Фронтовое причастие. Люди и война

Наконец, случилось. Подъехали…

Первая неожиданность случилась на пороге. Шарон как ни в чем не бывало проследовал в незнакомый дом за Львовым, которому хозяин распахнул дверь с крыльца. Пес удостоил Волхина коротким взглядом исподлобья и приступил к изучению территории. Первым делом он обнюхал хозяйский ботинок и утащил его в гостиную.

– Эй, Саша, это нормально вообще? – вырвалось у Волхина.

– Иваныч, этот прохвост не пропадет, только корми-пои. Как понадобится, он попросится на двор.

«Ну и ну. Хорошее начало. Может, он и спать на мой диван уляжется?» – подивился про себя Иваныч, но не стал обострять, а подал руку «старлею». Мужчины, как водится у спецназовцев, коротко коснулись друг друга плечами наперекрест. Потерпит он такое неудобство, перетерпит. Но сколько терпеть? День? Два? Хотелось бы понимать… Привычка к обустроенному по своей воле одиночеству дала себя знать.

– Ты как, проездом или меня навестить?

– Ты налей с дороги, Виктор Иваныч. Налей – и поговорим, – откликнулся Львов, дав понять, что разговор предполагается нешуточный.

– Ну так, рассказывай, – усевшись в доме спиной к камину, снова предложил Волхин. На столе из мореного дуба уже теснились друг к дружке две рюмки, наполненные до краев самогоном. Тарелку с солеными огурчиками-помидорчиками дополнила широкая разделочная доска, на которой выложено сало, буженина, крепкие зубцы свежего чеснока.

Шарон уселся у стола и собрался слушать, о чем люди будут беседовать. Он то и дело поглядывал на Волхина. В карих диких глазах существа Виктору Иванычу померещилось странное, почти человеческое любопытство. Заинтересованность.

– За встречу! – поднял рюмку Львов и глотком опустошил ее содержимое в себя. Волхин задержался, наблюдая, как скатится ледяная жидкость по пищеводу в желудок. Пес следил за его замершей рукой.

– Пей, Иваныч. И надо тебе камин почистить, а то коптит…

– Посмотри, почисть. Ты за этим приехал?

– Я – за ленту, Иваныч. Все, не могу больше тут маяться. Ночь у тебя, если не прогонишь, а с утра – в путь. И выпей уже, а то водка испарится. За нашу победу!..

Волхин очнулся и выпил. До него очень неспешно дошли слова гостя. Так же неспешно, как тепло от холода спирта расходится по сосудам тела. Так капля глицерина, упавшая в воду, опускается на дно. Наконец, он переспросил:

– Туда? Воевать?!.

Львов кивком подтвердил и налил обоим.

– Погоди, куда бежишь? Закусим. И что это значит, за ленту? Это что, забег легкоатлетов? Тоже, выдумали! И кем? Под чье начало? Нынешним генералам наш майор-«афганец» сапог бы не доверил чистить. Да что майор – капитан! Нет, нечего там голову класть, пока тут, – он указал куда-то наверх, – одна корысть в головах.

Слово «корысть» он произнес с ударением на первый слог.

– К тому же ты здесь всех так «любишь», кроме пса, что поубивать готов… Сам же говорил!

Львов усмехнулся.

Волхин продолжил бы переубеждать «старлея». Но вспомнил о дочери. Сколько раз он старался отговорить ее выйти замуж за последнего ее ветрогона! На гладкой морде же написано, что ходок и сволочь отменная. Артист больших и малых… Академических… Нет, выскочила. «В Москве, папа, жить должно быть интересно. Тут свое минное поле. Ты по своим полям находился – теперь мне не мешай». Он и не мешает. Только как можно сравнивать – его государство на те поля направило, а тут – по своей воле и за свой интерес. Тоже мне, за артистом замужем побывать… Счастья – полная горница. Предлагал ей хоть Катеньку взять к себе, так нет. «Сначала компьютером обзаведись, а потом ребенка приглашай. Что ей в твоем мезозое делать?»

Примечания