Злой дух Ямбуя
- -
- 100%
- +
– Не хочет говорить, шибко пугался, – объясняет проводник.
Мы медленно подходим к лиственнице. Мальчишка в страхе пытается подняться ещё выше, ноги его скользят по стволу дерева, не находя опоры; он торопится, вершинка лиственницы гнётся, вот-вот сломается. Долбачи кричит ему, но мальчишка будто не слышит, никакие уговоры не действуют на него, лезет дальше. Мы поспешно отступаем, иначе он действительно слетит на землю и расшибётся.
С противоположной стороны поляны доносится шорох опавших листьев под чьими-то торопливыми шагами. Загря бросается туда, и вскоре у перелеска раздвигаются кусты, и в образовавшемся просвете появляется рогастый учаг, а на нём женщина. По тому, как у оленя раздуваются бока, можно было догадаться, что он пробежал немало километров.
Женщину, кажется, не удивила встреча с нами. Бросив лишь короткий взгляд на поляну, она сразу увидела на дереве мальчишку, и с её усталого лица слетела тревога.
Не сбавляя размашистый бег учага, она соскочила на землю и лёгкими шагами, будто не касаясь земли, подошла к лиственнице. Мы и не заметили, как мальчишка очутился уже возле неё и, прячась в широченной материнской юбке, всё ещё дико косился на нас. А женщина подтянула ближе к себе оленя, затем зажала голову мальчишки между ног и начала хлестать ремнём по ягодицам, что-то приговаривая при этом. Тот принял наказание как должное.
Я подбежал к женщине, схватил за руку.
Не отпуская мальчишку, она взглянула на меня снизу вверх, прищурив и без того узкие глаза, потом сказала спокойно, с достоинством:
– Разве не знаешь, что дети лучше всего понимают язык ремня?
– За что ты его наказываешь?
Она выпрямилась. Смуглая кожа на её лице в свете заката казалась ещё темнее, а белые зубы с чистым перламутровым блеском придавали лицу необыкновенную свежесть.
Мальчишка улучил момент, вытащил голову, но, заметив меня, тут же снова зарылся в материнские юбки. Я только увидел, как на цветную наборную рукоятку моего ножа, висевшего на поясе, устремились два пугливых живых огонька. Чем-то она поразила парнишку.
– Тебя шибко боится, – мельком окинув меня быстрым взглядом и одернув юбку, сказала мать. – Он лючи ещё не знает.
– Неужели русский такой страшный? – Я протянул руку, хотел приласкать мальчишку.
Но он изо всех сил прижался к матери и вдруг разразился отчаянным криком.
– Видишь, пугается, – строго сказала женщина, отстраняя мою руку. – У тебя острый нос, всё равно что птичий, а глаза круглые, как у оленя. Твоя одежда и обутка совсем не как у эвенка, где он мог тут в тайге видеть таких людей?
Действительно, мои глаза, нос, овал лица, одежда заметно разнятся от обыкновенной внешности эвенка. А так как всё необычное у детей чаще всего вызывает страх, то и понятно, почему мальчишка меня испугался.
– А как тебя зовут? – спросил я женщину.
– Сулакикан.
– Лисичка, – пояснил Долбачи.
– Мы пастухи. Кочуем с оленями в горы, – охотно продолжала Сулакикаы. – Тут близко наш след. У ключа остановились поправить вьюки, глянула, а Битыка, – она тычет пальцем в мальчишку, – нет на учаге. Посмотрела ремни, которыми привязывала его к седлу, – развязаны; значит, не выпал, а сам соскочил. Подождали – не пришёл, пришлось табориться и ехать искать. А он, вишь, голубику увидел и остался.
– Так ведь мог совсем затеряться?
– Как же! Эвенк в тайге не затеряется! – уверенно возразила она. – Не смотри, что маленький, всё равно по следу пришёл бы на табор. Да разве мать будет дожидаться, пока сам придёт?!
