- -
- 100%
- +
Рая Андреевна в жизни своей трудилась недолго, пять месяцев, зато трудилась она врачом и сохранила за собой моральное право ставить диагнозы и даже лечить, если кто подвернётся.
– Родя, у тебя лихорадочное состояние, отчего такой блеск в глазах?
– Ты мне какое лекарство дала? – спросил он, чувствуя, что губы у него как будто замёрзли.
Супруга молча вышла и вернулась, неся стакан с водой и две большие синие таблетки.
– Вот тебе успокоительное. Прими, ты в этом ничего не понимаешь, а я врач.
Он принял две синие и вскоре его замутило, голова так закружилась, что Рая Андреевна стала вращаться и затуманилась. Он тронул её за колено и так остановил вращение. Зато поле зрения в каждом его глазу удивительно сузилось – до замочной скважины.
– Врача! – прошептал он.
Она вложила в его бесчувственный рот новую порцию здоровья: четыре желтых таблетки.
– Врач это я. Глотай, Родя! Тебе плохо, надо лечиться! Ты обязан поправиться! Ты не один, ты должен жить! – и влила в мужа стакан холодной воды, облив подушку.
Она потрясла его за подбородок, заглянула в рот и не нашла там ничего – хорошо, проглотил. Вскоре у него закатились глаза. Рая Андреевна прибежала с полным шприцем, в комнате запахло камфарой, но Родион Эмильевич уже ничего не различал. Пульс у него стал нитевидный. Сделав укол сульфокамфокаина, она села возле него и принялась причитать голосом деревенской бабки: «Надо было сразу, как пришёл, начать лечение, ты же сам запустил. Как же ты не любишь лечиться, миленький, а потом окажется врач виноватый!»
Прислушалась. Прерывистые вздохи, слабые стоны. «Нет, все-таки эфедрин надёжней», – впрыснула эфедрин и села рядышком на краю кровати, как на краю родной пропасти. Вроде бы с ним ничего не происходило, он всё так же тихо и с мелкими судорогами дышал. «Ну, дыши, Родя, милый!» Она вытащила из-под него тетрадь и ушла в спальню. Ей было любопытно, что же он с таким интересом читал?
Рая Андреевна сдвинула несколько журналов по технологии обольщения мужчин, дамский роман «Два разных ребёнка от одного мужа», ещё курсы подъёма груди на дому… наконец освободила себе место на розовом покрывале. Поскольку никакого заглавия и пролога она в тетрадке не нашла, то подхватила чтение с того места, где читал Родион Эмильевич.
«Надо было такому случиться, что корзину с полуживой девочкой под утро заметила прачка, изобретшая ленивый способ стирки. Рыболовную вершу наполняла бельём и опускала в речку, привязавши к чему-нибудь; спустя несколько часов извлекала прополощенное бельё. Односельчане смеялись над ней, и прачка стала так «стирать» по ночам. Вот она-то и спасла девочку, которая вряд ли дожила бы до светлого часа, она уж и кричать перестала. Ленивая прачка сама оказалась бездетной, и надо ли говорить, как она обрадовалась, получив ребёнка таким благословенным путём – в моисеевом судёнышке.
«В поместье Манеловых, напротив, случился переполох: пропала дочка! Однако, поплакав часа два, мать утешилась. Она рассудила так, будто Господь судил ей не иметь грешных детей. «Знаю сердцем, свершилось наказание моё», – сказала она и отпустила кормилицу в деревню. Барыня даже не стала доискиваться причин исчезновения девочки. После смерти мужа она пребывала в некотором помрачении ума и не радовалась Божьему дару жизни.
