Трещина

– Курить в дальнем тамбуре, по одному.

В хвост вагона потянулся народ.

– Пойдем, покурим, – сказал Анатолий. Стас, молча, встал, достал из сумки пачку сигарет «Союз-Аполлон» и последовал за Толей. В тамбуре не было места от курящих призывников, стоял такой смог, что можно было и не доставать сигарету. Никто не разговаривал, а только жадно затягивались и выпускали дым. Без удовольствия выкурив половину сигареты, Стас вернулся на место. Призывники между тем, перемещались по вагону, знакомились, подсаживались то к одним, то к другим. В некоторых купе собирались большие кучки, человек по десять, втихаря выпивали, горланили песни под гитару, играли в карты. Прапорщик и сержанты недооценили количество спрятанного спиртного, и к вечеру разнося сухой паек, уже урезонивали особенно буйных. Многие, собрав со стола свою провизию, залезали на полки, раскатывали матрацы, клали под голову свои вещмешки, и засыпали, или просто лежали.

Стас решил пройтись по проходу, свет был притушен, во многих купе уже спали, с полок свешивались ноги в вязаных носках.

– Э, садись к нам, – услышал Стас хриплый голос. Он подошел к небольшой компании, игравших в карты при свете ночника парней.

– Будешь? – спросил усатый парень у окна, характерно оттопырив мизинец и большой палец.

– Можно, – ответил Стас.

– Налей, – сказал парень веснушчатому толстяку.

– Бажен, он не сдавал, – пропищал толстяк.

– Я те сказал, налей! – пьяно рявкнул Бажен. Толстяк нырнул под стол, и в полнейшей темноте налил пол стакана водки. Вынырнув, он сказал:

– Держи! – Стас принял засаленный граненый стакан, и посмотрел вокруг. Из полутемноты на него смотрели шесть пар глаз, застыв с картами в руках.

– Ну, за тех, кто в сапогах, – пытаясь сойти «за своего», сказал Стас, где-то услышанный тост. Закусив подмоченным печеньем, поставил стакан на край стола.

– Ты еще не в сапогах, – сказал Бажен, остальные недружно засмеялись.

– Если завтра хочешь еще, сдавай пятерку.

Стас сразу понял, что это цена глотка водки, но не стал выяснять отношения, а решил поторговаться.

– У меня только трояк.

– Сдай Хомяку, – сказал Бажен. Стас достал из наружного кармана заранее припасенную мелочь, набрал три рубля, и отдал ее Хомяку. Хорошо, что разложил деньги по разным карманам, подумал он. Во внутреннем кармане на молнии у него лежали пятьдесят рублей новыми десятками, припасенными на экстренный случай. Попрощавшись, он встал и пошел спать в свое купе.

Ночью всех разбудил страшный крик. Кричало несколько человек, слышалось топанье ног, звон разбитой посуды, удары об перегородки. Кто-то голосил:

– Сзади, сзади, пацаны, бей сержантов, – в ответ летел отборный мат. Проснувшиеся от криков и шума призывники, как пугливые пингвины, развернувшись головами в проход, наблюдали за событиями. Стас, свесил ноги с полки, и в темноте прислушивался к происходящему. Похоже, это происходило там, где ему наливали.

– Ой, ой, я те дам, ах ты гад, брось вилку, больно, больно, рука, рука, тащи веревку, все, больно, – слышались многочисленные голоса.

Выкрики и шум борьбы постепенно стихали. Прапорщик и сержанты, одержав локальную победу, ходили по проходу и кричали:

– Всем лежать на своих местах, отбой.

Хотя и так все уже лежали на полосатых, комковатых матрацах. Стас, подтянув ноги на полку, повернулся к стенке, и подумал: вовремя я оттуда слинял.

Наутро проснувшись и не открывая глаза, под мерное покачивание вагона, и знакомый с детства перестук колес, Стас подумал, что едет к морю, к солнцу. Но открыв их, он увидел все туже картину, призывников, жующих пищу.

– Стас, спускайся завтракать, принесли сухпаек, – сказал Анатолий, заметив движение на верхней полке.

– Угу, – буркнул он в ответ, – сейчас умоюсь.

Взяв с собой домашнее полотенце, он прошел в конец вагона к туалету. Весь тамбур был завален мусором и окурками, под ногами скрипело разбитое стекло.

– Кажется, я вчера многое пропустил, – подумал он. Толкнув дверь туалета, Стас отпрянул, в нос ударил резкий запах мочи и экскрементов. На полу в слое мочи и зеленых плевков, плавали скомканные газеты, унитаз был настолько загажен испражнениями, что к нему нельзя было подойти, не испачкавшись.

– Как я буду чистить зубы? – подумал он, пойду в туалет в начале вагона.

– А тот туалет открыт? – спросил он курившего у тамбура, махнув рукой в сторону начала вагона.

