В памяти и в сердце

В тылу

…Небольшая группа политработников, командированных на курсы комиссаров батальонов, расположилась на лужайке у штаба дивизии. Все только что с передовой, все донельзя уставшие. Но все молоды. И стоило нам только оказаться в пяти-шести километрах от противника, как все разом оживились, повеселели. Разговариваем, смеемся, обмениваемся впечатлениями о прошлых боях. А рассказать у каждого было о чем. Здесь, у штаба дивизии, я быстро нашел себе новых товарищей. Первым, кто приглянулся, был младший политрук Илюхин. На вид он моложе всех. И как я после узнал, ему действительно едва исполнилось двадцать. Совсем юноша, а уже с двумя кубиками. Участник многих сражений, был уже и ранен. На фронте с первого дня войны. Едва познакомившись, мы уже не расставались, всюду были вместе – в дороге, на курсах, в строю. Даже койки наши стояли в казарме рядом.

Из штаба дивизии нас направили в политотдел фронта, куда мы прибыли в тот же день. Собралось нас там более ста человек. Назначение получили в одно училище. Встретились впервые, а как давние друзья. Смело смотрим в глаза друг другу, оживленно разговариваем. Никто не сомневается, что после учебы мы получим повышение в должности, станем комиссарами батальонов. Это всех ободряло.

Курсы комиссаров батальонов располагались в городе Спасске Рязанской области. Раньше я никогда о нем не слышал и представить себе не мог, до чего же он неказист. В центре – скелет разрушенного храма, на улицах – ни травинки, всюду песок.

Идешь, нога в нем тонет. Однако после фронта и Спасск показался мне райским уголком. В свободные от занятий часы мы без увольнительной могли уходить куда угодно. О, как же мы были рады этому. В первый же вечер все потянулись в парк, на танцплощадку. После стольких мытарств, ужасов, смертей впервые увидели нежные лица девушек. И как было приятно побыть рядом с ними, показаться им. Увидеть их улыбки. И вот я со своим другом Иваном Илюхиным в окружении девчат. В тот же вечер познакомился с одной, после танцев проводил ее до дома. А девушка-то не из простых, учительница, как и я. Тема для разговора нашлась, конечно, сразу: оба любим свою профессию. И неудивительно, что в следующий выходной я шел уже не в парк, а, как договорились, к ее дому: улица Буденного, 67. И так каждую неделю: два-три вечера мы рядом. Целых полгода, до марта 1943 года мы с нею встречались. Дом в три окна, выкрашенный охрой, стал для меня родным. Мать девушки, Анна Тарасовна, всегда охотно меня встречала. По-видимому, я и ей понравился. Я же на ее дочку наглядеться не мог. А она постоянно улыбается, обнажая целых три золотых зуба. На руке уже – золотые часы. Огнем горят золотые сережки… Пусть я и командир, но родом из глухой деревни. Впервые за свою жизнь подружился с такой умной, интеллигентной и богатой девушкой. Готов был жениться на ней. Но проклятая война продолжалась. Меня ждали на фронте. Я клялся: если останусь жив, вернусь только к ней. Она клялась быть верной мне. Весной 1943-го закончились наши свидания. Я уехал на фронт. Она осталась дома.

Третья поездка на фронт обещает мне должность комиссара батальона. И я еду в надежде: комиссар на фронте – фигура заметная.

Итак, я – комиссар батальона. Нахожусь на самой передовой. Своей новой должностью доволен. И вдруг новость: в армии введено единоначалие, институт комиссаров упразднен. Месяца за два до этого вся армия надела погоны, постепенно стало внедряться старое слово «офицер». У меня вместо трех кубиков, которые были на петлицах, на погоне – три маленькие звездочки. И звание у меня теперь не политрук, а старший лейтенант.

