Диалоги у картин

168 Смятение

– Нигде, пожалуй, невозможно

на миг остаться одному!

Всё странно противоположно,

в чём ошибался – не пойму…

Она, конечно, хороша,

но, что же, мечется душа

меж этих сумасшедших строк,

как будто ей грозит острог!

169 Космическое

Как в свете ночи хороши

дурного качества заборы

и бесполезность косогора,

и неустроенность машин,

и крыш проржавленные скаты

и бочек скудный пьедестал…

Как щедро снег, всех виноватых,

единой прелестью сравнял,

где лишь подчёркивает лес

овал космический небес.

170 Просторное

Казалось, замысла немного,

ветров ли, ливней ли вуаль…

Какая странная тревога,

какая лёгкая печаль –

лучами влажными дышать,

простор нетронутый обнять

или… нести усталый вздор,

где мудр тот, кто одинок,

пока… кипит его мотор

для продолжения дорог.

171 Рыжее на белом

Он, будто, просто

                    пишет, в целом,

но, чем-то, манит, не пойму…

Как будто, рыжее на белом

и не встречалось никому,

и, словно, тихая река

не увлажняла берега

в поры полуденного зноя,

и эти крыши, от дождей,

не громыхали для людей

воспоминанием прибоя

вдали солёных берегов…

Пожалуй, что сюжет – не нов,

когда бы, пара тысяч лье

не разделяла на земле

Огайо северный ручей

с российской речкою моей.

172 Труженик

Угрюмый труженик солёных

и, мерных праведностью, волн,

далёкий праздности влюблённых

и целомудренности полн…

Всё реже кисти мастеров

его касаются бортов

уже и ржавых, и зелёных,

но, в этой скупости – залог,

хотя бы на ещё виток,

коснуться грани небосклона…

Не ждать коленопреклонений,

а тралить неводы морей

для этих крошечных людей,

едва ль, не третьих поколений

и, в порты приходить, пока,

надёжно сердце рыбака.

173 Звуки месс

Где в черепицах – звуки месс

и печей белые каменья,

стремится лестница c небес

под крылья многомудрых крыш

куда, чем более спешишь,

тем и милей уединенье…

Все неизбывной верой веет,

где окон малых витражи

и тысяч судеб этажи

твоей душе благоговеют,

лишь потому, что высоты

необъяснимо жаждешь ты.

174 Зонты

Так в каждой кисти есть, наверно,

мечта увидеть золотым

свой первый чистый свет вечерний,

что льётся влажным мостовым

и души физиков смущает

антропоморфией тепла,

где, в преломлениях стекла,

нас небеса соединяют

весёлым шорохом щелчков

вспорхнувших радостно зонтов,

ведь, по признаниям людей,

зонты – в восторге от дождей.

175 Мосты

Мосты – в основе государства,

их рубиконов – «Да» и «Нет»,

соединители планет

и скрепы нового пространства

в извечной распре меж быков

кто, подчинить себе готов

уделы мирного крестьянства

или начала городов,

освобождая русло водам,

влекомым тяжестью своей

к иным пределам и народам

на лона низкие морей…

Так, звенья тяжкие подков

две половинки берегов

в одну державу обращали

и, будто, берега вращали

вкруг середины анфилад,

где мастер новый ищет взгляд

на потемневшие каменья,

как вековое продолженье

и не исчисленный итог

однажды выбранных дорог.

Вот, потому, мостам всегда

покорна мудрая вода.

176 Пражское утро

Как славно в выси тёплых стен

увидеть света ликованье,

как будто неба предсказанья

для этой улочки родились

и заблудились, и забылись

среди фронтонов и антенн,

балконов, окон или гула

трамвайной мягкости колёс,

чьи рельсы гнутся вперекос,

подобно линии аула,

среди недвижных валунов…

Как этот город свеж и нов,

едва лишь утро распахнуло

ему чуть влажные ветра,

что кисти вымыли вчера.

177 Внучка

Из бездны бантиков и кос,

из веры в добрые начала

принцесса королевских поз

нам снисходительно внимала.

Под этим светом

                    глаз хрустальных,

мы, вдруг, становимся добрей

и дочку требуем скорей

от чад своих многопечальных,

которым эту акварель

молить, как божию купель,

в начале дней своих венчальных

и упражняться красоте

в кровати, слове и холсте,

чтоб нам лучисто и смешно

здесь доверяло полотно.

