Кольцо времени, или Нарушенное обещание

Препозиция в точке континуума 2: 1612 год, 24 ноября, Иван Сусанин в лесу на болоте между Домнино и Исопово

Иван дёргал связанными позади дерева руками, напрягал ноги, но примотали его прочно. И осину толстую нашли, хоть на болоте это и нелегко. Не вывернуть. Да и что бы он делал, повалив её? Такой ствол на себе не уволочь, даже если б не связанные ноги. А только – нельзя же ничего не делать, когда волки уже шмыгают по кустам. Не считать же важным делом, что плюнул вслед уходившим полякам и пожелал утопнуть всем до единого.

Вот изверги, нет бы сами убили, так им злоба не дала прикончить Ивана быстро, а на медленную пытку времени стало жалко, оставили волкам. Зато самому Ивану оставили какую-никакую надежду.

Правильно сообразили, вообще-то. Уже темнеет. Болото между Домнино и Исопово и днём-то опасное, тем более присыпанное снежком. А ночью по нему идти – верная гибель.

И пережидать ночь, пока рассветёт, нельзя. Снежок-то и так следы почти засыпал, утром хрена с два отыщешь.

Да и поводил Иван поляков знатно, направления им никак не отыскать. Три раза, пользуясь тем, что снег падает, через свой уже заметённый след провёл. Три раза! На третий, правда, заметили…

Даже, наверное, сперва заметили эту круглую полянку с деревом в середине и кустами по краю. Полянка приметная, зря Иван в третий раз на неё вышел. А уж тут, заподозрив его, они стали и следы искать внимательно. На этой полянке они его и привязали.

Несмотря на приближающуюся к нему ужасную гибель, Иван улыбнулся, вспомнив, как шарахнулись от него поляки, когда он, видя их возрастающую подозрительность, признал, что заплутал немного, и стал делать вид, что сейчас отыщет дорогу с помощью тут же сломленной рогульки. Как же, чёртовы вилы!

Неучи эти католики! А болтают, водознатцы по всей Европе с рогульками рыщут. Да только, видать, то было раньше, а нынче католикам проклятым ум отшибло. Может, за то, что на Русь Святую попёрли. Известно, кого Бог хочет наказать, того Он лишает разума. Забыли, как есть забыли! За чёртовы вилы принимают, не помнят, что рогулькой только воду искать можно, чтобы найти место, где рыть колодец. Толку-то от неё на болоте – куда угодно укажет. Всюду мокреть. Кто пошустрее с ней управляется, те, сказывают, могут свои потерянные вещи рогулькой находить, а то и чужие клады. Иван с удовольствием нашёл бы клад – посмотреть, как обрадуются поляки и потеряют время на осмотр и делёжку. Но он не только сам не умел такого, но и не видал никого столь умелого с рогулькой, только слыхал, что есть такие. Если увидит, поверит. Про себя же он знал, что и родник вряд ли отыщет. Но кто же о том полякам скажет?

Рогулька помогла ему выиграть немного времени. Пока поляки надеялись, что он найдёт потерянную тропку, он как раз и ухитрился второй раз провести их через свой след незаметно. А уж на третий они совсем подозрительные сделались, и заметили. Гады.

Смешно – рогульки так боялись (можно подумать, они у себя в хозяйстве вилами не пользуются!), что не стали даже пробовать её отнять, так и примотали к дереву, связав позади него руки с бесполезной палочкой, зажатой в ладони. Он попробовал засунуть конец рогульки в узел на запястьях, но не глядя трудно. Да и прутик тонкий был, скоро сломался.

Зато теперь у него больше надежды, что никуда они не выйдут. Хотя, отряд большой, все сразу не утопнут, будут своих вытаскивать. Кто их знает, может, и выберутся. А может, и нет: мокрые помёрзнут, и время на выручку уйдёт, и, если так всем отрядом пойдут, мало путей успеют проверить, а если разделятся, спасать друг друга труднее.