У Долбачи вдруг возникает множество вопросов к ней, и они начинают говорить по-эвенкийски. Битык не сводит с меня пугливых глаз. Я же продолжаю рассматривать Сулакикан. Ей лет тридцать.
Она среднего роста, стройна, быстра. На скулах проступает густой румянец. Чёрные жёсткие волосы не расчёсаны, ничем не прикрыты, а просто собраны в две косички и связаны вместе старенькой тряпочкой. Платье её с широким подолом из ситца, шаровары заправлены в лёгкие, из мягкой замши, олочи, расшитые цветными нитками и красиво, в ёлочку, перевязаны длинными ремешками.
Держит себя Сулакикан свободно, бойко отвечает Долбачи, сама что-то расспрашивает, изредка кивая головою в мою сторону. В её разговоре, в манере держать себя перед незнакомыми людьми полная непринуждённость. Эта черта присуща всем эвенкийским женщинам, и особенно она проявляется у пастухов, ещё вольно кочующих по огромным просторам Алданского нагорья.
Сулакикан, как бы между прочим, тоже урывками продолжает рассматривать меня. Её интересуют и мой карабин, и пуговицы на поношенной штормовке, и нож, и тяжёлые солдатские сапоги.
Но ни единым жестом она не выдаёт своего любопытства.
Подошёл Павел с оленями. Битык, немного посмелевший, снова зарывается в подол матери.
У дальнего горизонта, где вставали на дыбы лиловые облачные кони, мирно потухал закат, смывая с тёмных болот вечерний загар.
И тут мы все разом заметили, что день кончился.
В мутной дымке терялись лохматые контуры холмов, совсем потускнели мари, деревья слились с синими вечерними сумерками.
На лице Сулакикан появляется беспокойство: вспомнила, что у неё ещё много хлопот на стоянке.
Мальчишка, улучив момент, отрывается от юбки, подбегает к учагу, ловко вскакивает в седло, торопливо набирает на руку свободный конец поводного ремня, один-два толчка пятками в бок оленя – и он уже в десяти метрах от нас. Битык вдруг резко поворачивается, показывает мне язык, и быстроногий учаг уносит его размашистой рысью, за перелесок. На олене он чувствует себя неуязвимым; скрываясь с глаз, обернувшись, кричит:
– Лючи!.. Лючи!..
– Ишь ты, шельмец, и не упадёт! – восторгается Павел.
Сулакикан ведёт нас к себе на табор. Представляю, как удивятся пастухи! Не часто в такой глубокой тайге встречаются люди, и нигде гость не бывает таким желанным, как в этих пустынных местах.
О встрече с пастухами здесь мы не могли даже и мечтать.
Они кочуют в самой глуши тайги и гор и давно не встречались на нашем пути. Наконец-то я услышу их речь, которую трудно передать, и записи которой не всегда точны. В моей памяти этот говор звучит неторопливо, певуче-грустно. Он всегда напоминает мне запах марей, душистых рододендронов, свежеподжаренной оленьей копчёнки, комариный гул, вой пурги, звон ручья, любопытные мордёнки ребят, добродушных кочевников и их гостеприимство.
С радостью шагаю на стоянку этих вольных лесных людей, с надеждой открыть для себя что-то новое. Давно я ищу такой встречи.
Эвенки народ древний, некогда заселявший огромную территорию от реки Оби до берегов Охотского моря. Их предки ещё с каменного века были коренными обитателями Прибайкалья. Отсюда они позже расселились по Сибири. С незапамятных времён эти люди были охотниками. Постоянная борьба за жизнь, лишения, нечеловеческие трудности сделали эвенков наиболее приспособленными к жизни в лесах.