Весть об упразднении института комиссаров для меня была столь неожиданной, что я растерялся. Ведь я только что приехал на фронт, только что вступил в должность комиссара, был полон желания развернуть политическую работу среди солдат, готовить их к новым сражениям. Позади величайшая в истории Сталинградская битва, закончившаяся нашей победой. Рассказывать солдатам было о чем, и вдруг ни политруки, ни комиссары армии, оказывается, не нужны: весь политсостав переквалифицируется в командный. Бывшие политруки рот и комиссары батальонов станут командовать пехотой, артиллерией и танками. Нужно только научить их, подготовить к новой, довольно ответственной работе. Так оказавшиеся не у дел политработники вынуждены были попрощаться со своими товарищами, оставить передний край, окопы и блиндажи и ехать в глубокий тыл. Лично я в конце мая был направлен в Подмосковье. Тут нас собралось довольно много. У большинства ордена и медали, нашивки о ранениях. И погоны кое у кого не с одним, а с двумя просветами. Словом, люди, повидавшие войну. Ищу среди них знакомых, в первую очередь кого-нибудь из тех, с кем учился в городе Спасске. Присматриваюсь к лицам. К сожалению, ни одного ранее мне известного.

И вот нас построили. Началась перекличка. Незнакомые русские, украинские, грузинские, армянские, казахские фамилии. И вдруг слышу и ушам не верю: Илюхин, Филатов. Я в восторге: мои друзья здесь! С Илюхиным я подружился еще по пути в Спасск; мы с ним из одной 356-й стрелковой дивизии. Все месяцы учебы провели рядом. Потом расстались. И вот судьба опять нас свела. Значит, снова Илюхин будет рядом со мной, рядом будут стоять наши койки, вместе будем ходить в столовую словом, все будет так, как было в Спасске. После построения бегу искать своего друга. Нахожу, но не друга, а его однофамильца. Разочарование было велико. То же самое произошло и с Филатовым. Филатов, да не тот. Слишком много на Руси людей с подобными фамилиями… Так я и не встретил здесь своих старых знакомых.

В тот же день нас стали приглашать на собеседование. Дошла очередь и до меня. Разговаривал со мной майор. Годами намного старше меня. И, по всему видать, довольно опытный. Увидев на моей груди нашивки о ранении, спрашивает:

– Как раны, не болят? Не беспокоят вас?

– Нет, не болят, – отвечаю, – чувствую себя хорошо.

Майор еще раз внимательно посмотрел на меня:

– Если мы вас направим в авиационное училище? На боевых самолетах летать будете.

Об авиации я знал довольно мало, самолетов почти не видел, близко от них не стоял. О гибели летчиков, как они горят, разбиваются, в газетах читал. Знал фамилии летчиков, погибших в первый год войны: Гастелло, Талалихин. Представлял себе их страшную смерть и содрогался. Однако на вопрос майора ответил:

– Идет война, и я обязан быть там, где принесу больше пользы. Если считаете, что нужен авиации, что ж, буду летчиком!

Мой ответ, видимо, понравился майору. Он сказал:

– Хорошо. Запишем вас в авиационное училище.

Я взял под козырек и вышел.

Офицеры, уже побывавшие у майора, сгрудившись, шумно обсуждали открывавшиеся перед ними перспективы, рассказывали, кто в каком роде войск изъявил желание быть. Одни выбрали артиллерию, другие – пехоту, третьи – танковые войска. Я же как бы между прочим обронил:

– А мне предложили авиацию. Тоже, по-моему, неплохо. Летать буду!

И бросил взгляд в небо. А там кружил бомбардировщик. Снизу он казался маленьким, но гул мотора наполнял всю округу. Я невольно не сводил с самолета глаз. И вдруг подумал: «Это с такой-то высоты в случае чего придется падать?..» Мне сделалось не по себе. Черт меня попутал, не надо было соглашаться на авиацию. И тут еще нас стали строить по родам войск. Первым выкрикнули будущих летчиков, нас оказалось всего 18 человек. Артиллеристов – более 300 человек. В пехоту и танковые войска записались поровну, около 100. Смотрю на своих будущих коллег-авиаторов. Никто не вешает носа, все веселы, шутят, смеются, рассуждают о типах самолетов, их конструкторах. Глядя на них, и я воспрянул духом, убедил себя, что правильно сделал, согласившись учиться на летчика.

Но, как вскоре оказалось, беседа с майором была лишь предварительной. Нас вызвали снова, и мне сказали: «Мы решили направить вас учиться в танковое училище. Есть два города – Ташкент и Ульяновск, куда желаете ехать?» Я быстро прикинул: «Ташкент? Средняя Азия. Жарко…» «В Ульяновск», – сказал я.

