ощутила миг самоутверждения. И лишь много лет спустя разобралась, насколько проницателен был отец, когда перед отъездом сказал ей:

– Знать свой город – мало. Ты должна понять его.

Вначале она эти слова пропустила мимо ушей. Чуть позже вспомнила. Потом попробовала раскопать смысл. Стала задумываться над словами отца все чаще и чаще и наконец пришла к выводу, что не доросла до этого смысла.

«Если сама пришла к такому выводу, – писал в ответ на Юлино признание Чиж, – значит взрослеешь».

И этих слов Юля не поняла до конца. Только почувствовала, что у нее начисто пропала охота выставляться со своими вызубренными знаниями. Стало неудобно слушать похвалы в свой адрес, думать о себе с удовлетворением и гордиться собой. Чувство превосходства перед другими учениками растаяло, как иней на стекле.

– Вот и приехали на ваш аэродром, – сказал таксист, притормаживая у железных ворот.

Юля расплатилась, вышла из машины и вдруг подумала, что ей следовало одеться иначе. Отцу будет неприятно, что его дочь появится на аэродроме в форменной рубашке без погон и в цветастой юбке.

– А, ладно, – сказала она вслух и придумала оправдательную фразу. «Женщины, они и в Африке женщины».

На КПП стоял знакомый сержант. Он только удивленно поджал губу и приложил руку под козырек.

На траве еще блестели капельки недавнего дождя, а дорожка, покрытая асфальтом, начала уже светлеть, от нее подымался едва заметный парок. Из летного домика с пестрым шумом выходили на перекур летчики. Юлю заметили. От толпы отделилась знакомая фигура.

– Юля, какими судьбами? В нелетную погоду? – шутливо-добродушно развел руки Муравко. – Я, между прочим, твердо решил выступить перед твоими студентками.

– Вот как? – улыбнулась Юля.

– А что? Вдруг какой-нибудь понравлюсь?

– Уже, Коля.

– Что уже?

– А где Чиж? – сменила Юля шутливую тему.

И Муравко сразу посерьезнел.

– Он рапорт подал, ты знаешь?

– Знаю, – сказала она.

– Вот такие дела, Юля.

– А как ваши космические перспективы?

– По-моему, эта тема давно снята с повестки дня. – Он резко сломал в кулаке спичечный коробок. – Как она далека от гармонии, наша распрекрасная жизнь.

– Вы жалеете?

– Я о другом, Юля. – Он тут же сменил тон: – Хочешь с нами на занятия?

– От своих занятий не знаю куда сбежать, – засмеялась Юля. – Вчера курсовую начала, а сегодня пришлось отложить – мать приехала.

К летному домику по рулежной полосе неслась на бешеной скорости санитарная машина. Все, кто был в курилке, кто стоял на крыльце, сидел на скамеечке, все, как по команде, вопросительно повернулись к тревожно мчащейся машине: какая беда ее гонит на такой скорости?

Юля почувствовала, как безотчетная тревога начала заползать ей в душу. Не спуская глаз с машины, она уцепилась за руку Муравко и крепко ее сжала. Ее начинала бить дрожь.

– Это отец, – тихо сказала она.

– Ты что? – успокоительно похлопал ее по руке Муравко. – Перестань.

Машина свернула с бетонки и прямо по зеленому полю подкатила к подъезду летного домика. Офицеры расступились, пропустили врача с чемоданчиком и двоих солдат с носилками, удивленно зароптали. Никто ничего не понимал.

– Это отец, – повторила Юля и рванулась в распахнутую дверь. А про себя подумала: «Опоздала…»

Скоротать ожидание Ольга решила за докладом. Она давно приметила: когда хочется поторопить время, надо брать в руки дело, на которое однажды не хватило времени. Эффективность, как правило, наивысшая.

Она достала папку и хотела расположиться за кухонным столиком. Не успела развязать тесемки, как в прихожей мелодично ударил звонок. Ольга ждала Юлю и удивилась, увидев перед дверью высокого молодого человека с сумкой и авоськой в руках.

– Это Юля просила передать, – сказал он. – Разрешите, я внесу на кухню. Тут тяжесть ого!..

