В памяти и в сердце

– Комбата! Срочно к Ольховенко!

Вскочил, как по тревоге. Было раннее октябрьское утро. Солнечно, тепло. Пушки молчат, словно война уже кончилась. Самоходчики мои спят. Спит и Миша Прокофьев. Иду не торопясь, радуясь хорошей погоде, и почему-то вспоминаю последнее предвоенное лето: оно было таким же солнечным и теплым, как эта прикарпатская осень. Прихватив с собой гармониста, ватага молодежи направилась в нашу красавицу Поляну. На лужайке, среди таких же, как и здесь, деревьев, мы весело проводили время, играли, пели, плясали. Вспомнилась родная деревня, места, где я любил бывать. Вспомнился родной дом… Однако стоило только увидеть Ольховенко, как все мысли переключились на сегодняшний день.

Ольховенко, судя по всему, так и не уснул в эту ночь: глаза красные, голос осипший. Однако мысль работает четко, задачу комполка ставит перед нами ясную и определенную: наш 875-й самоходный полк, все его четыре батареи, наступает развернутым фронтом. Бирюков, Емельянов и Терехов должны войти в Ужгород с севера, со стороны гор, мне приказано овладеть южной окраиной города, преградить отступление противника на Чоп. Получив столь сложный приказ, мы спешно разошлись по своим батареям. Привычный шум моторов, треск попавших под гусеницы деревьев… И вот перед нами снова Венгерская равнина. Виден Ужгород, просторно раскинувшийся у подножия гор. Противник пока молчит. Причем он, как правило, перед боем не выдает себя, выжидает в укрытии. Тишина. Но это тишина перед бурей. Смотрю в сторону Ужгорода и волнуюсь. Еще и еще раз проверил свою батарею, убедился, что все экипажи к бою готовы, командиры самоходок задачу свою знают. Ждем сигнала. А время словно остановилось. И вот наконец в небе – серия красных ракет. Это и есть сигнал к началу боя. Загрохотала наша артиллерия. Вижу разрывы снарядов. Они ложатся пока что в поле и на окраине города. Моя батарея, все пять боевых машин, двинулись на южную окраину города. Я стою в боевом отделении, мне хорошо видно все вокруг. Слева появились быстрые и ловкие танки Т-34. Они пытаются вырваться вперед, но наши самоходки не отстают от них. Приближается момент, когда противник должен открыть огонь, когда заработает его артиллерия и начнут бить по нашим самоходкам противотанковые ружья, застрочат автоматы. И когда я представил себе все это, мне сделалось не по себе. Так хотелось жить, а смерть могла нагрянуть в любую минуту. И в голову невольно лезли пушкинские строки: «Что день грядущий мне готовит?.. Паду ли, пулей я пронзенный, иль мимо пролетит она?..»

Правее меня одна из батарей нашего полка уже встретила сопротивление противника и открыла по нему огонь. Вижу облако пыли, пальба заметно нарастает. Жду, сейчас и мне придется вступить в единоборство если не с танками, то с артиллерией противника. Но присутствие взвода танков бригады полковника Моруса придает мне спокойствия и уверенности. Уж кто-то, а танкисты самоходчиков в обиду не дадут. У них и броня покрепче, и башня вращается.