И вот опять дорога. Едем поездом. Позади остались Москва. Рязань, Рузаевка. В вагоне тесно, душно. На нас, в наших зеленых гимнастерках с погонами, смотрят с любопытством. Все это для гражданских пассажиров непривычно. Погоны, слова «офицер», «солдат». Совсем недавно все было по-иному. А войска готовились к новым сражениям. После Сталинграда наступил перелом, мы уже не отступаем, а наступаем, гоним немцев с захваченной ими территории. И все гражданские в вагоне смотрят на нас с благоговением. Охотно с нами разговаривают, расспрашивают о боях, в которых мы участвовали.

В Ульяновске нас направили во 2-е танковое училище. Изучаем средний танк. По окончании нас должны аттестовать командирами танковых рот. Учиться предстоит ровно год: только к лету будущего года мы снова отправимся на фронт. Во время войны быть в тылу целый год… Для многих, и для меня в том числе, это показалось неслыханным подарком судьбы. За год, пока мы учимся, и война, глядишь, кончится.

Должен сказать, не все радовались такой перспективе. Был в нашей роте офицер, – он хорошо мне запомнился: высокий, сухой, по фамилии Овчинников. Так вот, он был самым нетерпеливым и часто с гневом говорил: «Это целый год будем околачиваться в тылу. На фронт надо! На фронт!» Многие уезжали в действующую армию, нас же, бывших политработников, пока придерживали. Уехал воевать лейтенант Карыга. В училище он был командиром роты и, по-видимому, не первый год. Здоровый, молодой такой лейтенант-танкист. Третий год шла война, а он и немца еще не видел. И вот написал рапорт и уехал. Отпустили его с трудом: он был неплохим командиром, начальник училища не хотел с ним расставаться.

Нам предстояло учиться долго. И все мы были настроены на то, что если уж ехать на фронт, то ехать по-настоящему подготовленными. Однако судьба распорядилась иначе.

В начале декабря из Москвы приехал полковник. Нас тут же выстроили. Полковник держал речь:

– Война, – говорил он. – Люди на фронте нужны. И вот мы решили из вашего училища откомандировать небольшую группу офицеров на ускоренные курсы. Чтобы они к весне могли выехать на фронт. Отбираем желающих, остальные будут учиться, как планировалось, до лета будущего года.

И потянулись офицерики на собеседование к полковнику. Вызывали по списку. Наступила моя очередь, и когда полковник спросил спокойным тоном: «Как вы, товарищ старший лейтенант, желаете поехать на ускоренные курсы?», я думал недолго. Конечно, в тылу куда как лучше, чем на фронте. Но война идет, люди гибнут. А чем я лучше их? «Желаю, товарищ полковник», – ответил я.

Так совершенно неожиданно пришлось расстаться с Ульяновском. А город мне понравился. Крутой берег Волги. Венец, как называют здесь набережную, я часто посещал. Завораживали красивейшие заволжские дали. В Ульяновске много культурных и исторических памятников: памятник историку и писателю Н.М. Карамзину, музей И.А. Гончарова. Собирался сходить в драмтеатр, заказал уже билет: шел спектакль «Олеко Дундич». Однако увидеть этот спектакль мне так и не удалось. Отобранную для ускоренных курсов группу офицеров увезли в Долматово, небольшой городок Зауралья.

Перед тем как нас отправить, начальство, конечно, обратилось к отъезжающим с напутственными речами. Нас построили в зале казармы. И тут кто-то заметил, что среди отъезжающих нет Овчинникова, того самого, который громче всех негодовал, что мы не на передовой, не с солдатами в окопах, а тут, в глубоком тылу. Уж кто-кто, а он-то должен с нами ехать. Увы! Горлопан предпочел остаться в тылу, ехать на ускоренные курсы отказался. Негодованию нашему не было предела. И попадись он нам на глаза, мы высказали бы все, что о нем думаем. Лицемеров и трусов в армии не любят. Овчинников это знал и постарался понадежней спрятаться. Так мы и уехали, не сказав ему ни слова.