А если даже кто и выберется, как они остальных выручат, кто не туда пошёл?

В общем, есть у них очень маленькая возможность хоть кому-то уцелеть, и правильно они поняли, что она быстро уменьшается. Жаль, Ивану, по всему видать, не суждено увидеть, напрасно ли он жизнь отдаёт, чтоб поляки госпожу его инокиню Марфу (а по-старому Ксению, кою он знал с детства) с её сыном не схватили.

И так хлебнула лиха, насильно постриженная в монахини и сосланная в Сибирь подозрительным Годуновым. И мужа её насильно постригли и сослали, и весь его род. (Она-то, Ксения, из Шестовых, здешних господ, за мужа пострадала, остальных Шестовых Годунов не тронул). Хорошо, объявившийся чудом спасшийся от убийц Годунова царевич Дмитрий всех из ссылки велел вернуть, и то некоторые успели помереть от тягот. Так и тут новая беда: поляки Кремль Московский заняли и два года её с сыном среди прочих бояр при себе удерживали. А муж её в Польше, говорят, был. В плену. И уже не при Дмитрии это было, убили его, а при седмочисленных боярах, один из которых – брат её мужа, Иван Никитич Романов. Говорят, поляков они сами призвали, спасаясь от ещё раз чудом уцелевшего царевича Дмитрия, а то и самозванца по прозванию «Тушинский вор», ну да Бог им судья. Хотя этого призывания поляков Иван не понимал: отряд Лисовского два раза разграбил Кострому, его Домнино тоже от них ничего хорошего не видело. Но под конец осады Кремля ополчением поляки, говорят, ели трупы, и боярам, что при них в Кремле были, вряд ли хорошо пришлось.

Самое время отдохнуть в своей вотчине, так и тут поляки. Откуда только взялись? Хорошо, госпожа с сыном уехали как раз в монастырь…

И ведь не те это поляки, какие-то новые. Тех, по слухам, казаки Трубецкого после сдачи в плен порубили, хотя и сдавались те под условием сохранения жизни. А если кого не порубили, тех разослали по разным городам. Так откуда бы им взяться – охотиться за выскользнувшей из их рук добычей?..

Не только про наступающие сумерки, про волков поляки тоже правильно сообразили. Видать, у них в Польше они тоже лютуют. Волки – звери умные и безжалостные. На непривязанного они бы сразу на горло кидались. Впрочем, это только в конце зимы, оголодавши, сейчас бы вообще побоялись. А от привязанного будут куски мяса вырывать. Не чтобы помучить, это им без разницы, они всё-таки не люди. А, наверное, вкуснее так.

Ха, гляди-ка, один поляк отстал от отряда и из кустов на краю полянки сбоку следит. Да это чуть ли не их главный! Хочет, значит, своими глазами увидеть, как волки накинутся, на кровь врага своего полюбоваться, крики его своими ушами послушать. А и пускай хочет! Его и Ивану краем глаза видать (голову поворачивать он не стал, пускай поляк думает, что он его не видит, на всякий случай). Волки тем более боятся на полянку выходить.

На поляка они, жаль, не бросятся. Это уж слишком хорошо было бы. Но могут решить, что это на них ловушка такая, и вообще уйдут. Тогда поляку придётся Ивана скорей убить и бежать за своими.

А если не уйдут волки, то пока он сообразит, что сам же им мешает, глядишь, остальных уже не найдёт в сумерках.

А если он не сам по себе тут торчит, а по приказу (может, Иван неправильно признал в нём главного, в кустах не больно хорошо видно), то к нему, видя, что не догоняет, время спустя кого-то пришлют с приказом. Опять же, либо Ивана убить, либо бросить на волков окончательно и догонять своих бегом. Могут на бегу оба и того, в назначенный судьбой бочажок нырнуть. Это ещё если посланный не заплутает и полянку найдёт…

Пока Иван, теша себя такими надеждами, продолжал безнадёжные попытки отвязаться, поляк всё это тоже понял. А может, и сам собирался немного поглядеть и тикать, хоть выйдет Ивановой смерти порадоваться, хоть нет. В общем, стал он уходить. Сперва тихо крался, чтобы волков не спугнуть, как будто они его и так не чуяли. Чтобы побежать, уже порядочно отойдя.

