Жан-Жак и его истории

Глава 5. Игра на выживание

После возвращения в Москву жизнь для Жан-Жака стала казаться невыносимой. Каждый раз влюбленный погибал при расставании с ней. Кое-как доживал до новой встречи, и, увидев ее вновь, грустил о предстоящей разлуке. Грустил и ощущал себя настолько одиноким и брошенным, что душевная боль парализовала все его существование.

Полина вернулась в свою привычную жизнь. Она была готова к расставанию. Ее любовные истории начинались и заканчивались ранее, до него. И он никак не изменил позицию ее сердца. Он скорее стал отдушиной, приятной ноткой сладкого шампанского, которого много не выпьешь.

Когда он приходил на ее урок, Поля спрашивала шаблонную фразу «Как дела?». Жан-Жака это раздражало! В таком же ключе можно разговаривать и со всеми остальными, посторонними людьми! К чему произносить слова только лишь по привычке? «Невыносимо с тех пор, как встретил тебя!» – злился он про себя, но на самом деле сердце его кровоточило любовью. Он был готов отдать все, чтобы оказаться с ней вновь.

– А у тебя? – обреченно отзывался он.

– Нормально, – отвечала та голосом человека, пытающегося скрыть собственное несчастье под маской мученика. У нее была своя жизнь, отдельная от него. Свои проблемы, свои дела, свои взлеты и падения.

На этом вопросе их разговор, как правило, заканчивался. Хотя внутренний голос Жан-Жака и продолжал отчаянно кричать: «А ведь мы могли бы быть вместе! Радоваться мгновениям и заботиться друг о друге! Открывать уголки неизведанного нами мира! Я бы отдал тебе все… зачем ты отвергаешь мою любовь?!». Молодой человек все чаще и отрешеннее смотрел вдаль. Полина замечала эти грустные глаза, но ничем, кроме сочувствия и жалости ответить не могла. Мысленно она полагала: «Наверное, лучший способ прекратить его агонии – отдалиться как можно дальше…». Хотя, если копнуть поглубже, то порою она чувствовала голод в нижней части живота при мыслях о нем. Иногда она засыпала, думая о нем. Периодически ей не хватало его объятий. Но чаще ее занимали совсем другие дела.

По нарастающей шли неспокойные времена, как у Жан-Жака, так и у всей Москвы. На улицах откровенно слышались перестрелки, Андрей по соображениям безопасности стал встречать жену по вечерам, а Жан-Жак… Жан-Жак одиноко провожал их глазами. Это был «не ее мужчина», как однажды выразилась про мужа Полина, но «он был, так и пусть будет».

Жан-Жак даже пытался взять ее сердце ревностью. Как-то раз зачем-то намеренно соврал, что женился… но она отреагировала спокойно, с достоинством, по-приятельски. И еще больше отдалилась. Он не знал, что задел ее чувства, а она не знала, как он был подавлен. С каждым холодным днем они общались все реже и реже.

Его гордыня шла в ногу с ее одиночеством. Когда Жан-Жак перестал набирать ее номер. Балерина забывала о нем. Через какое-то время он, обугленный своей агонией, возвращался к ней. Но вновь слышал безжизненное: «Как дела?». Иногда он признавался, что не может без нее, что по-прежнему ее любит, а она молчала или отвечала, что у нее и так есть проблемы, не вдаваясь в подробности. Они все глубже растворялись в молчании.

Дела у Полины обстояли и вправду незавидно. Мужу стали угрожать на работе и в итоге вынудили уволиться. Поиски нового дела затянулись, и кормильцем семьи невольно стала жена. Ей же сообщили, что во всех старых постановках меняют состав. В новых списках фамилия Дорова почти нигде не значилась. Клиенты стали уходить с занятий: ни у кого не было денег. Поля старалась воспользоваться любой возможностью, чтобы остаться в балете. Роман за романом, интрига за интригой – настанет время, когда она почувствует полнейшее опустошение и тотальное одиночество, доживая день за днем со стойким терпением, которое у настоящих балерин не кончается никогда.

Жан-Жак прогорел и разорился. Он устроился учителем английского языка в школу, и зарплаты едва хватало, чтобы оплачивать одну единственную комнатку, в которой протекал потолок и летал запах плесени. Он ненавидел английский, и ему было сложно находить подход к столичным детям. У многих из них родители были замешены в криминале, что отражалось на детском характере. Жан-Жак слоями надевал на себя жизненный опыт, но в душе оставался все тем же ранимым мальчуганом, подбитым фразой: «Тебя не поймут!». Его действительно не понимали. И не принимали. И он много страдал.

Вечный голод вскоре приелся. Подобие щек на бледном лице углублялось, формируя Марианские впадины. Волосы потемнели, а пряди стали загораживать лицо – к парикмахеру он не ходил. Обувь держалась, что называется, «на соплях» – приходилось подолгу ходить в хлюпающих ботинках. Старая одежда еле-еле удерживалась на костлявом теле.