Итак, опять дорога. В вагоне теснота, все полки заняты. Я с трудом нашел местечко, где можно было сесть. О том, чтобы лечь, заснуть, и мечтать было нечего. Но я все равно был рад, что еду. Товарищи мои разбрелись по всему составу, никого из своих не вижу. После узнал, что в соседнем купе едет Бирюков. Он залез на самую верхнюю, багажную полку, растянулся на ней, боясь спуститься вниз, чтобы кто-то другой не занял его место.

Три дня пути показались мне бесконечными. Душно, тесно, грязь, вонь. Спал сидя, облокотясь на плечо соседа. Благо что сосед, старичок, оказался терпеливым и покладистым. Сидел часами, не вставая с места. Радовало меня и то, что он оказался некурящим: табачного дыма я до сих пор не выношу. Кстати, в нашем вагоне, похоже, и другие оказались некурящими: за всю дорогу до самого Долматова никто и папиросы не искурил.

В Долматово приехали ночью. Перед входом в вокзал едва теплился один-единственный фонарь; мы все устремились на него. Скоро вся наша группа собралась. Шумно, весело. Рассказываем, кто как ехал. Старший группы при проверке двоих недосчитался. Беспокоится, нервничает. Бирюков его успокоил. «Эти два товарища, – сказал он, – еще в Ульяновске договорились по пути в Долматово заехать домой, повидаться с родными». Старший выругался, дал команду строиться. Дежуривший по вокзалу военный рассказал, как пройти к училищу, и мы отправились.

Танковое училище располагалось в бывшем монастыре. Крепостные стены его сразу напомнили мне наш Горьковский кремль: толстые, с башнями, вероятно, и ворота когда-то были железные. Сейчас их уже не было. Главный храм монастыря был обезглавлен и превращен в клуб. Монашеские кельи и подсобные помещения переоборудованы в классные комнаты училища.

После Ульяновска «монастырская» жизнь показалась мне диковатой, скучной. Впрочем, скучать особенно было некогда. Мы приехали всего на какие-то 3–4 месяца: свободного времени практически не было: от подъема до отбоя – в учебных классах. Готовили из нас командиров батарей самоходных пушек. Самоходная установка СУ-76 – новое, появившееся совсем недавно орудие. В бою оно в первых рядах. Сопровождает пехоту. Броня слабенькая. Верх открытый. Экипаж – четыре человека: командир установки (офицер), наводчик, механик-водитель и заряжающий. В батарее пять таких установок.

Итак, после окончания училища я получу батарею. В моем подчинении будет 20 человек. К ним присоединятся еще помощник по технической части, санитар и старшина. Осознав все это, я почувствовал себя счастливым. Артиллерия – не пехота: в ней все легче, проще, а главное, безопаснее. У пехотинца нет никакой защиты, а тут как-никак броня. Ни одна пуля, ни один осколок снаряда, какой бы он ни был, самоходчикам не страшен: броня всегда их защитит. Как бывший пехотинец я радовался еще и тому, что пешком мне больше не ходить, не глотать дорожную пыль, не набивать на ногах мозоли, не таскать на себе винтовку и вещмешок… Самоходчик по сравнению с пехотинцем – баловень судьбы. Самоходка – машина быстроходная: по скорости она не уступает легковой автомашине. И проходимость у нее отличная: она пройдет по любой грязи, по болоту. Ее ничто не остановит: ни крутая гора, ни овраг, ни лес, она все преодолеет, везде пройдет. Не даст убежать она и противнику, настигнет его своими гусеницами.

Изучать столь грозную технику было приятно. Тем более что устройство ее несложное. За четыре месяца, как запланировано, мы ее, конечно, изучим. Узнаем, как вести батарею в бой, как ею командовать. Все узнаем.

Подходил к концу 1943 год, он принес нашей армии немало побед. После разгрома немцев у стен Сталинграда началось массовое изгнание их с нашей территории. Победоносно закончилось Орловско-Курское сражение, и 5 августа Москва впервые салютовала нашим доблестным войскам. В газетах и приказах засверкали имена генералов, командующих фронтами – Жукова, Василевского, Ватутина, Конева… Но конца войны все равно еще не было видно. Немцы, отступая, оказывали отчаянное сопротивление. И мы в своем тыловом училище хорошо понимали: без нас войну не закончат, нам предстоит еще сразиться с противником, причем еще на нашей территории. В перерывах между занятиями многие любили помечтать, где бы им на своих самоходках хотелось воевать. Желания были разные: одни мечтали поехать на юг, другие – на север, ближе к Ленинграду. Я не участвовал в этих разговорах, уходил от них. Считал: что ни говори, что ни планируй, по-твоему все равно не будет. Так оно и получилось. Кто бы мог предположить, что из Долматова мы поедем не на фронт, не в часть, а… в город Балашов Саратовской области…