Волки стали по кустам поближе шмыгать, однако прямо сразу не осмелели. Их даже вроде поменьше стало – должно, несколько из них за поляком пошли. Прикидывают, точно ли он возвращаться не будет, точно ли Иван не приманка в ловушке, а жертва? Вот вернутся ушедшие следить за поляком, тут они совсем осмелеют…

Но на самом деле вышло не так.

Суперпозиция 4 (продолжение). 7 декабря (24 ноября по старому стилю) 1917

– Я знаю, – отозвался странный шпион, – что вы – потомок Ивана Сусаноо. Я тоже.

– Хм, – сказал Пётр Никитич, – во-первых, насчёт родства моего с этим знаменитым героем известно многим. Хоть я не имею обыкновения этим похваляться, на чужой роток не накинешь платок. Во-вторых, если уж вы берётесь хвастать знаменитым предком, лучше бы вам не коверкать его прозвание на какой-то, японский, что ли, манер. Возникает, знаете ли, сомнение в вашем родстве, раз вы о нём, очевидно, не слишком много знаете. В-третьих, вынужден вас разочаровать, сей пароль мне совершенно не известен. Так что не похоже, чтобы вы были нашим шпионом у немцев. Кстати, представьтесь, «родственник», – и Пётр взялся за перо и макнул его в чернильницу, намереваясь собственноручно писать протокол допроса.

– Изенгард, – сказал полуголый «шпион» машинально. У него было озадаченное выражение лица с того момента, как Пётр сделал замечание относительно искажения фамилии. Впрочем, на чернильницу он успел глянуть восторженным изумлением. Шпион из него как из дерьма пуля. Совершенно не умеет скрывать эмоции. – Что вы имеете в виду, «на японский манер»? Это и есть имя японского бога ветра. Вы хотите сказать, Иван взял себе фамилию не по нему?

– Хм, Изенгард, – записал Пётр, – норвежская фамилия, что ли? Или всё же немецкая? Хотя, скорее всего, всё равно не настоящая. – Пётр Никитич был православным, и удивился бы, если бы ему кто-то сказал, что его чувство юмора оживает примерно в таких же обстоятельствах, как у древних викингов. Придумать, как быстро смыться из Могилёва, и, главное, остаться притом никем не замеченным, не удалось, дела были, скорее всего, очень плохи, но если выпадает повод посмеяться, его нельзя упускать. Впрочем, внешне он никак не показал, что «шпион» его забавляет.

– Это имя, – машинально поправил задержанный, глядя на печку в углу, как на новейшее чудо техники. Кстати, удобная вещь для штабного помещения. Надо, скажем, сжечь бумажку… Пётр открыл дверцу, подкинул полешко из маленькой поленницы, подвинул его подальше кочергой и закрыл дверцу. К удовольствию от тепла из печки добавилось удовольствие понаблюдать восторженное выражение на лице «шпиона». Это откуда же он явился, что печки не видел? С Крайнего Севера, где, по слухам, люди в ледяных домах живут, на полу костры разводят?

– Имя так имя. А фамилия? Ах, да, наверное, Сусаноо? Что касается моего знаменитого предка и, по вашему утверждению, вашего тоже, то фамилии крепостным не полагались. А Сусаниным его прозвали – кстати, это сделал наверняка не он сам, а односельчане – не по какому-то японскому богу, до которого костромичам в начале семнадцатого века никакого дела и быть не могло, будь он хоть не богом ветра, а богом страны мёртвых. А, надо полагать, по имени его матери Сусанны. Наверное, отец его рано умер, вот мальчишку и прозывали по матери. И прозвание – не фамилия, его дочь Антонина была наверняка не Сусанина, а Иванова, а может, ещё как прозывалась, а выйдя замуж за Богдана Собинина стала не Собининой, а, наверное, Богдановой, как и их дети. Этого, впрочем, мы не знаем. Но никаких языческих богов я убедительно прошу вас в наш общий род не приписывать. Это не только неверно, но и оскорбительно. – Он уже усмехался открыто.