А тем временем окраина города уже вот она, рядом. Близка и дорога из Ужгорода на Чоп. И… вот уж не ожидал: противник, напуганный нашим появлением, бросился наутек. Мчатся в сторону Чопа транспортные машины, повозки, люди. Два танка и самоходка Василия Яковлева первыми въехали на дорогу и преградили путь к отступлению. Остатки хортистской армии в панике. С дороги бросились в сторону, но убежать не удастся: после дождей в поле непролазная грязь. Колеса повозок вязнут, машины буксуют, лошади в грязи тонут. Возницы хлыщут их, орут. Венгры спешат к Чопу, там, за ним, – их родина, Венгрия. Мы пытаемся их остановить. Мои самоходчики да и танкисты даже выстрела по ним не сделали, не убили ни одного их солдата. Только взмахами руки просили их успокоиться, не убегать, остановиться. Но противник не слушался нас. И вдруг вижу: справа, из крайних домов, выходит толпа хортистских солдат с поднятыми вверх руками. Я выпрыгнул из боевого отделения и пошел им навстречу. Прокофьеву приказал выехать за дорогу. Там брошенные повозки, застрявшие в грязи машины. А толпа с поднятыми руками все ближе и ближе. Вот я вижу их лица, непривычной формы головные уборы, зеленые гимнастерки… Наконец мы встретились. Я приказал венграм опустить руки. Пытаюсь заговорить с ними, но языковой барьер мешает. Слышится только: «Гитлер капут!» «Верно, – говорю я. – Гитлер капут!» И вижу на их лицах довольные улыбки. Отвоевались. Предлагают мне всякие безделушки: портсигары, зажигалки, авторучки. Я ни у кого ничего не взял, отмахиваюсь руками, качаю головой. Говорю им: «Мне ничего вашего не надо! Поняли меня? Не надо!» Слов они, конечно, не понимают, но жесты делают свое дело: руки с портсигарами и зажигалками исчезают. Следовало бы разоружить солдат, но я вгорячах не догадался этого сделать.

Скоро Миша Прокофьев привел ко мне еще толпу пленных, сдавшихся нашим там, за дорогой. И мне ничего не оставалось, как построить их и отправить в тыл. Жестом приказал им выстроиться в колонну по два. Поняли, засуетились, встали как положено. Я смотрю на них. Они выжидательно смотрят на меня. И тут выясняется, что среди них есть раненые, требуется медицинская помощь. К моей досаде, наших санитаров поблизости не оказалось, но объявился санитар из их числа. Трое были ранены в ногу, идти не могли. Я распорядился, чтоб подогнали повозку. Раненых усадили, и колонна двинулась в тыл.

Тем временем угасла и стычка с врагом. Три танка, что были вместе с нами, умчались дальше на запад. Я же со своей батареей по распоряжению командира полка продолжал оставаться на месте. Приказано было расставить самоходки так, чтобы остановить противника, если он, собравшись с силами, попытается вернуть Ужгород. Задача, как мне покачалось, не из самых легких. Но приказ есть приказ. Расставил свои самоходки и поглядываю в сторону Чопа: если противник пойдет, то именно оттуда. Связи с остальными нашими батареями у меня нет. Там, где они наступали на город, недавно слышалась интенсивная пальба. Теперь она стихла. Некоторое время еще стрекотали автоматы. Но сейчас и их не слышно. Так малой кровью 27 октября 1944 года был освобожден Ужгород, просторно раскинувшийся на реке Уж, у подножия древних Карпат. Вечером столица нашей Родины Москва салютовала доблестным войскам 4-го Украинского фронта. Воинским частям и соединениям присвоено наименование «Ужгородские». С этого дня и наш полк стал именоваться 875-м самоходно-артиллерийским Ужгородским полком.

На окраине Ужгорода моя батарея простояла недолго. И ничего страшного за это время не произошло. Правда, вблизи порой рвались снаряды, как неугомонные сороки, без умолку стрекотали автоматы. Но, слава богу, в батарее никто не пострадал. А спустя час все окончательно умолкло. Наступила тишина. Мы было расслабились. Впору было подарить друг другу улыбки. Как же! Освободили столь большой город. Живы. Здоровы… И как всегда вместе. Но на войне все быстро меняется. Пришел посыльный от командира полка: приказано всей батарее немедленно сняться и ехать в город по реке Уж. Мне вспомнилось Мукачево, колокольный звон. На улицах толпы народа, в руках у многих цветы. Зазывают нас в дома. Как для дорогих гостей, на столе вино, кисти винограда… К сожалению, ничего этого в Ужгороде не было. Город словно вымер. Мне стало аж жутко. Враг где-то в укрытии. Казалось, вот-вот он появится и полоснет огнем из автомата. А еще хуже, если громыхнет мадьярская пушка… Тревога передалась всему экипажу. Все, словно по команде, наготове. Немтенков – у прицела, снаряд уже в стволе пушки. Стоит только заметить противника, как пушка бабахнет. Но вся наша настороженность оказалась излишней. Ни одного хортиста в городе не оказалось, сбежали все. Одни драпанули в сторону Чопа, в Венгрию. Другие – по дороге на Собранцы, в Чехословакию. Скоро все четыре батареи нашего полка собрались на берегу реки Уж. И тут город словно проснулся. Ожили улицы, послышались людские голоса, шум машин.