178 Карлов мост в снегу

Вдали бетонов громожденья,

где золотых сечений высь,

где в купола чудотворенья

снежинок звезды собрались,

есть анфилада изваяний,

и утомлённости приют

для дум, восторгов и признаний,

что берега мостом живут,

как фолианта часовые…

Из глубины народных смут,

его врата сторожевые,

вдруг, в день забытый позовут

на милых улочек сплетенье

или в пивной калейдоскоп

для теплоты из возвращенья

на биографии Европ.

179 Каталонское

Как мечтали у экрана

миллионы детских глаз,

будто сказочные страны

заждались печальных нас,

как получат на конвертах

с именами королев -

Melianta, Foncoberta,

будто песенки припев…

Мелианта, Фонкоберта,

будто песенки припев.

180 Мечети русской широты

«Мороз и солнце», север с югом,

и нежность убелённых крон,

и дальним зовом камертон

кочевий, подчинённых вьюгам…

Уж перемешаны народы

и на славянские кресты

взирают перлами природы

мечети русской широты…

181 «Сен-Санс»

Ей ничего сейчас не нужно…

Пусть громы мечет дирижёр,

но руки сложены воздушно

перед явленьем Терпсихор,

и наваждением валькирий,

и обречённостью любви…

Всем бурям, чашей перемирий,

её мольба – Благослови!

182 Возвращение с небес

Дороги свойство или взгляда,

мы дышим мерностью холмов,

как волны мчатся берегов

достичь приливной анфиладой.

Но, здесь,

          где путь стремится выше,

ничто не явит интерес,

как дорогие сердцу крыши

за возвращением с небес.

183 Обидное

Так кружка, ручку подбоченив,

в сонеты новые грозя,

уж полагает, что нельзя

её банальным квасом пенить!

Цветы же плачутся: – Вы правы!

Уж, нам бы, влаги, как-нибудь…

Но, как брильянты без оправы,

они обижены чуть-чуть.

184 Свеча и розы

Казалось розам, что они -

поэтов алые огни

и уст божественных касанье,

но, этот вечер – наказанье,

ведь перед пламенем свечи

сердцам не надобны ключи,

они открыты ожиданьем

всех таинств мира, коим плоть

так щедро даровал Господь.

185 Утёс

Не благородного гранита,

и, роком, брег ему морской,

где рассыпается прибой

на синеву и малахиты

дочеловеческих времён,

когда утёсом гордым он

взирал на суеты течений

и грозных моря настроений,

как на Москву – Наполеон…

Зачем же, предан и обрушен,

омытый горькою водой,

он остаётся частью суши

и… частью света… неземной!?

Как будто лишне, в этом зное,

внимать играющей волне

за обретением покоя

на полированной спине.

186 Хризантемы

Кому они сотворены,

томится утренним изгнаньем

и, всё лучей очарованье,

минуя хладные стены

и сферы сомкнутые тени,

вдруг, зажигается звездой

безмолвной веку мизансцены…

Так, Галилео молодой,

вбирая влаги преломленья,

запечатлеть планет движенье

мечтал Флоренции родной.

Но, не букетовая власть

одолевала эту страсть

до остывания костров

на римской Площади цветов.

187 Матери

Возврата нет, и замечаем –

нам недоступно в беге дней

уединение за чаем

без электрических затей…

Но, возразить, едва ли, в силе

печали уходящих мам

жалеть минувшую Россию

из диалогов по душам

у красок солнечной веранды

с неувядаемостью роз,

что сын из города привёз,

куда подался в иммигранты.

Село… леса… нам – блажь старенья

и не на каждый День Рожденья

к ним получается спешить,

как будто вечно можно жить.

Их руки, некогда белы,

как лета яблоки теплы,

а мы целуем и кричим,

что позвоним, что – позвоним…

188 Одноклассники

Этот мир ещё жил

лишь полвека назад,

на любовь ворожил

поселковых девчат…

Но, венца-то, дождись…

и, советом подруг,

соглашались пройтись

с одноклассником, вдруг…

И случалась весна

до багряных лесов,

и хватало для сна

только пары часов,

за миры уносил

кинолентами клуб

ощущением крыл

от касания губ…

Этот свет из берёз

или алость зари,

без предательств и слёз,

подари, подари,

чтобы юных мадонн

у начала мечты

освещал камертон

и твоей чистоты.