– Прошу прощения, – немедленно извинился Изенгард, – это я исключительно по невежеству. Я не историк, а те генетики, которые проводили исследования, наверное, воспользовались недостоверными историческими данными. Обязуюсь учесть обе ваши поправки. То есть, главное, сообщить генетикам, что их исторические данные неверны, Сусаноо не имеет отношения к найденному ими моему предку Ивану Сусанину. А детям, если они у меня будут когда-нибудь, не буду передавать прозвание Сусаноо в качестве фамилии, так как оно ею не является. Думаю, впрочем, они и сами не захотят. У нас вообще не приняты фамилии, хотя крепостных нет.

– Пожалуй, – отозвался Пётр, – мне понравилось ваше нежелание поспешно менять прозвание с Сусаноо на Сусанина. Итак, вы хотите только учесть, что оно неправильное, сохраняя в то же время убеждение в том, что Иван Сусанин всё равно остаётся вашим предком. Не буду спрашивать вас, кто такие генетики, внушившие вам такую твёрдую уверенность, уже по самому слову понятно, что они занимаются линиями происхождения. Хотя источник вашей уверенности в их непогрешимости был бы интересен. Отложу также на потом вопросы относительно того экзотического места, из которого вы явились. Но протокол требует, чтобы самые существенные вопросы я задал в первую очередь. Итак, с какой целью вы здесь? Если у вас есть задание, то какое и от кого? Откуда непосредственно вы явились в расположение части? Как вам удалось пройти мимо внешнего круга часовых и оказаться рядом с этим домом, который вы сами, обращаясь к часовому, поименовали штабом Особой армии? Я уже понял, что сами вы не историк и не генетик, что бы это не означало, так кто вы? – улыбаться Пётр перестал, давая задержанному понять, что шутки кончились. Если не совсем, то, по крайней мере, до выяснения всех обстоятельств, необходимых к выяснению. А если задержанный ответит на последний вопрос, что он германский шпион…

– Цели у меня две, – принялся добросовестно рассказывать Изенгард. – Испытание многокоординатного портала, в данном эксперименте, пока что, при управлении четырьмя координатами, и предложение вам участия в спасении Ивана Сусано… о, простите, Ивана Сусанина. Обе цели я поставил себе сам, это не чьё-то задание. Портал – моё изобретение, в некотором смысле, так что мне и решать, как именно его испытывать. Мимо часовых я не проходил, я вышел из портала за забором, там, позади этого здания, и обошёл вокруг. Вы не обязаны мне верить на слово, – добавил он, видя скептическое выражение на лице Петра, – я могу продемонстрировать вам действие портала. По профессии я континуальный физик.

– То есть вы утверждаете, если я правильно вас понял, что у вас есть некое устройство, которое вы сами изобрели… правда, с подозрительной оговоркой «в некотором смысле»… с помощью которого можно незаметно проходить мимо часовых и проникать к секретным объектам, – сделал вывод Буров. – Что-то я при вас ничего не вижу. Оно такое маленькое, что его можно прятать под одеждой? Если вашу дерюжку… простите, если она вам почему бы то ни было дорога… можно назвать одеждой. И вы утверждаете, что можете мне показать, как это работает? А могу я предварительно взглянуть на само устройство?