Была примерно середина дня. Командование решило подтянуть свои силы, закрепиться в Ужгороде, разведать и только потом продолжить движение на запад.

Более часа мы прождали приказа о форсировании реки Уж. За это время я успел немножко разглядеть город. Он не был похож на наши российские города. Узкие, извилистые улицы, невысокие дома, крытые красной черепицей. А как хорош Уж, его набережная! Бросаются в глаза высокие пирамидальные тополя. Ужгород! Мог ли я тогда подумать, что он для меня станет таким же близким и дорогим, как наш Нижний Новгород. Тогда, еще в годы войны, мне не раз доводилось бывать в нем, проходить по его тесным улицам, останавливаться на ночлег. Говорить с хозяевами приютившего меня дома о близком конце войны, о вечной и нерушимой дружбе наших народов.

Война завершилась нашей победой. Я жил в послевоенные годы далеко от Ужгорода, был по уши погружен в работу. Ездить, отлучаться из своего села не было ни средств, ни времени. И прошлое с годами стало забываться. Но Ужгород, наш 875-й самоходный полк я буду помнить всегда. Каждую осень я вспоминаю тот солнечный и теплый день, когда мы освободили Ужгород, вспоминаю товарищей, словно опять встретился с ними. Вот Фирс Бирюлин, Миша Прокофьев, Гера Немтенков, Иван Емец, Жора Данциг, Иван Демешкин, Леня Кармазин, Хвостишков Коля, Вася Яковлев. Это вместе с ними я вступал в город. Но где нам было тогда знать, что наш 875-й самоходный полк и по окончании войны вернется в Ужгород. Он этот город освобождал и наименование носит «Ужгородский». Многие годы спустя, когда Украина отмечала 20-летие освобождения Закарпатья, тогдашний пропагандист полка майор О. Самойлович решил найти ветеранов своей части, участвовавших в освобождении Ужгорода, и пригласить их на торжества. К счастью, многие в то время были еще живы. На праздник приехали Фирс Бирюлин, Кармазин, К. Яшин, Коверин, Боруднин, Хренов. Получил приглашение и я. Радость была велика. И вот в январе 1968 года я впервые за послевоенные годы еду в Ужгород. И не один, а с комсоргом полка С. Сироткиным. Эта поездка, замечу попутно, положила начало многим моим визитам в этот освобожденный некогда нами город, встречам с однополчанами, с городскими властями, с рабочими предприятий и учащимися школ. И каждая встреча оставляла в памяти неизгладимый след. Домой возвращался с сувенирами, каждый из которых храню как драгоценность. В последний раз приезжал в 1984 году, на сорокалетие освобождения Закарпатья. И, уезжая, говорил: до свидания, до новых встреч. Ужгород! До свидания, наш родной полк.

Но вернемся в октябрьский день 1944 года. Тогда слов: «До свидания, Ужгород!» у нас, самоходчиков, не было. Было одно слово: «Вперед!». Здесь, на берегу Ужа, мы дозаправились, сытно пообедали и, не теряя ни минуты дорогого времени, спешно завели моторы. Путь наш лежал на запад. Мост через Уж был, к сожалению, взорван, но это нас не задержало: форсировать реки мы уже научились. Тут же кто-то из наших самоходчиков разделся, пустился вплавь. На середине реки остановился, измерил глубину и, вернувшись обратно, доложил: глубина пустяковая – до пупка.

Однако Уж – река широкая. И никто не знает, везде ли одинакова ее глубина. Тем не менее самоходки, перегоняя друг дружку поспешили к реке. Некоторая заминка – все же риск есть, и вот, раздвигая воду, «поплыла» одна, другая, третья… Все пять машин моей батареи вскоре оказались на противоположном берегу. Прошло некоторое время, и весь полк, все четыре батареи, переправился через многоводную реку.