Изолированные от внешнего мира огромным пространством малодоступной тайги, они в течение очень длительного времени развивались вне влияния со стороны, сохранив самобытность древней культуры. Революция застала их в самых отдалённых и глухих районах тайги, вдали от цивилизации и уже малочисленной народностью. И хотя к этому времени эвенки считались православными, они продолжали верить в злых и добрых духов, в бессмертие, почитали медведя.
Наши современные пастухи, кочующие с колхозными стадами оленей по безбрежным пустырям нагорья, ведут свою династию от тех древних эвенков, что некогда пришли сюда, на эту суровую скупую землю, будучи изгнаны из лучших мест в жестокие времена угнетения народностей. Эти эвенки-пастухи не знают осёдлости и после революции продолжают вести кочевой образ жизни.
Вот почему я и обрадовался встрече с ними. Где же, как не у этих лесных людей, должны сохраниться какие-то обычаи предков, старинные орнаменты на одежде, обуви, предметах обихода и прежний эвенкийский образ жизни. И конечно, хотелось узнать, что нового принесла им современная культура.
2
Битык вызывает на поединок
Темень быстро заполняет просветы в лесу. Густой безбрежный туман расстилается по падям, цепляясь за лысые бугры и норовя подняться над ельником. Но тяжёлый сумрак давит его к земле, к сырой болотной колыбели.
Шагаем молча, гуськом. В темноте какие разговоры! Долго шлёпаем по чёрной маристой воде, густо утыканной кочками, пробираемся сквозь стланиковые заросли. Небо равнодушно и низко над притихшей тайгой. Какая-то неподвижность царит в тёмно-лиловой долине.
Вдруг живой огонёк продырявил густой настывший мрак. Доносится людской говор. Ноги теряют усталость. Олени, почуяв дым, прибавляют шаг. Наконец-то окончен сегодняшний путь! Наградой нам будут вечерний костёр, кружка чаю с горячей лепёшкой да встреча с пастухами.
Выходим на поляну… «Вот они, лесные люди, прошлое этой земли», – подумал я, увидев остроконечные жилища кочевников, лес рогов отдыхающих оленей и вокруг большого костра плосколицых, загорелых людей, освещённых бликами яркого пламени.
У огня и наш новый знакомец Битык. Он с жаром рассказывает взрослым, всё время показывая руками в нашу сторону, видимо, о встрече с нами – со странными для него «лючи». Все так захвачены рассказом, что не замечают, как мы подошли к стоянке.
Тишину разрывает дружный лай всполошившихся собак. Они высыпали нам навстречу из тёмных закоулков стоянки. Все люди поворачиваются в нашу сторону, и, пока мы подходим ближе к костру, я успеваю бегло оглядеть стоянку.
Несколько поодаль от огня, под густым ельником, стоят берестяные чумы. В вечернем сумраке они кажутся далекими снежными вершинами. Рядом с ними мешанина ещё не разобранных вьюков: постели, потки, люльки, сёдла, оленьи шкуры, домашняя утварь.
Почти на середине маленькой поляны, у жаркого костра пестрела толпа женщин и детей. Пламя, вырываясь из-под толстых головёшек, освещает их спокойные бронзовые лица и бросает мигающий свет на отдыхающее стадо оленей. Животные лежат плотным серым пластом, пережёвывая корм.
Здесь, в глуши далёких лесов, пастухи сберегли чистоту эвенкийского типа. Лица взрослых поражают своею родовитостью.
Они круглые, чуточку плоские, с узким разрезом глаз. Все ребята удивительно похожи друг на друга – явно одного племени.
Мы оказались у пастухов из Омахтинского стойбища, что на речке Учур. Они перегоняют колхозное стадо оленей на новое стойбище. И хотя никто из них не приветствует нас, все стоят, словно припаянные к земле, доброжелательные взгляды говорят, что мы желанные гости.
Больше всех удивлены нашим появлением дети. Они с криком бросились к чумам, но заметив, что с нами идёт Сулакикан, скучились и замерли в какой-то нерешительности. Они рассматривают нас с любопытством, как призраков, пришедших к ним на стоянку из другого мира.