«Девочка росла у ленивой прачки, и прачка всем хвасталась, дескать сама родила. «Вы просто не видела, а я-то ходила на сносях!» Всем нос она утёрла. Муж у неё был глухонемой и на всякое предложение жены одобрительно кивал. Назвали её Дарьюшка, в смысле Дар Божий. Доросла Дарья до четырнадцати годков и повела себя странным образом. Стала ходить за мужиками на сенокос. Бабы не раз били её, но блудную привычку не отбили. В шестнадцать годов она уехала в город с неким студентом по фамилии Корзинкин. Слабый, влюблённый, но всё же пристойный человек, он взял её в жены и сделал горожанкой. Затем через год молодой супруг заметил за женой необычные, если не сказать страшные, повадки. По ночам она выходила на кухню и ела сырое мясо. Также умела говорить где-то в глубине своего живота мужским голосом и, кроме того, на брачном ложе отличалась такой ненасытностью, что и в строгий пост совращала своего мужа бесстыжими движениями. Показывали её местным докторам, да не случилось пользы, напротив, доктора ею сами прельщались. Несмотря на все огорчения, несчастный муж горячо любил её и привёз в Москву, где напрасно платил светилам психической науки. В Москве он разорился вконец да и жену потерял, потому как сбежала. Он вернулся домой, запил горькую и после нескольких лет пьянства сгорел заживо.
«Про неё же сказывают, будто зажила она, Дарья Корзинкина, в порочном браке с неким московским купцом Савелием Бубновым, от которого родила троих сыновей: Ракиту, Никиту и Петра. От них народилось великое множество сыновей и дочерей, особенно от Никиты, за что тот получил прозвание Племенной. Вот с этих-то сыновей Дарьи Корзинкиной и Савелия Бубнова пошло стремительное размножение потомков Чичикова. Конечно, фамилии у всех были различные, какие судьба ставила, зато млеющая кровь Манеловой и расчётливая смекалка Павла Ивановича в них сохранялись, поскольку всему голова есть наследственность».
Рая Андреевна отвлеклась и задумалась о геометрической прогрессии. Если представить себе, что три брата достигли половой зрелости, скажем, в 1850-х годах, то на данный момент… Ой! – вспомнила про мужа и вспорхнула. Тот лежал в прежней позе. Отчасти успокоившись, она приблизилась к нему, прислушалась… потом дотронулась до большого плеча – но ничего не произошло.
«Родя!» – закричала, но получился писк. Пощупала большую руку – пульса нет. Что-то надо сделать! Она заметалась, не находя подручной мысли. Чего бы ему вколоть оживляющего? А, впрочем, кровь-то не движется! Нужен прямой укол в сердце. Чем уколоть в сердце? На ум пришла только вязальная спица. Тьфу, бред! Она встала перед ним на колени и взмолилась ему в лицо: «Родя, оживай, не мучь меня!»
Ей довелось единственный раз применить к нему свои врачебные познания – и вот результат. Сказано было: доктор, не лечи родных!
Родион Эмильевич всегда отрекался от её помощи, отговариваясь насмешливым баритоном: «Ты врач от слова врать. Если ты обед не можешь приготовить, как же тебе с организмом управиться?!» Значит, он был прав, трагически прав. Но не нарочно ли она это совершила? Вот вопрос, который выглядывал откуда-то и старался посмотреть ей в глаза, только Рая Андреевна свои глаза уводила в сторону. Она умела мыслить по-дамски, то есть, когда требовалось ответить отчётливо «да» или «нет», она старалась проскользнуть в щель между ответами, дабы избежать потерь, неизбежных при чётком выборе. Но всё же, как говорится, подсознательно, не отомстила ли она мужу за… за прежнее недоверие к её врачевательству, за предпочтение мужского общества женскому, за клуб, за нежелание слушать её, за те надушенные записки в пиджаке, что были найдены ею тринадцать лет назад. За собственную измену, которую он вообще не пожелал заметить. За равнодушие. (Ей было злорадостно, когда однажды на даче она вынимала из его пятки занозу, и ему, толстокожему, было больно!) За многое, что пёстрым вихрем проносилось в памяти. Нет, вопрос о «нарочно» не был произнесён, к тому же сейчас всё заглушалось в ней криком: «Родя!»
