Чернобор

– Немного, – призналась Алиса.

– С болотом нашим не привыкла. Я тебе сбор дам. Попьёшь на ночь – спать будешь как убитая. И сны видеть не будешь. Ни хорошие, ни плохие. – В её словах не было угрозы, только практичность. Сны, по её мнению, были лишней, вредной функцией.

– А можно такое, чтобы… наоборот, сны помнить? – рискнула Алиса.

Мария Степановна замерла. Даже Анна перестала перебирать пучок мяты.

– Зачем? – спросила травница. – Что хорошего в том, что вспомнишь? Особенно если вспоминать нечего. – Её взгляд стал тяжёлым, проницающим. – Лучшая трава – та, что очищает. Очищает тело, очищает голову. Мы тут все за чистоту. И за тишину.

Она протянула Алисе маленький холщовый мешочек. – Заваривай по щепотке. Не больше. И не вздумай искать других трав сама. Болотные места коварны. Одно растение лечит, другое, похожее, растущее рядом, – губит. Или память отшибает. Насовсем.

Алиса взяла мешочек

Возвращаясь, Анна болтала о пустяках, о огороде, о том, как хорошо, что в деревне все друг за дружкой. Алиса почти не слушала. Она думала о мандале из ниток. О семи лучах. О тетради на чердаке. О Лизке, которой «дали угол».

Деревня не была населена монстрами. Она была населена хранителями. Хранителями молчания, хранителями забвения. И они мягко, но неумолимо начинали работать и с ней. С помощью молока, хлеба, дров и успокоительных трав.

Их настоящая, страшная обыденность начинала проступать сквозь бытовую поверхность. И Алиса понимала, что следующая встреча, следующий «урок», будут ещё менее случайными. Они наблюдали. И направляли её в нужное, безопасное для их мира русло – к тихому, беспамятств

Глава 4

Дни в Черноборе текли не линейно, а по кругу. Как вода в том самом пруде – неподвижная на вид, но с глубинным, невидимым течением. Алиса выработала ритм: утро – работа в доме, день – неизбежные, всё более долгие встречи с соседями, вечер – тишина, настолько плотная, что в ней начинало звенеть в ушах.

Она старалась быть учтивой, но отстранённой. Принимала дары (молоко, яйца, банку солёных груздей от Анны), но тут же перекладывала их в свои контейнеры, выбрасывая оригинальную тару. Слушала неторопливые рассказы, но не задавала лишних вопросов. Казалось, это сработало. Деревня начала воспринимать её как данность – временную, но пока соблюдающую правила.

Однажды, под предлогом поиска старых документов, она решила обойти все хозяйственные постройки. За сараем обнаружился небольшой, заброшенный курятник. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло плесенью и пылью. И там, в дальнем углу, она нашла их.

Семь канистр.

Старые, пластиковые, из-под бензина. Аккуратно вымытые, без этикеток, выстроенные в ровный ряд. Они не выглядели зловещими. Выглядели как хлам, который собрали, чтобы вывезти на свалку, да забыли. Но их было ровно семь. И они стояли в том самом курятнике, о котором в бабушкиной тетради была странная запись: «Отнесла Лизке пару яиц. Сидит в своём углу, ножницы точит. Говорит, для новой куклы. Спросила, когда Алиса вернётся. Не ответила. Замолчала и сама, только смотрит».

Алиса стояла и смотрела на канистры. Солнечный луч, пробившийся через щель, освещал пыль, танцующую в воздухе. Рациональное объяснение находилось сразу: в деревне всегда есть запас топлива для генератора, бензопилы. Их вымыли, чтобы не пахло. Ровно семь – просто совпадение.

Но её руки вспотели. Она резко развернулась и вышла, захлопнув покосившуюся дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Вечером того же дня к ней зашла Анна – не с гостинцем, а с приглашением.

– Завтра у нас, можно сказать, субботник, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Женщины у школы клумбу будем обновлять. Мужики забор чинить. Данила магазин приберёт. Присоединяйся, если не занята. Людей лучше узнаешь. Да и… – она немного запнулась, – всем будет спокойнее.

«Всем будет спокойнее». Фраза висела в воздухе. Участие в общем деле было не просто жестом доброй воли. Это была проверка на лояльность. Отказ был бы нарушением неписаных правил.

– Конечно, приду, – ответила Алиса.

Школа в Черноборе была одноэтажным, добротным зданием из крашенного в голубой цвет бруса. Как и всё здесь, она выглядела ухоженной, но пустой. На субботнике собралось человек пятнадцать – почти всё взрослое население деревни. Работа кипела, но кипела странно: без смеха, без громких разговоров, без привычной деревенской переклички. Люди двигались чётко, эффективно, почти молча. Звучали только деловые реплики: «Подай грабли», «Здесь подсади». Данила, сдвинув кепку на затылок, красил рамы окон. Его движения были быстрыми и точными – мазок за мазком, без подтёков.

Алисе поручили прополоть одну из клумб. Рядом работала Мария Степановна. Она выдёргивала сорняки с какой-то методичной, хирургической яростью, складывая их в отдельную кучку.

– Это, милая, не просто трава, – пояснила она, не глядя на Алису. – Это дурные мысли, что в землю уходят. Их нужно сжечь. Особенно крапиву. Она жжётся даже в корне.

Работая, Алиса наблюдала. Петрович и ещё двое мужчин ставили новый штакетник. Они не сверялись по уровню, но забор получался идеально ровным, будто они чувствовали линию интуитивно. Дети – их было трое, включая Лену, – не бегали вокруг, а сидели на крыльце школы и что-то делали с кусками ткани и нитками. Тихая, сосредоточенная игра.