189 Забавное

Сюжет нам кажется простым,

с премилым поводом ироний

трёх восхитительных гармоний

над человеком молодым,

что, не лишён чинов известных,

рубашку выпустив из брюк,

прилежно пялится на крюк,

где червь, прикупленный у местных,

живуч, как чёрт, и, потому,

клёв гарантирован ему.

Но, Лето! Царственное Лето

на сотни сотен русских вёрст,

как неоткрытая планета

озёр, покосов и берёз,

рассветов в росовых безмолвьях

и перекличек по лесам

венцов, затеянных любовью,

по чудно-русым волосам…

Зачем, у северных широт,

терзаем жизни теоремы,

когда на мирные Эдемы

нам только лето бог даёт

на берегах своей Отчизны,

где ты и счастлив, без гроша,

и, кисти – чужды морализмы,

где ждёт забавного душа.

190 Сиреневое

Сирень – туманами морфина,

которых мне не избежать…

Ей только вечер и дышать

водою тёмного графина.

Ей только ночь для наказанья,

собравших царственный букет,

не удивляя белый свет

мигрени утренней терзаньем…

Но, здесь, где абрис синих вод

она восторгов тонких ждёт

и.., тем похожи мы грешно:

любой ценой – на полотно.

191 «Спаси и сохрани!»

Здесь даже солнце кисти уступает

и замирают сполохи ветров,

всю беззаботность юности вбирают

ромашковые капельки цветов,

готовых мчаться катанным просёлком

счастливой банке белого окна

и потакать наивностям девчонки,

которым вечна каждая весна…

А этот монстр колёсный, грубоватый,

мечтает, верно, ей – на выпускной,

вообразить венец с аристократом,

что звёздами мерцающих каратов

осыплет руки леди молодой …

Её минутой – полнится планета,

где лишь тревожны, юным, наши дни

и… просится в молитвенное лето

неслышное – «Спаси и сохрани!»

192 Начало

Шифер крыш, сарай, сугробы,

небо, синее для всех,

старикам – тепло до гроба,

молодым – этап в успех…

Уезжаем, забываем

и ушедших, и живых,

но нежданно свечкой таем

в этих красках водяных,

там, где в страсти богомаза

заповеднейшая глушь

осторожного рассказа

про начало наших душ.

193 Малые судьбы

И, снова, в сердце попаданье,

что мне из малых городов

любви навешало оков

взамен неловкого признанья,

как я, вдали столичных сует,

заметил неба широту

и бесконечность малых судеб

из полусотни на версту,

где мудрость – без томов изданий,

ни просьб, ни страха, ни вражды

из-за отсутствия воды

в скорлупах уникальных зданий,

что сами, кое-как стоят,

но, храмов свет боготворят.

194 Грани

Зачем ему своя планета!

Он предан царственным лучам,

где кисть гранит пространство света

до длани, поднятой к очам…

и, ослепительные, мы,

вдруг, отделяемся от тьмы.

195 Ищите свет

В лучах желанного обмана,

как Вифлеемская звезда,

пространство без второго плана,

как жизнь, что набело всегда,

и вечный грешникам Завет

– Ищите… Свет…

196 Милосердие

Кто придумал нам

                       осени множить печаль

кабалой невозвратности старого века,

где слагали высокие гимны поэты

о руке, что едва поднимала вуаль…

для касания губ и улыбки награды

одолевшему прихоти первого чувства

или… пеплах,

                  назначенной миру баллады

от её понимания меры искусства…

Что нам призраки тех

                             и княжон, и смолянок

среди нынешних драм котировок валют,

но вдоль парковых троп

                             и скамей деревянных

они, к нам, как всегда, милосердно идут.

197 Парковое

Лишь здесь излом тысячелетий

сует и мрамора богов

смиренно ожидать готов

приливы новых междометий

для первой чувственности слов,

где долог поиск совершенства

небесной благости семьи

иль одиночества блаженства…

Свободен ты или влюблён,

под сводом этих мудрых крон,

всё замыкается участно

прикосновением добра:

к бумаге – вечного пера

иль кисти к линии пространства,

где весел ты или угрюм

в перипетиях прошлых дум.

198 Вера

В холстах его прозрачных аллегорий

мне слышатся влюблённою тоской

мелодии исчезнувших подворий

и краски, напоённые лозой.

Рождение, как орден приората,

но Верой награждают не вожди,

а кровь сардарапатского солдата

и сердце, защемившее в груди.