– Да, да, – растерялась она. – А сама где?

Он поставил и сумку и авоську на широкую лавку у столика и только тогда ответил:

– К отцу побежала. Вы Ольга Алексеевна?

– Да.

– Булатов Олег Викентьевич. – Он наклонил голову. – Я врач. Павел Иванович – мой пациент.

– Доктор, как он? – Ольга сразу вспомнила рассказы и Юли, и Чижа об этом талантливом парне. – Скажите…

– Скажу. В обязательном порядке скажу. – Он сосредоточенно помолчал. – Если в эти дни Павел Иванович не сляжет, все будет нормально. Ему нужно помочь поверить. Понимаете, он не знает другой жизни. Ему кажется, что без авиации жить незачем. Его надо отвлечь, не оставлять одного. Хотя бы в первые дни. Месяц-другой, произойдет стабилизация, начнется формирование нового стереотипа. В общем, трудно ему сейчас, Ольга Алексеевна. И хорошо, что вы приехали.

– Приехала, – горько хмыкнула Ольга и решительно пообещала: – Хорошо, доктор. Меры примем. Приходите к нам на обед или на ужин, когда сможете.

– Спасибо, постараюсь.

«Доклад отправлю в институт с Мишей, – решила Ольга, оставшись наедине, – а там кто-нибудь из членов делегации озвучит».

Она понимала, что такой беспричинный отказ от загранкомандировки вызовет недоумение у руководства, может быть даже ее упрекнут, но она так долго была исполнительной и безотказной, что может позволить себе поступить один раз, как ей хочется, а не так, как надо. Можно бы сослаться на здоровье, еще на что-то, но она села к столу и написала заместителю, что выехать не может по семейным обстоятельствам. Слишком все привыкли, что у нее давно нет никаких семейных обстоятельств. Теперь пусть знают – они есть. И настолько серьезные, что она даже от загранкомандировки отказывается.

Положив письмо в папку с докладом, Ольга позвала из окна водителя и, когда он поднялся, вручила пакет.

– В Ленинград, Миша. Вручишь пакет заму или ученому секретарю. Здесь доклад. Я не поеду. Мне надо остаться.

– И за границу не поедете?

– Не поеду.

Миша удивленно вскинул брови.

– Тогда я поехал.

Ольга разобрала содержимое Юлиной сумки, надела фартук, закатала рукава. Ничего, не такая она белоручка, как Юле кажется. Сейчас вот стол соорудит – все ахнут. В ее чемодане было несколько баночек красной и черной икры, сырокопченая колбаса, крабы – на всякий случай брала, вот и сгодится. Как никогда кстати. Крабы на салат пойдут, колбаску сразу порежет. А пока пусть варится картошка, свекла, морковь. И яйца надо отварить. И вино в холодильник. Минеральную тоже. Придут – а в доме праздник. «Ну, Ольга Алексеевна!..» – удивленно раскинет руки Чиж. «Ну, мамуля», – поддакнет Юля. А Ольга ответит: «Хозяйка, она и в Африке хозяйка».

Телефонный звонок оторвал ее от приятных мыслей. Она вытерла о фартук руки и взяла трубку.

– Я слушаю.

– Мама… – Юля захлебывалась от рыданий. – Отец…

26

Сложенная осьмушкой газета с некрологом и фотографией Чижа уже несколько дней лежала на столе у командующего. Ему все время хотелось исправить слово «скончался» на слово «погиб» – текст некролога писался без него, Александр Васильевич был в командировке. Когда по возвращении сообщили – не мог поверить. Не верит и сейчас. Кажется, сними трубку, попроси СКП – и, как всегда, прогудит: «Слушаю, Чиж…»

Вспомнилось, как они вместе выходили из Кремля, косясь друг другу на грудь. Золотые Звезды еще хранили тепло добрых рук Михаила Ивановича Калинина и вообще были такими новенькими и сверкающими на темно-зеленом сукне гимнастерки, что к ним было страшно прикоснуться.