– Объяснение моей оговорки заняло бы слишком много времени, – сказал Изенгард. – Практически портал можно считать моим изобретением почти в любом смысле, хотя я его не изобрёл, а извлёк из него самого, или оно выбрало меня орудием для его выявления из замкнутой континуальной петли. Или, если вам так более понятно, из закольцованного куска времени. Впрочем, это невозможно быстро объяснить. Взглянуть на него здесь нельзя, оно большое, и я его с собой не мог бы таскать. Оно в моей лаборатории в 2222 году. Но оно отслеживает мои физические показатели, такие как частоту пульса, давление, температуру и много более локальных, вплоть до электрической активности различных участков мозга, в результате я могу управлять им прямо отсюда. – Тут Изенгард, наконец, отвлёкся от своей речи и взглянул на скептическое лицо Бурова. – А вы что думали? – немедленно возмутился он. – Что прогресс остановится, или как? Представьте себя на моём месте. Вот вы вернулись на триста пять лет назад по времени, в тысяча шестьсот двенадцатый год. И пытаетесь описать там своему предку Ивану Сусанину, как ездили на поезде. Он вам просто не поверит, а если поверит, то сочтёт колдуном. Или машиниста поезда сочтёт колдуном, по крайней мере. Как вы вообще опишете поезд? Как дома, поставленные на колёса, и цепью катящиеся по железной дороге, или даже просто ряд телег на железных колёсах, неважно. Как только вы объясните, что лошадей, быков и иной тягловой скотины у машиниста нет, а паровоз движется сам по себе силой пара, так сразу силу пара любой житель того времени посчитает силой дьявола, а машиниста – его пособником.

Буров был вынужден признать, что Изенгард прав. Пётр не объективен. Он не верит в реальность этого самого портала точно так же, как его предок не поверил бы в реальность паровоза. Разве что Иван был бы более готов поверить в колдовство. С другой стороны…

– По-моему, это называется замкнутым кругом, – возразил Пётр. – Кругом не во времени, про какой вы говорили, а в логике. Вы показываете мою предвзятость на примере, в котором предполагается, что я предвзят, а ваша машина времени существует. И тогда оказывается, что я зря не верю в неё. Но вы не можете доказывать её существование, опираясь на него же как на данность.

– Так давайте, покажу! – с энтузиазмом предложил Изенгард. – Открою портал и…

– Прежде, чем я соглашусь на эту демонстрацию, – перебил его Буров, – хотелось бы услышать чуть более подробное описание. А то у вас выйдет нечто, и вы станете утверждать, что именно это и должно было получиться, и эти клубы дыма и есть ваш портал, а что сгорел штаб, так то издержки науки. Или у вас ничего не выйдет, и вы скажете, что вам помешал мой скептицизм. Так обычно получается у тех, кто занимается спиритизмом. При вызове духов нельзя присутствовать скептикам. Они мешают медиуму сосредоточиться, оскорбляют духов, отчего те не желают приходить на вызов, и так далее. Но чуть более подробное описание я попросил бы вас дать не на час, а на несколько минут.

– Я попробую уложиться в несколько минут, – согласился Изенгард. – То, что вы увидите, когда я вызову портал, можно описать гораздо определённее, чем клубы дыма, и гораздо прощё, чем поезд. «Паровоза» мы не увидим. До него отсюда триста пять лет. Увидим как бы дверь в другое место. Причём – я ещё не успел упомянуть – портал так хорошо отслеживает мои желания при управлении им, что может сам искать того, кого я хочу найти. Мне-то, разумеется, это было бы не под силу, как машинисту побежать впереди паровоза. Более того, он может и кого-то другого по моему желанию подключить к поиску. Именно это я хочу вам продемонстрировать. Вы представите в своём воображении какого-нибудь человека, которого очень хорошо знаете, скажем, вашу жену. Я открою портал и мы, пройдя в него, окажемся рядом с ней.

Первым импульсом Борова было возмущение: как посмел этот душевнобольной втягивать в свои сумасшедшие фантазии его жену?! Но на его лице возмущение не отразилось, а миг спустя он понял, что в существующей критической ситуации и вообще возмущаться не стоит.