Мимо нас со злобным лаем промчалась огромная стая разношёрстных собак. Впереди взрослые, за ними калеки, скачущие на трёх ногах, и щенки. Все с ходу навалились на бежавшего сзади каравана Загрю. Закипела свалка. Всё смешалось, взвыло и стало отдаляться к лесу и там вдруг оборвалось, смолкло, точно сквозь землю провалилось…
Из мрака появляется Загря. Идёт геройски. Медленно ворочает головою и, скаля зубы, показывает смолкшим противникам острые клыки. Вся стая плотным полукругом сопровождает его.
Когда Загря, опередив караван, вышел на поляну, какая-то плюгавенькая собачонка схватила его за заднюю ногу и тут же постыдно бежала. Загря даже не оглянулся на неё. Не прибавляя шагу, всё так же уверенно, спокойно прошёл дальше к чумам. Подошёл к свежесрубленному пню, обнюхал его, сделал пометку и, повернувшись, стал сильными лапами разгребать пухлую землю. Внешне он казался спокойным и даже безразличным к притихшей стае, но долго ещё у него стояла дыбом шерсть на спине и на загривке: видно, это спокойствие досталось ему нелегко.
– Смелый в драке всегда во много раз сильнее, – слышу голос старухи со шрамом через всю левую щеку. – У-у… проклятущие, сробели! – гневно грозится она на своих собак кривым посохом и, повернув ко мне широкое лицо с крупными чертами, бойко предлагает: – Бери за своего кобеля по выбору половину наших… Чего думаешь, хорошо даю.
– Корма на них много надо! – отшучиваюсь я.
– Они в тайге сами себя прокормят!
– Себя-то прокормят, – соглашаюсь я. – А нас?
– Оленя жирного давать будем в придачу. Не отказывайся, потом захочешь меняться – столько не дам.
– Так много Загря не стоит. К тому же он страшно злой кобель, людей кусает, горя с ним наберётесь, – пытаюсь разочаровать эвенку.
– Пошто дурной такой? – И старуха что-то кричит строгим голосом детворе, окружившей Загрю.
Те вмиг рассыпаются кто куда. А Загря важной, львиной походкой направляется к костру. Все собаки покорно уступают ему дорогу, провожают остывшими глазами, а он ложится на притоптанную землю, начинает рыться мордой в своей лохматой шубе.
– Кобель красивый и, видать, сильный, а, вишь, блохи и его кусают, – говорит старуха.
Наконец-то мы здороваемся, приветствуем друг друга пожатием руки. И даже теперь на лицах женщин каменное спокойствие, точно такие, как мы, гости у них бывают каждый день.
Мы находим место для палатки, недалеко от чумов, развьючиваем оленей и начинаем разбирать багаж. Нас окружают все жители стоянки. Дети, немного посмелев, подступают поближе, усаживаются на землю, и сгорая от любопытства, следят за нами. Одна девочка лет пяти, с беличьими раскосыми глазёнками и чёрной косичкой, приблизилась ко мне у всех на виду и, боязливо протягивая ручонку, дотронулась до моей одежды.
Среди детворы раздался взрыв одобрения и восторга.
Женщины помогают Павлу ставить палатку. Долбачи привязывает на шею оленям чайхай – длинные поленья, чтобы они далеко не уходили, и отпускает на корм. На огне два больших котла с варевом. От них доносится запах отварного оленьего мяса. Этим запахом пропитан весь воздух. Я беспрерывно глотаю слюну, так чертовски проголодался.
Я смотрю на вороха ещё не разобранных пастухами вьюков. Чего только они не возят с собою, и – ничего лишнего.