В день возвращения на фронт они оба получили задание прикрыть своими эскадрильями полк тяжелых бомбардировщиков, несущих свой смертоносный груз на Берлин. Это был один из последних бомбовых ударов перед победным штурмом фашистского логова. Все уже отчетливо чувствовали – война на исходе.

И как было обидно Александру Васильевичу, когда он увидел, что его истребитель уже на выходе из боя попал в ловушку, в смертельные клещи четырех «мессеров». Это был их коронный тактический прием в конце войны – охота группой за одиночными самолетами, и они не торопились, были уверены, что минуты оторвавшегося в пылу боя от своих истребителя уже сочтены. Они хотели расстрелять его наверняка.

Лихорадочно соображая, что предпринять, Александр Васильевич не заметил, как к нему на выручку пришла эскадрилья Чижа. Не заметили ее и фашистские летчики. Стремительные ЯКи свалились на них со стороны солнца, ударили неожиданно и неотвратимо. Из четырех «мессеров» ушел только один.

После боя Александр Васильевич связался с Чижом по телефону, от души поблагодарил и обещал передать из припрятанного к Победе «НЗ» ящик трофейного рома. Но дальнейшие события так закрутили обоих, что встретились они только через несколько лет после войны.

Александр Васильевич еще раз взглянул на снимок в газете и ощутил в себе тревожный толчок вины. Но в чем он виноват?

И жестко сказал себе: есть вина. Фронтовики, почти однополчане, почти одногодки. А как жили после войны? Каждый сам по себе. Ведь могли быть друзьями. Отсутствие близкого человека рядом с собой Александр Васильевич особенно остро чувствовал в последние годы. Его тянуло к Чижу, но генеральский чин, должность незримо стояли между ними, сдерживали искренность, как будто при их встречах всегда присутствовал кто-то посторонний.

Перебирая в памяти те нечастые встречи с Чижом, Александр Васильевич смотрел на себя со стороны и не жалел сарказма в свой адрес. Ведь только вел себя запанибрата, а внутри никогда, ни на секунду не забывал, что перед ним подчиненный. Снисходительно улыбался, помня о своем чине и власти, похлопывал по плечу.

Да, ничто так справедливо не расставляет людей по своим местам, как небо. Но Чиж был исключением из этого правила. Поменяй их жизнь местами, Пашка уповал бы не на эту формулировочку. Он бы не позволил фронтовому другу, Герою, закончить службу руководителем полетов. Разве нельзя было найти ему должность, соответствующую его таланту в полной мере?

А сколько было возможностей взять Чижа к себе заместителем? Только немножко настойчивости следовало проявить, доказать начальству, да и Чижу тоже. Все шуточками отделывались: «Пойдешь ко мне замом, Паша?» – «Э, нет, Александр Васильевич, в замах я засохну как летчик. А Чиж, он и в Африке Чиж, ему небо нужно…» – «Ну, смотри».

И семейную жизнь можно было поправить. Не спрашивая согласия, назначить в штаб ВВС округа, и все пошло бы по-человечески. И летал бы, и жил как все люди. Тоска по семье, может, и жизнь ему укоротила.

А то, что Чиж тосковал, Александр Васильевич знал. Видел, какие он длинные письма домой строчил, фотографию Ольги в планшете носил постоянно, при одном упоминании ее имени вздыхал неожиданно и тягуче.

– Прости, Паша, – сказал он вслух, спрятал газету и уже хотел уходить, но вспомнил, что в приемной сидит Волков, встал и распахнул дверь.

– Иван Дмитриевич, заходи.

Предложил Волкову сесть и плотно прикрыл дверь.

– Что надумал, командир? – Срок для размышлений у Волкова истек, и командующий хотел знать его решение. Впрочем, он не сомневался, что Волков согласится. – Я считаю, надо соглашаться, Иван Дмитриевич. Расти тебе надо.

Волков встал.

– Я вас очень прошу, товарищ командующий, оставить меня командиром полка.

– Вот как? – Александр Васильевич искренне удивился.

– Я понимаю, это решение не очень убедительно выглядит… – Волков опустил глаза. – Не могу я сейчас передать его полк в другие руки, товарищ командующий. Не прощу себе этого. Да и он не простил бы. Подготовлю замену – тогда в любое место, на любую должность.