Стоило только нам выехать из города, как снова послышалась стрельба. Противник, оставив Ужгород, занял оборону и начал обстрел наступающих на него самоходчиков. Ольховенко, довольно опытный командир, быстро оценил обстановку. Идти напролом он не решился и приказал нам уйти в укрытие. Приближался вечер. На совещании командиров различных родов войск было решено продолжить наступление завтра утром, за ночь подготовиться, подтянуть отставшие войска. А оборону противника тем временем хорошенько разведать.

Ночь прошла беспокойно. Не умолкала артиллерийская пальба, то и дело взлетали осветительные ракеты. Я вышел на опушку леса. Посмотрел в сторону противника, прислушался. Оттуда доносился шум моторов, слышался скрип колес. Понять, что противник затевает, было трудно. Не вызывало сомнения лишь то, что он готовится к бою. Если не наступательному, чтобы вернуть Ужгород, то уж к отражению наших атак – наверняка. И для меня стало ясно, что день завтра будет не из легких. Все минувшие дни здесь, в Карпатах, для меня лично прошли удачно. Позади остались освобожденные нами Свалява, Мукачево, Ужгород. А тут вдруг сердце защемило. Неведомый голос шепчет: «Удачи завтра не жди; кончилось твое везение». Я, конечно, разволновался, поспешил назад, к своим батарейцам. Они, как и я, еще не спали. Сидели у своих машин, о чем-то говорили. Лейтенант Прокофьев, увидев меня, сказал довольно громко:

– Ну, рассказывай, комбат, что разведал, что узнал. Какими новостями порадуешь?

– Новости будут завтра! – ответил я сдержанно. – А сейчас, друзья, спать, спать.

– Попробуй усни, когда не знаешь, что тебя ждет утром, – хмыкнул Прокофьев. Однако в боевое отделение самоходки полез.

За всю эту ночь я и часа не спал. Закрою глаза, а мне мерещатся разрывы вражеских снарядов. И ложатся они от меня так близко, что слышен свист осколков. Я пригибаюсь, прячусь от них за самоходку. И тут вижу убитых. Лежат они на поле боя, раскинув в стороны руки.

А утром пришел за мной посыльный от Ольховенко. Никогда не унывающий Бирюков быстро поднял мне настроение. Когда мы все собрались, он шутил, смеялся. Сказал, что сегодня у нас немало будет трофеев. Четвертой батарее (это моей) достанется больше всех. Емельянов, слушая его, заметил, что подобные шутки сейчас неуместны. Но я все же избавился от своих ночных видений, забыл о них.

Ольховенко, как всегда, был с нами короток. Сказал, что все четыре батареи полка в сегодняшнем наступлении будут сопровождать пехоту. Пехотный полк уже движется на исходные. Наша задача – подавлять огневые точки противника, не допустить, чтоб он контратаковал пехоту. Действовать нужно смело, решительно.

Приказ был понятен, но получилось так, что наши батареи вышли на исходные разрозненно. Куда-то уехали Ольховенко, Бирюков с Тереховым, остались только мы с Емельяновым. Все наши десять самоходок стояли неподалеку друг от друга в небольшой низине. Здесь же артиллеристы, пехота, связь. Всюду машины, повозки. Слышится говор, крепкие русские словечки. Многих офицеров вижу впервые. В разговор с ними без надобности не вступаю. А между тем приближается час наступления. Емельянов стоит в окружении своих командиров машин. Мои тоже ни на шаг не отходят от меня. Уж кто-кто, а они знают: сейчас мы с Емельяновым получим приказ и передадим его им. А они отдадут команду: «Заводи моторы». Это будет значить: наводчик – к прицелу, заряжающий – будь готов подать в ствол снаряд.

