Призраки урочища страха

– Кто? – резкий хриплый голос полоснул тишину.

– Я это, – буркнул Баширов-А кто ты?

– Неважно. Меня попросили с вами встретиться и кое-что рассказать.

– Пойдемте в дом, поговорим, – Башир Омарович снова поежился, – Кофейку выпьем.

– Нет! – почти всхлипнул человек, – в дом не пойду, пойдемте к реке.

– Подождите. – подполковник зашел в дом, вскипятил чайник, залил в большой белый термос быстро вышел из домика. Ночного гостя он не знал, и знать не хотел. Ясно, что урка. Он их ментовским носом по особому запаху чуял, по речи, по манере держаться узнавал через любой прикид.

– Вот жизнь собачья, – думал Баширов, засыпая сахар в кофе, – Преступники, которым сидеть бы да сидеть, приказы отдают других преступников ловить. А у него подполковника милиции свидание с уркой, который. Наверняка, в розыске, и его, голубчика, тоже надо в места не столь отдаленные.

Захватив с собой термос, он свистнул Еве. Огромная кавказская овчарка бесшумно появилась из темноты, ткнулась холодным носом в руку хозяина. С Евой было как – то спокойнее в этом тихом, укромном месте.

– Она не тронет, – успокоил урку подполковник.

– Я знаю. Меня предупредили, что вы с собакой приедете.

– И это знают, – отметил Башир.

– Пойдемте к реке, там лавочка есть, там и поговорим, – пугливо оглядываясь сказал мужичок, – меня Сеней зовите.

– Сеня так Сеня. Ты не трясись так. Тут нет никого. Ева учует.

Они спустились к реке. На светлой воде играли неяркие блики отражавшегося ночного неба. Тихо шумела вода. Было сыро и прохладно. Башир Омарович сел на лавочку у самой воды. Ева легла поодаль, положив крупную голову на лапы. Уши ее чутко вздрагивали.

– Ну и что, Сеня, ты мне скажешь? – наливая кофе в пластиковый стаканчик вдыхая горячий запах, спросил он.

Сеня молчал, вглядываясь в глубину леса, где за толстыми стволами могучих сосен струилась и сгущалась тьма. Стояла удивительная для городского человека, почти живая тишина. Колыхнулась где-то тяжелая пихтовая ветка, жалобно скрипнул ухой сук. Из темной глубины донесся глухой шуршащий звук, будто кто-то большой и мохнатый терся тяжелым телом о ствол, сотрясая могучий вековой ствол.

Страшно-то как здесь! – поежился Сеня.

– А в городе уютно, – усмехнулся Баширов, – Давай, выкладывай, чем дело.

– Меня просили рассказать о Тунгусе, – пугливо прошептал Сеня, – Многого я не знаю. Мы с ним работали немного. Он в стороне от всех был, да и боялись его сильно. Спиной к нему не повернешься – волна шла. Но дело не в том. Понимаете, начальник, он зверюга больной, ему всю организацию не осилить. Мозги не те. Братва шепталась, что он с бабой работает.

– Что? – Баширов резко повернулся к Сене. – С бабой, говоришь?

Тот испуганно кивнул головой: «Тупой он, понимаешь, и читает-то с трудом по слогам. Кто-то стоит за ним. Так вот я его случайно в городе увидел. С женщиной он разговаривал.

– Может, случайно встретились?

– Нет, зналиони друг друга. Я пива купил, дай, думаю, в тенечке попью. Только присел за пивным ларьком, как вдруг голос Тунгуса слышу. Я так и примерз к стенке. Думаю, убьет, сволочь. Да ему мало убить, он ведь мучить будет. Не поверишь, мышь поймает, и ей то лапки подрежет, то один глаз выколет-полюбуется, другой, потом режет ее по кусочку. Я дин раз увидел ужас этот, ночь спать не мог. Так вот, слышу я голос Тунгуса. А голос какой-то не такой. Вроде как виноватый, жалобный, ну прям со слезой. Мне хоть и страшно, а любопытно стало Я кусты раздвинул – гляжу: женщина боком ко мне стоит, в черном вся.

– Молодая?

– Не знаю, лица не видел, – вроде, нет. Тунгус перед ней мнется. А она его вдруг как двинет по морде. Я думаю: все, конец ей! Только он как заскулит, ну ровно щенок битый. Она снова ему по морде, по морде! – Будешь, – говорит, – меня обманывать, будешь?