Командующий внимательно посмотрел на Волкова – искренен… «Такое решение делает ему честь. Чиж не зря верил в него».

И еще подумалось командующему, что, если человек живет ясно, открыто и щедро, его жизнь не обрывается с его смертью. Она продолжается в людях, которым он отдал частичку своей души, в делах, которые начал, и детях… Банальные истины, неоднократно повторенные, но вот, поди ж ты, обнаженно дошли до сознания только теперь.

– Хорошо, Иван Дмитриевич. На том и порешим. – Вспомнил про Новикова. – Не приглядел нового замполита?

– Пока нет. Впрочем, мне все равно.

– Что так?

– Все равно Новикова сейчас никто не заменит.! Время нужно, пока притремся.

Александр Васильевич и с этим согласился. Менять замполита – операция болезненная. Но придется. Начальник политотдела считает, что Новикову лучше остаться, иначе потеряет жену. Краски наверняка сгущены, но, если опасность существует, рисковать нет надобности. Пусть остается. Здесь тоже опытный политработник нужен.

– Ну ладно, Иван Дмитриевич. – Вступительную часть можно было закруглять. – Докладывайте, что сделано, что надо сделать. Времени осталось в обрез – через три-четыре дня вылетаем. Полк поведем вместе. Так что давайте о каждом летчике, и поподробней.

Волков открыл портфель, достал папку с документацией, развернул сводную ведомость. В пестроте цифр, которые Александр Васильевич сразу охватил взглядом, проглядывало нечто успокаивающее. За минувший месяц главное было сделано. С каждым вылетом летчики все уверенней действовали на новом самолете, запланированный минимум налета в простых и сложных метеоусловиях был фактически перекрыт.

– Хотелось бы, товарищ командующий, решить некоторые кадровые вопросы…

Ефимов томился в ожидании возле командирского автомобиля. Сегодня утром его неожиданно вызвали в штаб. В разговоре с дежурным он узнал, что командир едет в Ленинград и хочет его взять с собой. Когда Волков появился у выхода, Ефимов доложил о прибытии. Командир лишь кивнул – дескать, хорошо, что прибыл, – и жестом пригласил в машину. Ефимов не стал ни о чем спрашивать Волкова. Надо – сам скажет. Он просто обрадовался, что будет где-то поблизости от Нины. Вдруг удастся увидеть ее.

С того дня, когда весь полк напряженно ждал, чем увенчаются поиски Новикова, он ничего не знал о Нине. Несколько раз порывался позвонить, но все время удерживал себя, боялся причинить ей лишнюю боль. Потом свалилась на полк новая беда. Ефимов только в день похорон понял, как он любил Павла Ивановича. И поразился своей близорукости: летал на одном самолете, служил в одном полку, жил в одном городе, дышал одним воздухом и не понимал, как ему в жизни повезло. Не понимал, впрочем как и другие, что рядом с ними живет Человек с большой буквы, что надо беречь его, дорожить каждой минутой, проведенной рядом с ним.

Горе было столь велико, что он сутками не вспоминал о Нине. А потом память спохватывалась и брала реванш – мысли врывались в голову напористо и стремительно, причиняли острую боль. Он спрашивал и спрашивал себя, почему у него все так неудачно сложилось в личной жизни, и ответа не находил. Видно, судьбе хотелось до конца испытать его любовь, до конца испытать терпение.

Что ж, пусть испытывает. Он все равно счастлив. Нина у него была, есть и будет. Не вместе? Ну и что? Все равно она принадлежит ему так же, как и он ей. Просто обстоятельства ее вынуждают быть в другом доме, рядом с другим человеком. Но рядом – это еще не вместе.

Он так и матери ее сказал. Евдокия Андреевна заметно постарела за минувшие десять лет, и, когда она вошла к нему в квартиру, Ефимов не узнал ее. Женщина волновалась и долго не могла собраться с мыслями. Больше всего ее мучило неопределенное положение зятя. Следствие затягивалось, тучи сгущались. Она уже съездила в Москву, консультировалась у больших юристов – никто ей не мог сказать ничего утешительного.