Но тут вдруг случилось непредвиденное. Справа от нас, на расстоянии чуть более километра, по дороге на запад спешно продвигалась колонна. Тут были пушки на конной тяге, машины, пехота. Кто-то из наших командиров принял эту передвигающуюся колонну за отступающих мадьяр и приказал открыть по ним огонь. И вот полетели одна мина, другая, третья… А колонна оказалась не из трусливых, развернулась и пошла в атаку на нас. В наших рядах – смятение. Одни кинулись к своим орудиям, другие в укрытие. Кто-то уже убит, трое ранены. Чем бы это кончилось, нетрудно предсказать. К счастью, однако, и те и другие узнали своих. Атакующие вернулись на дорогу и продолжили свой путь. А у нас начался шум. Сперва смеялись над самими собой, но вскоре поняли, что смеяться-то, в сущности, не над чем. Стали ругать того, кто дал команду «Огонь!» Но и он, как сочли многие, вряд ли виноват: на войне чего только не бывает. Постепенно все успокоились, решили, что пора действовать, не ждать, когда противник проявит инициативу и разгромит нас. Я был в гуще собравшихся, и тут некий полковник (после я узнал, что это был полковник Хомич) подозвал меня к себе и, показывая рукой на село Ореховице, спросил меня:

– Видишь село?

– Вижу, – ответил я.

– Езжай и бери его. Возьмешь, я тебе орден дам. Прямо там, в селе. Понял? Ну, езжай! Всей батареей.

До села не более двух километров, местность открытая, ровная – ни бугорка, ни впадинки. Поле, видимо, недавно вспаханное. А чуть левее села, в кустах, еще вчера был противник: прямо оттуда летели в нашу сторону снаряды. Сегодня они, правда, не летят. И я решил, что до села доеду благополучно. А что там, в селе, есть ли противник и каковы его силы, я и представления не имел. Не знал этого, по-видимому, и сам полковник Хомич. Посылал меня, как говорится, на удалую, потому и орден пообещал.

Приказ полковника слышал не я один, но и все мои командиры машин. Они тут же дали команды своим экипажам. И вот батарея, разбрасывая гусеницами рыхлую землю, пошла в наступление. Впереди всех вскоре оказалась самоходка Прокофьева. Я оглянулся и, к удивлению своему, увидел, как один пехотинец, прицепившись сзади, едет вместе с нами. Решил, видимо, что за броней он вне опасности.

Два километра по вспаханному полю самоходки преодолевали с трудом: гусеницы тонули, вязли. А тут еще, заметив нас, противник открыл огонь. Все из тех же кустов. Летят и рвутся снаряды, мины. Прокофьев кричит Ивану Емцу: «Быстрее, быстрее!» Но машина еле движется.

Нервы напряжены до предела. Смерть совсем рядом. А пушки противника все плюют и плюют. Их снаряды рвутся вокруг. Мы слышим, как осколки стучат по броне. Кричим Емцу оба, и он делает все, чтоб его самоходка хоть немного прибавила скорость. Увы! На пашне не разгонишься. Иван Емец выходит из себя. Я вижу, как трясется его рука. И тут вдруг самоходку встряхнуло. Нас оглушило грохотом. Прямое попадание осколочного снаряда. Слава богу, осколочного, а не бронебойного. В боевом отделении запах гари, дым. Стоявший рядом со мной Прокофьев закрутился, присел, изменился в лице, стал белый, как мертвец. Я не сразу сообразил, что он ранен.

А до села все еще далеко, почти километр. И пока мы доползем до цели, нас могут еще не раз шарахнуть бронебойным. Да и от осколочного почешешься, если он угодит в боевое отделение. Словом, смерть витает где-то поблизости. Но, как это не раз уже бывало, в столь решающий час я вдруг обрел смелость и решительность. Приподнялся, чтобы увидеть другие мои самоходки. Все ли они целы, все ли идут за мной? Посмотрел и ахнул: две самоходки стоят, охваченные пламенем. Но точно ли это мои машины? Ведь вслед за мной идет и батарея Емельянова… Смотрю вперед. До ближайшего дома все еще далековато. А так хочется поскорей укрыться, спрятаться от огня. Опять кричим Емцу – быстрее, быстрее! И тут, на наше счастье, пашня кончилась, машина вышла на твердый грунт и мгновенно рванула вперед.

И вот мы в Ореховице. Самоходку поставили у кирпичного дома и, как по команде, попрыгали на землю. Тут я вспомнил о раненом Мише Прокофьеве. Немтенков с заряжающим вернулись в боевое отделение, помогли Мише выбраться из машины. Он настолько обессилел, что с трудом держался на ногах. Товарищи осторожно положили его на землю, рану перевязали. Через несколько минут самоходка двинулась по улицам села. А Мишу Прокофьева мы передали подоспевшим санитарам. И уже они направили его в санбат.