Изенгард, видно, полностью уверен в своём бреде, и если это бред, в том можно быстро убедиться и больше не тратить на него времени. А если вдруг окажется не бред, жена простит его за неожиданное появление. Он же сам безуспешно пытался придумать способ, как попасть к своей семье в Харьков! Так и надо потребовать для проверки этого бреда попасть туда, а Изенгард именно это сам предлагает. Очень удачно.

Жалко, правда, будет, когда ничего не выйдет. Но это и хорошо. Пётр Никитич знал за собой непростительную для разведчика мягкость и доверчивость, которые, правда, были более его внутренними качествами, кои он, если требовалось для дела, совершенно не пускал проявляться наружно. Но это требовало волевого усилия и было неприятно его душе, а так будет легче принять суровые меры к сумасшедшему, отправив его в Киев в больницу для психических. Хватит! Он у него уже много времени отнял, и ясно, что никаких полезных сведений он не принёс, и ничего, кроме своих фантазий, рассказывать не будет. Когда попытка попасть в Харьков провалится, останется добиться, чтоб сказал, как прошёл мимо часовых в расположение штаба, и можно отправлять.

А почему похож, выяснять некогда. Интересно, да, но времени совсем нет! Ясно же, если психа начать расспрашивать, он вряд ли скажет что-то реальное. Будет продолжать своё. Он, может, и свихнулся на этом сходстве. Хотя откуда узнал?.. Нет, нет, некогда, некогда. Времени нет совершенно!

Когда Пётр высказал своё требование доставить его в Харьков, Изенгард ничуть не смутился. И не стал рассказывать, что, де, опыт может не выйти, так как направление перемещения должно быть строго по меридиану, или ещё что-нибудь. Правда, он может начать оправдываться и после неудачи…

– Думайте, пожалуйста, о своей жене, – сказал Изенгард и вытянул руки в направлении единственного свободного угла комнаты (в остальных трёх размещались печка, «сейф» и вешалка). – Дверь будет тут. – И постоял так довольно долго, примерно минуту.

Пётр, который уже давно сидел, сдерживая желание сделать замечание или задать вопрос, что не получается, не запомнил, как оказался на ногах, и, по-видимому, перепрыгнул через дрова, отгородившись столом от появившегося в глухой стене рядом со свободным углом комнаты тёмного дверного проёма. В руке его был наган, из которого он целился в новую «дверь». Комнатка-то угловая, сообразил он, так что за этой стенкой, как и за стенкой с окном за спиной Петра, улица. Но из темноты никто не появлялся. И холодом не веяло.

Кажется, это не хитрый фокус для атаки на штаб изнутри, хотя так её организовать можно. Кто бы мог подумать! Угроза самой настоящей диверсии с помощью безумного изобретателя… Но, кажется, пока угроза только в будущем.

Пётр опустил наган, но класть на стол, где он лежал на всякий случай во время допроса, или, тем более, прятать в кобуру не стал.

– Прошу, – сказал Изенгард. И кивнул на дверь в темноту.

– После вас, – проявил вежливость и осторожность Пётр.

– Я вас понимаю, но это невозможно, – заявил душевнобольной. Или душевнобольной, способный на овеществление своего бреда, уже не может так называться? – Как только я перестану поддерживать портал, он закроется, а я не смогу поддерживать его с той стороны. Я бы мог открыть его заново, уже оттуда, но на это уйдёт время. Здесь, в Могилёве, сейчас ночь, в Харькове, естественно, тоже. Вы уверены, что у вас дома благосклонно отнесутся к вторжению незнакомца? У вас меня часовые приняли за шпиона. Там, наверное, примут за вора. И не факт, что я успею открыть портал сюда, прежде чем мне помешают.