Тут я понял, что если эта парочка меня увидит, они меня вдвоем на ленточки, как ту мышь изрежут Ну и слинял я. Так что, начальник, его рядом с бабой ищи, если он где-то залег.

– Как его искать? Ни фотографии, ни имени, ни примет. Иди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что. А баба, она худая, толстая, высокая или низенькая? Это хоть ты помнишь?

– Она сидела, и платье на ней балахоном. Может и худая, я не понял. Вроде не очень.

– Слушай, как ты думаешь, он давно у нас?

– Я думаю, он все время у вас. Берлога у него тут. Он то появляется, то пропадет надолго. А баба у него точно местная. Братки поговаривали. А про морду его ничего не скажу. Я его только с бородой видел. Но ребята говорили. Что борода эта у него искусственная.

Ева подняла голову и глухо заворчала. Они замолчали, вслушиваясь в ночные шорохи. Деревья придвинулись ближе. Под тяжелыми шагами послышалось пофыркивание, между стволов замаячила темная фигура, ломанулась в чащобу, и еще долго шумел и трещал под могучими ногами валежник.

– Лось! – облегчено вздохнул Сеня.

– Боишься? – то ли спросил, то ли посочувствовал Баширов.

– Рак у меня, жить осталось чуть, и умереть по-человечески хочется. Вот я про Тунгуса и рассказываю, чтобы в чистой постели на белых простынях и мягком матрасе умереть без болей, и чтобы сестрички грудастые меня бульоном поили.

– Да, у каждого свои радости, – подумал Баширов, – Тебя довезти?

Нет, я на электричке, по лесу дойду до станции, – торопливо соврал Сеня.

– Ну, ну, на электричке, – хмыкнул Башир, – Ладно, прощай, хорошей тебе смерти.

– Спасибо, начальник, и тебе удачи. Тебя у нас справедливым ментом считают, правильным.

– И то ладно, начальство не любит, так хоть урки уважают. Все приятно.

– Да, – поднялся Сеня, – Еще у него нож был. Редкой красоты нож, и вещь, должно быть, дорогая. Клинок узкий такой, длинный, и как огоньки холодные в нем играют. А ручка серебром отделана старинным, и знаками всякими разукрашена. С ножом этим он не расставался. «Он для меня, говорит, – и мать, и отец, и любовница. Сидит, бывало, и ножом этим играется, а лицо у него при этом такое, что не приведи, господь вам такое на ночь увидеть. Кошмар на улице вязов. Фредди Кригер перед ним так просто ангелочек.

И еще, – таинственно зашептал Сеня, – Я так думаю, что не человек он.

И кто же, если не человек? – заинтересовался Баширов, – Пришелец?

– Насчет пришельца не знаю, судить не берусь, я в тарелки эти и в зеленых человечков не верю. Но ты не смейся. Я на зоне разных людей видел: и душегубов, и воров разной масти, и больных придурков среди них хватало. Но все они были люди. А Тунгус, он не человек, – убежденно твердил Сеня.

– Заладил, – всматриваясь в тускло поблескивающую в темноте гладь тихо журчащей реки, – буркнул подполковник, – кто же он, по-твоему?

– Я думаю, в нем дьявол сидит. Не поверишь, только вспомню его, у меня кровь стынет, волосы на голове подымаются. Он, как зверь, сразу, что не так чуял, будто шептал ему кто. И веришь, нет, глянет на тебя и все твои мысли читает. Жуть. Все, кого я знал, боялись его больше смерти, как парализованные были. Так о чем я говорил? Про нож значит. Нож тот у Тунгуса волшебный был.

– Что? – резко повернулся к нему, едва не захлебнувшись горячим кофе, Баширов, – как это волшебный?

– А вот так! Ты, начальник, насмешки не строй. Волшебный он и есть. Сейчас расскажу. – Он снова пугливо оглянулся. – Зашел я как-то к Тунгусу, а он спит, а рядышком на табуретке нож его лежит. Я говорил тебе, что нож тот красоты редкостной, я сроду таких не видел. Лезвие длинное, черное, блестящее, холодом отдает. Блестит как зеркало, а в нем ничего не отражается. И в глубине его искорки холодные такие пробегают. Очень мне захотелось потрогать его. Я и погладил лезвие пальцем. Что со мной было, словом не передашь. Все тело судорогой скрутило, что даже язык отнялся, таким холодом леденящим понесло на меня. И поверишь, палец не могу оторвать от ножа, точно примерз палец.