Много ли нужно для существования жителю тропических стран? Набедренная повязка, горсть риса и несколько плодов, почти ничего не стоящих. Постель, кров, тепло дарит природа. Жители северного края, где больше холода, чем на юге тепла, должны всегда иметь при себе летнюю и зимнюю одежду и обувь, меховые спальные мешки, палатку, печь, большой запас продуктов. Это не только обременительно, но и очень дорого, средства же к жизни эвенк добывают великим трудом, промышляя пушного зверя в снегах глухих лесов, в тундре. Когда об этом думаешь, невольно хочется сказать, как несправедливо распределены богатства на земле.
Старуха со шрамом продолжает стоять около меня. Её зовут Лангара. Ей много лет. Она молча осматривает наши вьюки, но на её морщинистом лице ничего не отражается. Я тоже поглядываю на неё. Уж очень сухощава она и длинна. В её взгляде житейская мудрость. Её лицо казалось удивительно светлым, будто Лангара никогда не знала горя, унижения, слёз. Оно было спокойно и неподвижно. Глаза смотрели также спокойно, точно всё они видели уже много-много раз, всё пережили, со всем примирились. Годы трудной жизни, видимо, научили эту женщину ничему не удивляться и сделали её сердце добрым. Может быть, именно в этой доброте и есть человеческое счастье, его богатство!
– Куда тропу мнёте? – спросила она, вызывая меня на разговор.
– Пойдем к гольцу Ямбуй. Знаешь такой?
– Ямбуй? – удивилась старуха и, отступив на шаг, ещё раз оглядела меня с головы до ног, будто перед ней стоял лючи, спятивший с ума.
– Случайно, вы не к Ямбую гоните стадо?
– Оборони бог! – Она протестующе замахала руками. – К Ямбую у эвенков давно тропы нет.
– Почему?
– Ты что, не знаешь? Ямбуй – место шибко плохой! – Лицо её будто от боли, стянулось бесчисленными морщинками. – Люди пропали там!
– Люди пропали? – невольно удивился я. Откуда бы им знать о пропавших геодезистах? – Кто тебе говорил об этом?
– Сама знаю. Три листопада или больше назад близко голец девка потерялась. Пошла от стоянки на озеро уток стрелять и не вернулась. Долго искали – не нашли. Без следа потерялась. Потом, две зимы, что ли, назад, мужик, шибко хороший охотник, пошёл на Ямбуй сокжой[1] промышлять и тоже пропал.
– Куда же они девались, как ты думаешь?
Она пожала узенькими, сухими плечами и, достав из чехла тонкий длинный нож, вытащила из котла кусок дымящейся оленины, отсекла от него жирный край, долго мяла беззубым ртом, затем сняла оба котла, приставила их к жару. А сама, молча поглядывая на меня, что-то обдумывала.
Значит, не только наши геодезисты на Ямбуе пропали… Это уже серьёзнее того, что можно было представить. Теперь совсем непонятно, что же могло случиться с ними на Ямбуе.
А Лангара продолжала:
– Мой старик Карарбах говорит, будто там, на гольце, живёт злой дух Харги. Он не любит, когда близко к горе приходят люди, беспокоят его своими делами.
– А ты веришь в духов? – спросил я.
Она посмотрела на меня долгим, чуть насмешливым взглядом.
– На свете много чего есть, даже самый мудрый не всё знает… Я, может, не стану верить в духов, если ты скажешь, куда могут деваться люди, пропасть без следа… Не знаешь?.. А я знаю – только к Харги! – закончила она убеждённо, и у неё нервно задёргались уголки рта.
– У нас на Ямбуе в этом году тоже пропали два человека: один весною, а второй недавно.
– Лючи? – удивилась она.
– Да, русские.
Лангара поражена не меньше меня. Задумывается. Потом шепчет:
– Видишь, духи шибко гневаются: сколько людей брали – и всё мало. Ты искать будешь?
– Да. Мы должны найти их, хотя бы даже мёртвыми.
– Скажи, какой дурной проводник таскал твой люди на Ямбуй, в это худое место?!