– Что ж, резонно, – был вынужден согласиться Пётр. Он понял, что ему бы и самому не хотелось, чтобы этот трижды подозрительный тип оказался между ним и Ниной. Лучше так, как он предлагает, тогда Пётр окажется между Ниной и психом. Как ни мало шансов, что это дверь в его дом в Харькове, скорее, какой-то фокус, просто чёрный квадрат… Но, если это вообще не дверь, он ничего не теряет…

Пётр поднял наган дулом вверх (опустить оружие всегда можно быстрее, чем вскинуть) и, стараясь не слишком приближаться к Изенгарду, для чего ему пришлось протиснуться мимо дров и мимо своего стула, обходя стол спиной, подошёл к «двери» и пощупал её левой рукой. На месте стенки была, действительно, пустота. Тогда он боком шагнул в «дверь». Смотреть он старался одновременно вперёд и назад, на Изенгарда.

Суперпозиция 5. 1917, 24 ноября (7 декабря по введённому в следующем году новому стилю), Харьков. Изенгард и супруги Буровы

Если нужно войти в тёмное помещение, и нет возможности заранее позаботиться об освещении, позаботься, по крайней мере, чтобы в том месте, откуда ты туда входишь, тоже было темно!

Нина Фёдоровна Бурова, в девичестве Котлова, очень беспокойно спала в последнее очень неспокойное время.

Хотя спальня была устроена и обставлена не совсем обычным, но очень рациональным образом, как раз чтобы спать спокойно. Окно, расположенное в короткой стене комнаты, не очень хорошо освещало днём её дальний конец, но в спальне чаще всего и не нужно яркое освещение. Стола в спальне не было (а если бы и был, то, скорее, не стол, а мольберт), и к окну был свободный подход. Справа от окна половину длинной стены занимала ниша-альков, в которой стояла изголовьем к той стене, где окно, большая кровать и, в её изножье, прикроватная тумба для постельного белья. Меньшая тумбочка стояла между изголовьем кровати и краем окна. В сезон на ней могла быть ваза с цветами, в дополнение к комнатным растениям в горшочках на подоконнике, но был не сезон во всех смыслах, и главное место на тумбочке занимали керосиновая лампа (электричества не было) и пистолет. Альков можно было отгородить от остальной комнаты, задёрнув штору, но без мужа Нина Фёдоровна этого не делала. Тем более что штора, если бы её задёрнуть до конца, отгородила бы от неё и тумбочку с пистолетом, а задёргивать так, чтобы оставить открытой тумбочку, не имело смысла: свет из окна, например, утром всё равно осветил бы изголовье, хотя и очень косыми лучами. Следом за альковом к правой стене примыкал платяной шкаф, стоящий поперёк комнаты чуть ли не на половину её ширины. За шкафом в той же стене, уже в самом углу, была дверь; в результате вошедший оказывался за шкафом и не мог, только открыв дверь, видеть алькова, зато мог постучать по задней стенке шкафа и дать о себе знать. Можно было и в дверь постучать, как делается обычно, но Нине Фёдоровне пришлось бы отвечать очень громко, чтобы было слышно за закрытой дверью и из-за шкафа, поэтому обычай «постучи – спроси разрешения – открой дверь – входи» был для этой комнаты заменён на «тихо приоткрой дверь – спроси, спит ли хозяйка – если спит, но надобность очень велика, постучи по шкафу и т.д.». Это для прислуги, конечно, для мужа – в зависимости от того, знает ли он, что жена его ждёт. В левой от окна стене были дверь в туалет хозяйки и, почти вплотную, дверь в ванную комнату хозяйки. Почти половина стены оставалась свободной, и на ней чуть ли не до полу висели картины. Они, впрочем, занимали все стены, включая простенки рядом с окном и все три небольших стенки алькова, где их было видно не очень хорошо, как и на дальней от окна стене за шкафом, и потому на эти стены попадали нелюбимые картины. Получившиеся удачнее других художница предпочитала поместить на стену, отделявшую ванную комнату. Она была видна прямо с подушки практически вся: край шкафа проецировался как раз на дальний угол комнаты. Можно было поразмышлять, ещё не вставая, над удачами и промахами.