– Нет, – ответил тот, – прапор закрыл, там только для сопровождающих. С усилием воли умывшись, Стас вернулся в купе и, перекусив, решил немного походить по вагону, размять ноги. Пассажирский поезд, к которому был, прицеплен вагон с призывниками, останавливался на станциях, но из вагона никого не выпускали. Пассажиры этого вагона развлекали себя сами, как могли, где-то разгадывали кроссворды, где-то играли на гитаре и пели «блатняк», а в основном лежали на полках, тупо разглядывая потолок. Дойдя до вчерашнего купе и остановившись, он увидел ту же компанию в полном составе. У окна сидел Бажен, вокруг него свита. Левый глаз его сильно заплыл и был наполовину прикрыт, под глазом чернел огромный синяк, губа разбита, со следами запекшейся крови, из черного приоткрытого рта сверкали червонным золотом зубы. В руках он держал стакан с чаем, кулаки были сбиты, а на двух пальцах Стас увидел синеющие наколки. Остальная компания тоже была изрядно потрепана, у кого ссадина, у кого синяк. И только Хомяк выглядел свежим, и невинным.

– Всю водку забрали козлы, похмелится нечем, – шипел Бажен.

– Я думал, сегодня с утра на станции купим у проводников, сержанты не дали даже в тамбур зайти, – оправдывался Хомяк.

– И земляки вчера все допили, – сказал один из сидящих.

– Слышь, город, выпить есть? – спросил у Стаса Бажен.

– Откуда, пожал плечами Стас, и, чтобы быть на одной волне, соврал, – вчера все выпили.

– Он нам еще два рубля должен, – вставил Хомяк.

– Потом разберемся, – отмахнулся Бажен.

Между тем наступил вечер, и новобранцы приближались к станции назначения. Сержанты заходили по проходу, будили спящих призывников и командовали:

– Всем собрать вещи, сесть на нижние полки, приготовиться к перекличке, остановка поезда 15 минут, не задерживаться.

Поезд остановился, призывники, вышли на перрон, крутили головами, и оглядывались, пытаясь прочитать название станции. Их встретило темное небо без звезд и луны и сильная влажность воздуха как после дождя. Сбившись в кучу, они попытались на перроне присесть на свои котомки.

– Разобраться в колонну по три, вещи в правую руку, шагом марш. Бесформенная колонна вышла из вокзала, и пошла по краю дороги за прапорщиком.

– Командир, а где автобус? Долго идти? Скоро придем? – зазвучали голоса.

– До части три километра, идем строем, не растягиваться, – прикрикнул прапорщик. В полнейшей темноте, шли по дороге, освещаемой только фарами проезжающих машин. В строю замелькали огоньки сигарет. Почувствовав приближение части, сержанты начали чаще подавать команды.

– Отставить курение в строю, не растягиваться, шире шаг, держать строй.

Показались ворота со звездами на створках. Ворота открылись, и призывники недружно ввалились на территорию части. Тусклый свет фонарей уличного освещения позволял рассмотреть несколько рядов одноэтажных бараков. В части был уже отбой, поэтому кроме дежурного офицера и его помощника никого не было видно.

– Куда их? – спросил прапорщик.

– В первую роту, – ответил дежурный. Строй двинулся дальше. Внезапно в бараке открылась форточка, и высунувшаяся голова, нарушая тишину, возопила во все горло:

– Вешайтесь суки, вам конец пришел.

Стали открываться и другие форточки, рев голосов сливался в вой у-у-у:

– Вешайтесь, падлы!

Сержанты сопровождения, радостно ухмыляясь, усилили давление.

– Идем в ногу, раз – два, раз – два, держать строй, подтянись.

Призывники, ожидавшие услышать при встрече, как минимум марш «прощание славянки», втягивали головы в плечи, испуганно тараща глаза в сторону криков. Всех завели в помещение роты, развели по спальным комнатам, где на двухъярусных кроватях уже лежали матрацы и подушки, без простыней и одеял.

– На сегодня отбой, – приказал дежурный по части. Всем отдыхать, через пять минут будет потушен свет.

Стас прилег на кровать нижнего яруса, свернулся калачом, накрылся своей курткой и сразу же заснул.

Утро началось с команды:

– Подъем, выходи строиться, – зевая и почесываясь, разношерстная толпа вышла из помещения роты.

Всех призывников разделили на три взвода, а каждый взвод на три отделения. Отделение Стаса повели в каптерку, где каждому выдали трусы, майку, повседневную форму, портянки, сапоги, пилотку, ремень. Все, кроме трусов и маек было новенькое, и Стас быстро переодевшись, сидел на своей кровати и спичкой, окунаемой в баночку с раствором хлорки, подписывая свое обмундирование. Вид, конечно, у него был аховый, форма была великовата, и пузырилась в бедрах, рукава были чересчур длинны, а ворот широк. Кое-как, намотав новые жесткие портянки, он надел тяжеленные кирзовые сапоги, тоже великоватые, хлябающие в голяшке. Встав, попробовал пройтись. Все было неудобно и непривычно, как тяжелый водолазный костюм.