199 Вино и хлеб

В краю ликующего лета

без исторических затей

он пишет вечный диптих цвета

и мира жаждущих людей,

где бесконечна щедрость неба

всем лирам праведным, пока,

для наших душ, вина и хлеба

не прерывается строка.

200 Кавказское

Неэвклидовые пространства,

самоцветнейшая земля

и божественное убранство,

и возделанные поля

из палитровой смеси сказок

о негаснущей доброте

благодатнейших солнц Кавказа

у художника на холсте.

201 «Солнечный день»

Калейдоскопные вращенья

осколков лета зеркалам

и чудо кисти во спасенье

мятежной прелести сердцам,

что вечно требуют отваги,

как жажды поводов людских

не возвращаться в передряги

каменоломен городских.

202 Капельки Востока

Таланты стынут без истока,

где он, стремительной рукой,

в глаза по капельке Востока

добавил Женщине земной

и… мы… стоим заворожённо,

отринув залы галерей,

пока виньетки Салиджона

в полёты брошены с ветвей.

203 Коронация

В краю печалей минаретных

проста прозрачнейшая суть

искусства линией сверкнуть

чреде молителей портретных.

Пусть удаляется Она,

не удостоив кисти взглядом,

икона ценится окладом,

но, бриллиант – на времена,

которым нету исчислений

и, на пороге у небес, скажу,

что Маматкулов – Гений

в короновании принцесс.

204 Древо плача

У солнц в небесном абажуре,

у ночи каменных времён,

на грани молний и лазури,

наш век терзаться обречён…

И редко выпадет удача

бежать напраслины сует,

чтоб, прикоснувшись

                    Древу Плача,

молить о паузе брегет.

205 Равновесие

Где далью – чистая река,

по заболоченному следу

взошла туманность Андромеды

и прилегла на облака.

Там, в островах секретной топи,

спокойно крыши шалашей

внимают шорохам зверей,

чуть сохранившихся Европе…

Там ястреб гордые крыла

стремит до выси золочёной,

чтобы над жертвой обречённой

сверкнула молнией стрела.

Всё дышит жизнью роковою

и кисти тихим мастерством,

что равновесит каждый дом

лишь пробудившимся покоем,

где, как живое, полотно

мироточить обречено.

206 Мастер

Светила – нет, где кисть и лира

волшебный не плетут покров,

где не смолкают гимны мира

пред торжеством его миров,

где мы – лишь света отраженье,

где мы – лишь тьмы бездонных душ

и безнадежное движенье,

и безотрадной веры глушь…

А, мы, наивные познаньем

времён начала и конца,

порочим самолюбованьем

дыханье чистое Творца

и, в жажде пены обретенья,

в иезуитнейшей мольбе,

рабы, плодим стихотворенья

на… эпитафии себе

о волновой природе света

и прочих вывертов хламьё,

а, Мастер, щедро дарит Лето

и Солнце… каждому… своё.

207 К Элине

Всепониманье красоты

ничтожит тысячи пророчеств –

лишь одиночество мечты

нас оградит от одиночеств

и темноты вселенских стуж,

где мир – лишь путь

                     заблудших душ.

208 «Экклезиаст»

Здесь – не пейзаж воображённый,

а долгий взгляд на пик пути,

которым предстоит пройти

остаток лет, определённый

строкой, которою успел,

за грудами насущных дел,

судьбу оставить благосклонной.

Причалы, тропы, адреса,

как жизни скудной, полоса

за полосою, обнажаясь,

хребтам всё реже открываясь,

глушили лиры голоса

привычкой щедро и прилежно

всем музам свечи запалить

и, наблюдая шторм прибрежно,

волнам – акафист сочинить.

Пусть, с Эверестова суда

таланту кажутся смешными

преодолённые пустыни

и люто-тёмные снега!

Но, верной, следует признать

конечность всякого подъёма

ценой любви, детей и дома,

где оды стоит ли слагать

дороге вверх для… беглецов

сует прилежнейших отцов.

Уединения поэта,

что слезы в притчевой пыли,

где все живут на грани света…

Экклезиаст – верней Завета,

как Слово первое Земли.

209 Еретик

Не так ли нам приходит старость,

где обнажение – томит,

как бессердечная усталость,

где нет ни персей, ни ланит,

ни слов, ни лёгкого движенья,

ни Веры свеч    –    в еретике,

едва её прикосновенье

его почудится руке.