– Неужто ж можно так – жить врозь и любить? – старалась понять она, что сближает ее дочь с этим заносчивым летчиком.

Ефимов напряженно ждал конкретных вопросов. Он вслушивался в ее рассказ о поездке в Москву, в ее размышления и все не мог понять – чего хочет от него эта женщина?

– Такой человек был, – продолжала как бы сама с собой разговаривать Евдокия Андреевна, – и оказался преступником.

Отхлебывая поданный Ефимовым чай, она вспоминала Озерное, его родителей.

– Где они сейчас-то?

– Недалеко от Тюмени, в поселке нефтяников.

– Хорошие заработки, наверное?

– Наверное, – согласился Ефимов.

– Летчики тоже небось хорошо получают?

– Хватает.

– И одевают бесплатно?

– И кормят бесплатно, – поддакнул он.

Допив чай, она еще вздохнула несколько раз и стала собираться в дорогу.

– Посмотреть я на тебя хотела, – сказала она. – Если и вправду любишь, женитесь после суда. Ковалеву сидеть долго, видать. Сам виноват. А Нинка тут ни при чем. Дите ее тем паче. Вижу, ты мужчина серьезный, Федя. За тобой они не пропадут.

Ефимов ждал других слов. Ждал упреков, обвинений, ждал просьб оставить Нину в покое, ждал, наконец, угроз. Он весь собрался, как во время посадки на незнакомом аэродроме, продумывая действия при различных осложнениях.

И вдруг – зеленая улица! Что еще можно желать? Материнское благословение в такой час – подарок судьбы. Ведь Нину больше всего беспокоило сопротивление родителей. А где оно, сопротивление? Родители – наоборот – благословляют.

Знает ли Нина, что ее мать была у него с такой вестью? Нет, она, конечно, ничего не знает. Она бы не разрешила ей вмешиваться в свои дела.

Как Ефимов ждал этого часа, одному богу известно. И радость, казалось, должна была переполнить его через край. Но что-то мешало ей выплеснуться, необъяснимое уныние стягивало грудь, выдавливая из сердца еще не осознанный протест. Хотелось одного – скорее увидеть Нину. Он уже мог десять раз позвонить ей. Но он не знал пока, где будет через час или даже через десять минут. Надо дождаться командира.

Волков появился неожиданно.

– Вот пропуск, – протянул он Ефимову синий квадратик бумаги, – тебя ждет командующий. Иди.

«Если бы что-то хорошее, – подумал Ефимов, – Волков бы сказал. Надо ждать неприятностей».

С этим чувством он поднялся на третий этаж и вошел в кабинет командующего. Улыбка на лице генерала сбила его с толку. Плохие новости с улыбкой не сообщают.

– Садитесь, Ефимов, – кивнул Александр Васильевич на стул возле приставного столика и расположился напротив. – Волков предлагает назначить вас командиром эскадрильи… Хочу, чтобы вы мне сразу, без раздумий сказали: справитесь с этой должностью или нет?

Перед Ефимовым замелькали фамилии всех комэсков, которые в разное время учили его уму-разуму. Это были умные люди, с разными характерами, но все, как правило, отличные летчики, талантливые организаторы и методисты. Каждый – на голову выше Ефимова. Ему до них тянуться, как до Луны. Но и они комэсками не родились. Были и начинающими курсантами, и летчиками. И командирами звеньев, как он. Чему учить – ясно, как учить – подскажут. Главный принцип – «делай, как я». Лучше бы, конечно, остаться на привычном месте, но выдвижение продиктовано необходимостью. Раз надо, значит надо.

– Будет трудно, товарищ командующий, но я справлюсь.

Александр Васильевич посмотрел Ефимову в глаза. Он выдержал его взгляд.

– Трудно будет, Ефимов, – сказал генерал. – Это вы правильно сказали. Бойтесь легких успехов. Относитесь к ним настороженно.

Он встал, протянул Ефимову руку:

– Поздравляю и желаю удачи.

– Служу Советскому Союзу! – эти слова как-то сами вырвались у Ефимова. Он прижал руки к бедрам и напряженно вытянулся.