– Так уж и примерз? – с интересом слушал Баширов. – Ох уж мне урки эти с их народным творчеством. Как навыдумывают, куда там писакам разным, – невольно подумал он.

– И тут нож сам повернулся, как змея, какая, и шасть меня по пальцу!

– Это как же сам? – с любопытством повернулся к нему подполковник.

– А вот так! Дрогнул, как живой, шевельнулся и чирк меня по пальцу. Ей богу! – и Сеня перекрестился на луну Кровь так ручьем и хлынула, словно жизнь из меня потоком потекла. Ох, заорал же я! В глазах потемнело, и я грохнулся прямо на пол, башкой о стол грохнулся. Очнулся – Тунгус надо мной стоит, нож у него в руках, а в глазах смерть. Меня от страха тут же на пол стошнило. А он внимательно, холодно так смотрит на мне в глаза.

– Никогда так больше не делай, – говорит, – Палец покажи!

Я руку хотел поднять – не могу! Ни руки, ни плеча не чувствую, и боль такая, что хуже зубной, тупая. Озноб от нее, аж трясти начало. Тунгус меня на койку перенес, сам на табуретку сел и снова смотрит, хорошо смотрит, по-доброму. И поверь, в первый раз что-то человеческое в нем проглянуло. Он меня одеялом укрыл, а сам ушел.

– Он что отравленный был, нож этот? – полюбопытствовал Баширов.

– Волшебный он был, колдовской. – упрямо набычился Сеня.

– Ну, хорошо, колдовской и колдовской, ты рассказывай. Сроду такого не слышал, – успокоил его подполковник.

– Тунгус ушел, а я от ранки той чуть не помер. Боль терзала такая, что всю ночь спать не мог, плакать сил не было, и, поверишь, болело все сильнее и сильнее. Мне ребята мазей всяких нанесли, врачиху вызвали. Она: «Ампутировать нужно палец, у вас заражение. Страшно запущено. Когда порезались?

Я ей: «Вчера к вечеру». А она бровки выщипанные подняла: «Вы мне не лгите. Ране этой не меньше месяца, нагноение началось. Немедленно в больницу». И уплыла важная такая, в халате белом. Я ей вслед гляжу, и мне стало казаться, что легче отрубить топором тот палец, чем терпеть все это. Бинт разматываю – а там вместо пореза рана до кости, мясо гнилое, кость торчит, и смердит невыносимо. Сижу, плачу. Палец совсем невыносимо разболелся, словно иголки ледяные под ноготь загоняют, аж до сердца достает. И, поверишь, рана на моих глазах больше стала. Тут тень от окна упала. Гляжу: Тунгус в дверях.

– Покажи рану, говорит.

– Какое там покажи! Я ж дернуться не могу, только плачу. А у него глаза ясные, живые, человеческие, и вроде улыбаются. Он наклонился надо мной и грустно так: «Бедный маленький человечек! Печать смерти на тебе, но твой срок еще не наступил, миссия твоя не выполнена, и уйти ты пока не можешь.» Сказал слова эти непонятные и нож свой страшный достал. Я шевельнуться не могу от боли и ужаса. А он рубаху по локоть закатал, и ножом по своей руке чирк! И его кровь прямо мне на палец.

– Себя что ль порезал? – спросил Баширов недоверчиво, – Зачем?

Пожалел он меня, – с гордостью ответил Сеня.

– Ага, пожалел волк кобылу, – недоверчиво усмехнулся подполковник, – Дальше то что?

– Да я как на свет народился. Боль утихла сразу, трясти меня перестало, по всему телу тепло пошло.

– Лекарственная, значит у Тунгуса кровь! – догадался Баширов, – Поймаем, откачивать будем, за валюту продавать. Не знал я, где моя удача! Наконец – то разбогатею. Вот счастье подвалило!

– Не насмешничай, – обиделся Сеня, – говорю что есть, а ты сам решай, что к чему. Мы милицейских институтов не кончали. Только как кровь его горячая на мой бедный палец капнула, мне так спокойно, так уютно стало, что я не заметил, как уснул. Просыпаюсь, а боли нет, рука будто и не болела, и в теле легкость такая, хоть пляши. На месте раны кожица новая, розовая, чистая, как у младенца. Шрама не осталось. Темно тут, а то я бы показал.