– Маймаканские каюры.
– A-а, маймаканские могли не знать, что на Ямбуе стоит чум Харги. От них эта гора далеко.
– А вы хорошо искали пропавших?
– Как искать будешь, если нет следа?
– Вот уж зря свалили на злого духа. Надо было узнать, почему погибли люди.
– И ты не ходи к Ямбую – пропадёшь! – говорит она, пронизывая меня умными глазами.
Ну и дела! Я, кажется, готов поверить, что на этом далёком гольце у границы Алданского нагорья действительно властвует злой дух Харги. Но в образе кого? На двух или на четырёх ногах?
Лангара, вплотную приблизившись ко мне, пытается отговорить меня.
– Послушай, кто пропал на Ямбуе, ты даже следа их не найдёшь, да и зачем тебе мёртвый? Не ходи. Зачем напрасно тропу топтать? Лучше пойдём с нами вершину Худоркана, дикий баран добудем, мясо жирное кушать будем. Э-э, какой это мясо! – Она сладко причмокнула пустым ртом. – Ел?
– Много раз ел, Лангара. Хорошее мясо. Но спасибо за приглашение. Ты мне сейчас такую задачу задала – не до баранов.
Скоро к Ямбую ещё наши люди придут, как бы и с ними чего не случилось. Надо торопиться туда.
– Не хочешь?.. Подумай, атыркан хорошо тебе толмачит. Когда в потках нет мяса, невесело кочевать по тайге. – И она, видимо вспомнив о вечерних своих обязанностях на стоянке, отошла от костра, но вдруг вернулась, ткнула мне в грудь разлохмаченным концом посоха.
– Думаешь, ты сильнее Харги?
– Человек сильнее всего.
– Пустая думка! – бросила она с досадой и торопливыми шагами ушла к чуму.
То, что рассказала Лангара, было для меня полной неожиданностью, заставило как-то иначе посмотреть на события. Одно ясно: исчезновение людей на Ямбуе не случайность. Удастся ли нам подобрать ключ к разгадке и узнать, что же произошло там с людьми, или мы тоже разделим участь наших товарищей?
При этих мыслях меня охватывало чувство, похожее на робость. Вероятно, это испытывает каждый человек, когда он неожиданно становится перед лицом опасности.
Кто-то осторожно подкрадывается ко мне сзади. Это Битык, окружённый детворою всего стойбища. Он не сводит с меня глаз, шагает неслышно, поднимая высоко ноги. В руках у него небольшой, красиво изогнутый лук из тяжёлого лиственничного дерева. Тонкая жильная тетива одним концом наглухо прикреплена к луку, другой же конец свободен, чтобы не держать дерево в постоянной напряжённости.
У одного, видимо самого старшего из ребят, дочерна смуглого парнишки, я увидел в руках стрелы, довольно-таки длинные, тоже из лиственничного, прямослойного дерева, с железными наконечниками. Они тщательно отделаны и гладко отполированы – от этого, должно быть, зависела их меткость.
На виду у затаившейся детворы Битык высовывается вперёд, но колеблется. Чёрные глазёнки лукаво искрятся, подбородок дрожит, он явно не в силах преодолеть страх. Не знаю, что ему надо, ободряю его улыбкой. Парнишка как будто смелеет, пытается тоже улыбнуться. Его взгляд опять приковывает рукоятка моего ножа. Заглядевшись на неё, он шагнул вперед, неожиданно ногою зацепился за кочку и, смешно подпрыгнув, падает на землю вместе с луком. Раздаётся взрыв детского смеха. Я тоже смеюсь.
А Битык уже на ногах. Плотно сжав губы, мальчишка подходит ко мне твёрдой походкой, но не ближе чем на два шага, протягивает лук, а головой кивает в сторону, где лежат наши вьюки.
Я смотрю туда и ничего не понимаю. Зову проводника.