Уезжали из Долматова в знаменательный день, 1 мая 1944 года. Было тепло, солнечно. Поезд запаздывал, и нам пришлось его ждать довольно долго. Более двух часов мы прогуливались по платформе. Правда, не скучали. Шутили, смеялись, пели песни. Наконец с грохотом подошел товарняк. Мы вскочили в вагоны. Паровоз дал свисток, и снова дорога. И дорога дальняя. Опять сухой паек, жесткие дощатые нары… Не было только печки-буржуйки. Хотя по ночам было довольно холодно, и о печке многие вспоминали.

Уральские горы проезжали днем. Я с любопытством смотрел на их сглаженные вершины, на густые леса. Все было ново, красиво, и я, естественно, не отходил от дверного проема. Однако не все восхищались так же, как и я. Бирюков бросил взгляд на промчавшиеся за дверью голые скалы и не без удовольствия сказал:

– Хорошо, что на нашем пути на запад не будет таких гор: для самоходок они неприступны.

Не все с Бирюковым согласились. В вагоне нашлись участники боев на Кавказе. Николай Чурсин, например, был там политруком роты и видел, как наши танки преодолевали горные хребты и ущелья. Я с интересом слушал спор и не мог тогда подумать, что и мне придется воевать в горах. Причем не менее крутых, чем уральские. Это были Карпаты. Но о них я расскажу позже. А сейчас, по дороге в Балашов, поговорив о горах, мы вспомнили Ульяновское танковое училище. Кто-то сказал, что вот, мол, мы кончили учебу и скоро будем на фронте… А те, что остались там, долго еще будут околачиваться в тылу. Его перебил старший лейтенант Корогод. Он с кем-то из ульяновцев переписывался и сейчас сообщил совершенно неожиданную новость:

– Те, что остались в Ульяновске, давно уже воюют!

– Как? А Овчинников?

– И Овчинников на фронте.

– Выходит, прогадал он?

– И здорово! Мы только еще едем, а он, может, давно убит…

Все притихли, задумались. Да, от судьбы, как видно, не уйдешь, от смерти, если она тебе предписана, не спрячешься.

В дороге мы пробыли почти неделю. Ох, и долгой же она нам показалась! Наконец прибыли в город Балашов. Майский солнечный день. В городе шумно. Улицы полны народу. После Долматовского монастыря мы жадно всматриваемся в гражданские лица… Позже, поселившись в казарме, мы могли свободно разгуливать по городу. А ведь все мы молоды, все истосковались по девушкам. А в Балашове их так много. В первый же вечер на танцплощадке я познакомился с блондинкой. Одета скромно, но лицо доброе, красивое. Мы долго ходили с ней по улицам города. Разговаривали. Я ей рассказывал о войне, она о жизни в тылу. Нам обоим было интересно. О, сколько же времени прошло с тех пор. как я совсем не слышал девичьего голоса. И вдруг… Вдруг рядом со мной – пухленькая, сероглазая девушка. Нежный, как у жаворонка, голос. Я слышу его, слышу и радуюсь. Звали девушку Кирой. Кирой Шайторовой.

Каждая встреча с ней была праздником.

…Вечер предвыходного дня. Тепло. На улице от скопления народа тесно. Всюду слышится говор, веселый смех. Мы с Кирой идем к Дому культуры. Кира, как всегда, оживленна. Что-то мне рассказывает. Я слушаю, и вдруг в репродукторе, висящем на столбе, раздается голос диктора Левитана: «Сегодня в двадцать один час будет передано важное сообщение». Голос волевой, торжественный, мы уже привыкли к нему: весь этот год он сообщает о наших победах, об освобождении от фашистов крупных советских городов. Вот и сегодня он огласит приказ верховного главнокомандующего. В Москве будет салют. Какая же это радость. Какой подъем духа!