210 Модель

На что им дальние пределы

меж синевою и травой,

когда подвластно кисти тело

под равнодушной головой

равноскучающей модели,

которых тьмы, без света лир,

как будто, Богом, для постели

необозримый создан мир.

211 Оставшиеся

Так мило в праздности бесед

не помышлять о груде бед

и упражняться в словесах

на исторических весах,

где роковую судеб нить

возможно шляпой заслонить.

Но – чудо! Сгинула орда,

а вы… остались, господа,

в музейной финской тишине,

                               на полотне.

212 Финский пейзаж

Всё так, где есть "покой и воля",

тропа на каменистый плёс

и янтари в высокой хвое,

и нежность облака берёз,

и воды, к Балтике свободны,

с синеозёрною тайгой

и лаконичностью народа,

за титул Княжества… пустой.

Так глыбы вещих ледников

хранят израненный покров,

в котором, вот уж за сто лет,

России сумеречной нет.

213 Кончита

В ладонях юных так похожи

пересеченья линий кожи -

что им по крови надлежит,

и, что судьба наворожит…

Всего минуты, как она,

ещё доверия полна,

моё пространство поглощает

и время жалкое стихает

всепониманию Любви,

как, просто, жертвоприношенья,

без слез, холодностей и мщенья

за ожидания свои.

214 Опыты времён

Смешно и сладко умиленье,

где тема радости детей

нам возвращает свет людей,

что мы теряем от рожденья

по мере опыта времён,

в которых он не оценён.

215 Подорожник

Эти тропы в палисады,

босоногая страна,

соразмеренность уклада

от рассвета до темна,

занавесочки в гармошку

и наличников рушник,

на фасаде в два окошка,

как в морозы воротник.

Там и денег не накопишь,

если кладов не найдёшь,

избу больше – не протопишь

в избу меньше – не войдёшь,

и рисует мне художник

это счастье в шалаше,

прилагая подорожник

поцарапанной душе.

216 Русская блажь

Ни проводов, ни клеточек балконов

над русской блажью трав и огоньков,

а, между тем, тропинок и цветов

мечтают все английские газоны!

Они б от миль бежали до версты

оберегать осенние листы

до срока восхитительнейшим дням

их возвращений ландышами нам.

217 Золотое сечение

Архитектур капризный гений,

что ты упорствуешь земле?!

Чередованье разрушений –

рулетка новых поколений

в цивилизованной стране…

Меж животом и аналоем

непопулярно у людей

искать сеченье золотое

для жизни маленькой своей.

218 Сожжённые слова

Пусть завтра ночь переиначит

всё, чем сегодня восхищён…

Здесь воздух чистым светом плачет,

и я отчаяньем сражён,

как современник дивных песен,

которым нет ещё мерил

из лазуритов и белил…

Он только синью поднебесен,

Ваш мир, печальным будням тесен,

напрасно разум окрылил –

я не вернусь… у божества

сложить сожжённые слова.

219 Афродита XXI

Красивых женщин полон мир,

но, мера – свойство эталонов

Европы девственных канонов

иль фурий нынешних квартир,

что полотну грозят, едва ли,

и, совершенны, в темноте…

Как чудно кисти угадали

тепло вечернее в холсте,

где пусты царства или войны

перед её судьбою – жить,

не выделяя, в нас, достойных

супруге голову склонить

и, слыша, как прожилка бьётся,

дерзать не прелестей в раю,

а, Веры, что Любовь даётся

творить религию свою.

220 Пишите женщину

Хоть в кружевах иные лица,

но, впечатленье тяжело…

Пишите женщину царицей

иль бросьте это ремесло!

А, кисти, в том лишь виноваты,

что, наряжая модниц в бал,

Alfred не встретил Травиаты

и, за работою, скучал.

Где уникальность туалета

предполагала жить в веках

он написал на тьму портретов

весь миллион градаций цвета

и драпировок в зеркалах!

Они стары, как Рима фрески

и, «Stevens» поиска строки

нам выдаст пошлые гротески,

что впору резать в занавески

из тюля, пыли и тоски.

221 Молния

Какое хрупкое движенье,

и, только, звук – она была…

горячей посреди тепла,

недвижной посреди сомненья,

что торопливый кавалер

вполне достоин женских мер

завоевания пространства,

хотя бы, маленького царства,

хотя бы, меньшей из надежд,

пока… неловкое жеманство,

не стоя брошенных одежд,

не примирится с полученьем

необручального кольца

и грёз соития лишеньем,

и тел союза без венца…