Пройдя село из конца в конец и чувствуя себя в относительной безопасности, мы остановились и перво-наперво осмотрели машину. Бросились в глаза следы от осколков. А вот и целая лужа крови, на задней стенке какие-то серые сгустки. Я сразу догадался, что это кровь пехотинца, решившего прокатиться на самоходке. Не спасла броня беднягу. Погиб. Грязной промасленной тряпкой вытерли борт и занялись своими делами.

Тут в село въехал с тремя уцелевшими самоходками комбат Емельянов. Его появление меня обрадовало. Выразил ему сочувствие. И вдруг вижу: на танке Т-34 в Ореховице примчался и полковник Хомич. Я доложил ему, что задание выполнил: село свободно от противника. Никакого ордена, конечно, не ждал. И он, похоже, забыл о нем. Приказал нам с Емельяновым продолжать наступление. Впереди большое село Собранцы, нужно взять его и там дождаться полковника.

Что ж, по машинам. А противник откуда-то ударил по селу. На улицах рвутся снаряды, всюду дым, гарь. Не успел я передать распоряжение своим командирам машин, как стену дома, возле которого мы стояли, проломило и нас осыпало обломками кирпичей. Оказалось, домик прошил насквозь бронебойный снаряд, который после этого ушел в землю, не разорвавшись. Никого из нас, к счастью, не покалечило кирпичными обломками. Спешно расходимся по машинам. Тем временем одна из самоходок Емельянова уже выехала на дорогу и первой рванула на запад, в сторону села Собранцы. За ней с небольшими интервалами пошли другие. Пора трогаться с места и нам.

В село только что вступила пехота. А мы снова мчимся навстречу противнику. Смотрю вперед. Передо мной большое с уклоном поле, а дальше зеленеют островки кустарника. В низине темнеет одинокое, кирпичное строение. Прямая, как стрела, шоссейная дорога ведет меня к этому строению, к этим кустам. При виде их мне делается не по себе. Уж не из этих ли кустов стреляли по нам? Оглянулся и увидел сгоревшие самоходки. И сердце сжалось. А тут еще потерялась из виду батарея Емельянова. Механика-водителя тороплю, сигналю ему: «Быстрее!». И вдруг вижу: у строения прижалась к углу самоходка из батареи Емельянова. Возле него стоит в скорби экипаж. Я решил выяснить, в чем дело. Возможно, нужна помощь. Остановил свою машину, подбегаю. Первое, что увидел, – у самой стены лежит вниз лицом самоходчик в черной куртке, какие носили мы все. Спрашиваю: «Кто?»

– Гросс, наш командир машины.

– Как? Гросс? – в тревоге произнес я.

Мне подумалось: а может, живой? Хотел повернуть его вверх лицом, но не успел и руку протянуть, как неподалеку разорвалась мина. Один из осколков угодил мне в правую ногу. Сильная боль заставила меня лечь. Ко мне бросились Немтенков и Емец. Но тут почти без интервала разорвались еще две мины. Емец закрутился на месте: видно, и его задело осколком. А меня ударило в левую руку. Ну, думаю, добьют! Боль чувствуется во всем теле, но я, к счастью, не потерял самообладания. Отчетливо сознаю, что по нам ведут прицельный огонь. И если мы пока что живы, то новая мина может уложить нас всех наповал. Набрался сил, чуть приподнялся на руках и кричу Немтенкову:

– Заводите машину и быстрее уезжаем отсюда! Быстрее!

Расторопный и сильный Немтенков поднял меня с земли и перенес в боевое отделение самоходки. Не успел я принять более удобное положение, как рядом оказался Иван Емец. Кто-то сел за рычаги и на самых высоких скоростях повел самоходку назад, в Ореховице. Однако противник и тут попытался поразить нас. Нас спасла лишь высокая скорость.

Остановились на окраине села и сразу оказались в руках у санитаров. Те осматривают меня, расстегивают ремни.

– Стойте, – говорю, – будете так дергать – все взорвемся.