И все-таки инстинкт самосохранения безжалостно отправлял Жан-Жака на работу даже в самом плачевном состоянии. Ученики без всякого зазрения совести дали ему прозвище «наркоман», хотя ни на наркотики, ни на алкоголь средств у Жан-Жака не было. К недовольству ленивых учеников, это был самый стойкий учитель: Жан-Жак никогда не болел, так как денег на лекарства тоже не было. Он покупал трухлявый чеснок или морщинистый лимон, мужественно съедая это без всего, чтобы уберечь себя от болезней. Как ни странно, помогало!

Подвязывая на носки полиэтиленовые пакетики, чтобы не повторить участь Петра Первого, Жан-Жак порой бродил по улочкам, где некогда гулял с Полиной. Там бесшумно плакали его слезы. Пару раз ему довелось увидеть ее в компании других мужчин. Поля была все так же грациозна и красива, умело скрывая свою усталость. Ее новые кавалеры, рослые, с хорошим телосложением, нежно и как бы случайно дотрагивались до ее плеч, талии… Жан-Жак не находил в себе сил за ними следить. Боль и отвращение подступали к горлу так, что ноги еле-еле удерживали тело. Глаза щипали от солено-горьких слез, и грязные пальцы растирали их до красноты. Потом он приходил домой в надежде найти крюк или гвоздь, чтобы повеситься, но стены и потолки были голые. Страдания ранимых людей всегда чересчур пронзительны, а Жан-Жак относился именно к этой несчастной категории человечества.

Каждый вечер истощенный мученик умирал, а потом рождался вновь, словно воскресая. По привычке, Жан-Жак искал утешение в книгах. Сохранилась лишь только одна. Слишком потрепанный для продажи сборник произведений М. Ю. Лермонтова. Он часто открывал страницу наобум и перечитывал строки в поисках сочувствия, чтобы не потерять веру. Ибо именно вера дает опору даже тогда, когда ничего больше нет. Сохраненная книга и превратилась для него в своеобразную икону… а еще он записывал на полях свои стихи и мысли, не перестававшие стекать с его бесшумных уст.

Частыми посетителями молодого писателя стали боли в сердце. Вместе с ними уходило дыхание, глаза затуманивались темным. Но потом умирающий вновь приходил в себя и чувствовал, как открывалось второе дыхание. Деваться-то было некуда! Он познал, что когда люди смотрят прямо в лицо смерти, им почему-то сильно хочется жить. Без всякой на то причины. Жан-Жак словно восставал из мертвых, только вот зачем он не понимал.

Полина за неимением денег продала все его подарки, кроме плюшевой игрушки, которая спала подле нее. Ее здорово выручали цветы – они до сих пор приходили каждый вечер пятницы (Жан-Жак умудрился оплатить все поставки на четыре года вперед). Теперь уже не курьер ожидал ее у выхода, а она сама специально приезжала к Большому театру, чтобы получить букет от «неизвестного адресата». Потом эти цветы быстро уходили с рук на улице, а на вырученные деньги можно было купить что-нибудь полезное.

Первого сентября Жан-Жака ждал очередной сюрприз: его уволили. Заменили, наняв более опытного педагога с должным образованием. Оставалась биржа труда, но там встречали словами: «Ждите, так быстро дела не делаются!», а на последующие вопросы раздраженно отвечали: «Нет, ну а что Вы хотите?! В стране бардак!».

Вскоре должника выставили из арендуемой комнаты за неуплату, пришлось ночевать на вокзале. На утро посетитель биржи не постеснялся заявить, что стал бомжом. Что ничего и никого у него больше нет, кроме голода, который встречает с распростертыми объятиями каждый вонючий день. По его виду работники поняли – говорит правду.

Как-то раз возле колонн Большого театра Полину случайно заметил знакомый балетмейстер из Испании. Это был тот самый мужчина, который когда-то восторженно сравнивал ее с Плисецкой, друзья звали его г-н Хосе. Они разговорились, и Хосе предложил балерине ехать с ним за границу. Полина умела молчать и производить впечатление, а ему как раз нужна была красивая и неглупая балерина. Ее тело вдохновляло его, и она обещала подумать, согласившись не сразу, чтобы не показаться легкомысленной или нуждающейся. Он дал ей сутки, и уже на следующий день Полина набрала его номер. Мужу было сказано «на отдых с подругой», тот не стал возражать. Через два дня красочный самолет улетел в сказку и унес Полину Дорову на неопределенный срок. Она и предположить не могла, что вернется уже через две недели с очередной зашитой раной на сердце. Хосе увлекся другой, да и к тому же оказался прочно женат.

Жан-Жак случайно услышал об ее отъезде. Несколько, судя по осанке и манерам, балерин обсуждали Дорову и ее нового покровителя. Они бесстыдно употребляли низкокачественные слова, и голова Жан-Жака раскалывалась от этих звуков. Сам он был расплавлен.

Не думая о жизни, Жан-Жак ютился по вокзалам, а потом, бродяжничая по Москве, пытался черпать силы из таинственных переулков, скверов и сооружений… но без Полины город как будто опустел. Время от времени удавалось достать ломоть хлеба непонятного происхождения и воду, пригодную для питья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

С самого начала! С самого начала! (лат.)

2

У всего есть границы (нем.)