Построив новобранцев перед зданием роты, начали представлять командиров. Оказалось, у Стаса теперь с десяток командиров: командир отделения, зам комвзвода, командир взвода, старшина роты, замполит, командир роты. А есть еще и руководство части. Командир роты капитан Кадушкин, человек с кривыми кавалеристскими ногами, и косившим глазом, задвинул речь. Он говорил о том, что Родина поручила им служить в военно-строительном отряде, а коротко ВСО, это почетная обязанность каждого гражданина, этот отряд прошел большой трудовой путь, что им предстоит работать на строительстве химического комбината, где трудятся сотни и тысячи комсомольцев, коммунистов и беспартийных. Что партия и правительство ждут от них ударного труда. Объяснил принцип обращения военных друг к другу. Теперь надо было представляться при рапорте начальству, – военный строитель, рядовой такой-то. Наконец он объявил, что в роте объявлен карантин, призывники будут проходить в ближайшие десять дней курс молодого бойца, затем примут присягу, и в течение двух лет с лопатой наперевес, будут отдавать долг Родине. Затем старшина роты, построив повзводно, в колонну по три повел воинов на завтрак. Своей столовой в батальоне не было, а была она в соседней части тоже ВСО, примерно в километре от этой. Еще недавно пестрая, разношерстая толпа, ходившая гурьбой, вперевалку была переодета в единообразную форму, построена по росту, и, хоть и не в ногу, но послушно шла строем.

– Не так все и плохо, я думал, будет хуже, – подумал Стас, вышагивая в первых рядах взвода. Доведя личный состав до столовой, старшина передал командование ротой зам командирам взводов. По-другому их называли «замок», это были сержанты второго года службы. Началась потеха.

– Справа по одному, бегом в столовую, – проорал сержант первого взвода.

Призывники пошли шагом, но, только они зашли в помещение столовой, и скрылись от взгляда офицеров, как их уже ждали старослужащие. Сняв ремни и подгоняя ударами пряжек, погнали особо строптивых, те ускорялись и бежали, их поджидали новые засады со «стариками», и вновь свистели ремни, доводя бегущих бедолаг до исступления. Подбегая к столу, делясь, по десять человек на стол, они замирали, глядя на еду, а сержанты орали:

– На месте бегом, – и те стоя вокруг стола, невпопад топали ногами.

– Стой, сесть, приступить к приему пищи. Боец, сидящий с торца стола, черпаком, доставал из котла, и расплескивая, разливал по побитым алюминиевым чашкам, мутную бурду. Быстро хлебая из чашек и откусывая огромные куски хлеба, почти не жуя, салаги, старались освободить чашки для второго. Во втором котле была перловая каша под названием «кирза». Там же стоял огромный пятилитровый чайник с темной сладкой жижей, сильно отдававшей хлоркой. Торцевой начал было наваливать кашу в свободные чашки. Но раздалась команда сержанта:

– Прекратить прием пищи, встать, бегом на выход.

Кто-то не понял и продолжал, есть, но вокруг салаг уже толпились старослужащие, любители строгих армейских традиций, которые тут, же ловко щелкая ремнями, попадали им точно в мягкое место. Призывники ойкали, подпрыгивая от боли и бросив все, выбегали наружу. Там их уже ждали.

– Вешайтесь, вам конец, неслось отовсюду.

– Построиться, бегом марш в расположение. Добежав до роты, им дали пять минут на передышку, затем на плац. Занятие строевой подготовкой продолжалось два часа. Потом практические занятия. Сержант показывал, как надо заправлять кровать, как натягивать простынь и одеяло, как отбивать кромки, водрузив сверху взбитую в квадрат подушку. Получался идеальный прямоугольник. Причем у всех он должен быть одинаковый, чтобы в спальном помещении было единообразие. Затем, как наматывать портянки. Стас немного умел это делать, отец показывал ему, когда они ходили на рыбалку, и он надевал резиновые сапоги. После снова построение, строевые занятия. Взвод вывели на плац и под счет сержанта раз, два, левой, под палящим солнцем два часа маршировали. Потом обед. Все повторилось, опять не успев поесть, всех бегом погнали в роту. После обеда, – строевая подготовка. Ужин. Все тоже. После ужина свободное время. Надо почисть сапоги, подшить подворотничок, привести форму в порядок. И наконец, вечерняя поверка и отбой. Стас за этот день так устал, что моментального уснул.

– Рота подъем, – громко прокричал дневальный, вспыхнул яркий свет. Стас, ничего не понимая сел на кровать. Свист ремня и резкая боль в спине заставила его подскочить, и не о чем не думая быстро одеться.

– Выходи строиться, – в проходе роты, где построились салаги, прохаживались незнакомые старослужащие солдаты, со спущенными ремнями, в ушитых формах и фуражках на затылке.