На поясе гранаты. Здоровой рукой осторожно снимаю их, откладываю в сторону и только тогда позволяю себе расслабиться. Кто-то из наших штабистов подошел, заботливо осведомился о самочувствии. Спросил о судьбе других товарищей. Я сказал, что погиб лейтенант Гросс и ранен Михаил Прокофьев. «Что вы говорите!» – штабист горестно нахмурился и покачал головой.

Экипаж самоходки лейтенанта Прокофьева неожиданно распался. Самоходкой стали управлять другие люди, а прежних ждали разные судьбы. Они долго жили вместе, все четверо прошли дорогами Крыма. Не счесть, сколько верст проехали в Карпатах. И в течение двух дней расстались. Бондаренко убит. Ранен механик-водитель Емец. В полк больше не вернулся, он стал инвалидом – ему ампутировали ногу. После войны он жил в родной Деневке на Черниговщине. В 1968 году, когда отмечалось пятидесятилетие Советской армии, мы с ним встретились в городе Ужгороде, в родном полку. О, какая это была встреча! Поговорить и вспомнить нам было что. После, спустя десять лет, в ноябрьском номере журнала «Огонек» за 1978 год была небольшая моя статья о нем. В статье я рассказал о его боевом подвиге в Карпатах, его командире М. Прокофьеве. Журнал со статьей я отослал ему: надеюсь, он хранится в его семье как память. С Мишей Прокофьевым мы еще встретимся. Снова вернемся в наш 875-й полк, только будем в разных батареях. Но об этом я расскажу позже. Удачно, можно сказать, счастливо сложилась судьба нашего храброго наводчика Герасима Немтенкова. В 875-м самоходном полку он сражался до последнего дня войны. И ни разу не был ни ранен, ни контужен, хотя был участником ожесточенных битв. После войны он вернулся в родное свое Мансурово, что на Брянщине.

Все трое – Прокофьев, Емец и я – получили ранения в один день, а лечиться пришлось в разных госпиталях. Ивана Емца увезли в глубокий тыл. И с того дня до 1968 года я его уже больше не видел. У Михаила Прокофьева рана оказалась нетяжелой, лежал он где-то недалеко, в горах. Меня же увезли в Сваляву. В палату ввели под руки, указали койку. Принесли костыли, ложись, мол, отдыхай. И я лег. Лежу, а на душе и радость, и печаль. Рад, конечно, что жив, что не остался навеки у того нежилого строения, рядом с Гроссом. А печалюсь о нем, неунывающем жизнелюбе. «Ах, Гросс, Гросс, ты долго будешь жить в моей памяти, молодой, подвижный, улыбчивый». За полчаса до того, как погибнуть, он спрашивал у меня, который час, словно хотел узнать, сколько ему еще осталось жить. Лежу в госпитале, вдали от пуль и снарядов, а все мои мысли там, где сражаются мои боевые друзья. Все ли у них хорошо, не ранен ли кто или, не дай бог, убит? И я перебираю в памяти их фамилии, вижу их лица, жесты, слышу голоса. А может, именно в эту минуту кто-то из них падает, сраженный пулей или осколком… Гоню от себя эти видения, окидываю взглядом палату. Ни одного знакомого липа. А так хочется, чтоб кто-то близкий был рядом. Завести новых друзей? Но я знаю, не раз убеждался, что после потери старого друга новые обретаются не вдруг. На кого ни посмотришь, все тебе не по душе. Лежу, скучаю в одиночестве. И вдруг – вот уж никогда бы не подумал: в палате появляется мой коллега комбат Емельянов. Он ранен в руку, по счастью, не очень тяжело. От кого-то узнал, что я здесь, и вот нашел меня. О, как же я обрадовался ему! Сразу повеселел… И тут же опечалился. Новости из полка Емельянов принес нерадостные. Комбат первой батареи Н. Терехов был тяжело ранен в голову и, не приходя в сознание, умер. Погиб и заряжающий его батареи Поляков. Командир самоходки лейтенант Кармазин контужен, потерял слух. Однако из батареи не уходит. Так, контуженный, и продолжает воевать. Экипаж объясняется с ним жестами.