– А Тунгус?

– Что Тунгус? Я его после этого не видел. Ушел он, как сквозь землю провалился. Да, я его спросил перед тем, как он кровь свою для меня пролил.

– Я, – говорю, – умру?

А он мне задумчиво так, по-человечески: Умрешь, но не от моего ножа. Твоя смерть в тебе сидит уже. От болезни умрешь.

Выходит, он тогда знал, что рак у меня. Откуда, спрашивается, знал? А ты говоришь – выдумки.

– Он тебя, выходит, спас, а ты вот сдаешь его, – ляпнул, не подумав, Баширов.

Сеня молчал.

– Оправдываться не буду, на священника ты мало похож. Обидел ты меня. Сказал же, я долг отдаю. Опять же я говорил тебе, что не человек он.

И с чувством добавил: Я, может, человечество спасаю, а ты из меня стукача делаешь.

Ева снова хрипло заворчала. Через мгновение она со злобным лаем бросилась в темноту. Кто-то большой и мощный бежал в сторону леса, затрещали кусты под тяжелой поступью. Зловеще ухнул и захохотал филин.

– Да лось это, – успокаивающе сказал Баширов, – Много их здесь развелось.

Ева вернулась, улеглась на траве, вывалив розовый влажный язык тяжело дыша.

– Я вот сейчас сижу здесь. Вам про него рассказываю, а мне все кажется, будто он где-то рядом притаился, слушает все и усмехается, – человечек пугливо оглянулся и передернул плечами.

– Аминь, – задумчиво сказал подполковник.

С этими мыслями он свистнул Еву, сел в машину и уехал.

– Все это полный дебилеж! – думал Баширов, вглядываясь в несущуюся навстречу дорогу, – Сумасшедший дом. Спятивший от страха миллионер, волшебный нож, человеколюбивый маньяк, убийца и колдун в одном лице. Куда, спрашивается, на какую полку ставить любимый Уголовный кодекс?

На стекло брызнули капли дождя. Громыхнул гром. Не дай бог застанет дождь, дорогу развезет, попробуй, выберись отсюда, даром, что город рукой подать. Он переключил скорость, поехал быстрее, хоть и не любил быстрой езды, и вообще машину не любил, потому без шофера был как без рук. Сашка удивится, обнаружив, что начальник куда-то ездил, но не спросит ничего. Умный парень, и жить хочет, вот и не лезет в то, что его не касается. А он, Баширов, тоже жить хочет. И потому вам, господа, с панталыку меня не сбить. Как говорил героический Глеб Жеглов: «Убийца должен сидеть в тюрьме!» Вот этого золотого правила и будет придерживаться в своей правоохранительной деятельности не совсем идеальный, а, если честно, то совсем даже не идеальный страж закона и порядка, подполковник милиции Баширов. Только кто он, этот загадочный Тунгус, и где ж его, страшного нашего, искать? Трескотни вокруг него много, а самого главного как не было, так и нет. Ни имени, ни Фамилии, ни примет, ни укоряющих свидетелей в глазах. Он, если честно, не очень удивится, если Тунгус этот бабой, например, окажется. Голым его никто не видел, усы и бороду даже Тамара Федоровна может приклеить. Голос тоже не при чем. Высокий, тонкий. Сила и у бабы может быть неплохая. Вон, какие ядра толкают, штанги поднимают, стреляют не хуже мужиков. И это все вместо того, чтобы детей рожать и суп мужику варить. А мы удивляемся, откуда Тунгусы берутся. Бабы виноваты. Баба он или мужик, а найти надо. Потому как, если он в его районе залег, где гарантии, что в один прекрасный день Тунгус этот или Тунгусиха не решат спасать мир ценой его, Баширова, жизни и крови. А это еще один очень серьезный аргумент в борьбе с мировым злом.

Наконец лесная дорога закончилась. Машина выехала на автостраду и стремительно понеслась по мокрому асфальту в наплывающий белесый туман к городу.

Сеня долго смотрел вслед уехавшей машине, затем достал мобильный, тихо что-то сказал в трубку побрел по дороге в сторону города. Через час уже никто не тревожил ночной лес. Только макушки самых высоких сосен, облитые кроваво-красным светом, шумели и качались под напором верхового ветра.