– Долбачи, спроси у Битыка, что он хочет?
На лице старика появляется многозначительная улыбка.
– Ему нравится твой карабин, – говорит Долбачи. – Он хочет менять его на свой лук.
Смотрю на парнишку в недоумении: шутит он или серьёзно хочет обменять свой лук на мой карабин? Битык тоже не сводит с меня взгляда, ждёт ответа, стоит убеждённый, что этим обменом делает мне одолжение. А я не знаю, как отказать ему, чтобы не обидеть и не унизить себя в глазах детворы.
Они ждут, что будет дальше.
Выручает меня сам Битык. Обратившись к ребятам, он передаёт одному из них лук, берёт топор и, полный независимости, шагает мимо своих сверстников прямо в темноту.
Кто-то бросает в костёр охапку сушняка, и сноп яркого пламени вырывает из мрака стволы белёсых пихт. Мальчик подходит к самой толстой из них, топором делает широкий протёс и на нём рисует что-то вроде зайца. Затем делает ещё один протёс, повыше первого, в середине его рисует точку.
Что он затевает?..
Вся детвора повернулась ко мне и замерла в ожидании, ещё не зная, что я в ответ предприму. На их бронзовых лицах, в подвижных глазках торжество, смешанное с лукавством. Несомненно, Битык придумал какую-то хитрость, чтобы завладеть моим карабином.
Представляю, сколько будет у них радости, крику и писку, если Битык подстроит мне какую-то ловушку и я попадусь в неё.
Он подходит к Долбачи, осмелевший, сияющий и что-то торопливо и долго говорит ему.
– Битык говорит, что ты напрасно не меняешься с ним, – поясняет мне Долбачи. – Мальчишка хочет показать тебе, что его лук стреляет лучше твоего ружья. Ты будешь первым пускать пулю в пятно на дереве потом он пустит стрелу в «зайца». Понял?
Я утвердительно киваю. Беру в руки карабин. Детвора сбивается пёстрой стайкой.
Битык просит Долбачи натянуть на лук свободный конец тетивы, это ещё не под силу мальчишке. Затем он отбирает из пяти стрел одну.
Долго рассматривает её, проверяет на глаз, выгибает на прочность.
Мне никогда не приходилось участвовать в таком состязании, но я не раз восхищался уменьем детей кочевников пускать стрелы. Что говорить – мастера! Битык уверенно готовится к состязанию – он явно опытный противник. И хотя на моей стороне все преимущества, мальчишка надеется выйти победителем.
Наконец-то всё готово. Женщины бросили работу, собрались у костра. Весело переговариваются. Все, конечно, на стороне Битыка. Я же был рад, что таким образом мне удастся сблизиться с этой чумазой детворой, и в душе благодарил Битыка за то, что он затеял такую игру. Я действительно был убеждён, что это всего лишь игра, рассчитанная не больше как на потеху.
Парнишка заметно волнуется. Глазёнки быстрые, как у мыши.
Окончательно посмелев, он берёт меня за руку, уводит к противоположному краю поляны, примерно на пятьдесят метров от мишени, и предлагает стрелять. Я решаю промазать и этим доставить удовольствие детворе. Прикладываю ложу карабина к плечу, долго делюсь, испытывая терпение присутствующих, затем подвожу мушку повыше пятна на дереве, и хлёсткий выстрел лениво расползся по глухим закоулкам уснувшего леса.
Отдыхающие у чумов олени вскочили и, сбивая друг друга, рванулись в темноту. Залаяли собаки. Издалека, как бы в ответ на выстрел, донёсся человеческий крик…
Дети бросаются к пихте. Они быстро находят след пули в верхней кромке затеса, и, судя по их ликованию, по их радостным возгласам, мой промах обнадеживает их.
Теперь очередь за моим противником. Он считает, что дистанция для стрельбы из лука должна быть наполовину короче дистанции для стрельбы из ружья.