Кабинет мужа расплылся в очертаниях, свет пульсировал, чёрное окно зияло, точно колодец. Здесь было что-то не так, и неправильность была в тишине. Эта тишина вслушивалась в мысли Раечки. И вдруг дикий страх пробежал по её позвоночнику: её громко и с дьявольским удовольствием позвали. Она оглянулась. В дверном проёме стояла полоумная сестра. Рот сестры кривлячески улыбался, помада размазалась на пол-лица, глаза лучились.
– Ну что, врачиха, укокошила мужа?
– Да как ты смеешь! У него тяжелейший приступ, я просто не справилась.
– Вдова Малинова, а вы «скорую» вызывали?
Вдова отвернулась от гадкой сестры и вновь обратилась к супругу, к его дорогому крупному лицу, словно бы спящему, как говорят люди, понимающие толк в смерти. «Я сама сплю, мне снится. Сейчас я проснусь и поставлю Родику чай. Какое будет счастье! Отчего я не понимала, что просто заваривать чай это счастье!»
Но сестра давила на кнопки телефона: «Скорая? Срочный вызов…»
О, Господи! Рая обхватила голову руками. В ней началась кристаллизация страха по другому поводу: её могут обвинить в преступлении! Её – Раю Прекрасную, Мудрую, Единственную!
– Вставай, дура! Хватит комедию ломать, – сказала сестра и утонула в глубине квартиры, в сумраке.
Рая попыталась встать с пола и не смогла: возле покойника работала другая гравитация, здесь можно было только замереть и уснуть, скончаться. Она слышала, как сестра по своему обыкновению грохочет дверками кухонных полок: ищет выпивку. Злость, ненависть помогли Рае Андреевне превозмочь потустороннюю гравитацию. Она вышла на кухню, где хозяйничало это ненавистное существо. Сестра всегда вызывала в ней безотчётную ярость просто своим существованием, да и всеми своими частностями: фигурой (рассчитанной на вожделение мужчин), волосами (а ведь кто-то их недавно растрепал), ухом (радаром: где, что?), крашенным глазом (прицелом: где, кто?), крашенным ртом (присоской). Если бы у Раи сейчас не так сильно болела душа, она бы сейчас ударила эту мразь, эту Аду, сестричку-алкоголичку. Даром что молодая, а такая гадина! Вместо удара она тихо спросила: «Это ты всё подстроила? С таблетками».
Ада промолчала. Она, разумеется, ничего такого не подстроила, но всей душой желала обоим гибели, потому и не знала, что ответить. Она продолжала с грохотом искать виски. Ада Андреевна не была клинической сумасшедшей, она неплохо вела хозяйство, неплохо соображала, но у неё был ярко выраженный маниакально-депрессивный психоз. Один день или час она пребывала в лихорадочном возбуждении, а затем в тоске и безволии, порой – в ужасе. Это не лишало её возможности понимать некоторую «правду жизни». Рая пригласила её в дом не из человеколюбия, а чтобы получить бесплатную домработницу, ибо сама Рая была безрукой, как слон. Пригласила и вскоре пожалела, но сделанный ход не подлежал исправлению, потому что вмешался Родион Эмильевич. Он оказал покровительство и Аду прописал! «Система ниппель, – сказала старшей Раечке младшая Адочка, складывая худыми пальцами фигу. – Я сюда вошла, и я отсюда не выйду. Только после тебя».
Со своей стороны Рая сулила младшей сестре чертей и старалась её сглазить. Так, например, она всем говорила, что Ада – прекрасный человек, всем была бы хороша, если бы не алкоголизм. Говорила-говорила – и Ада вправду увлеклась крепкими напитками, потому что впечатлительный, чуткий человек рано или поздно делает то, чего от него ждут. «Да запила, ну и что, мне надо мозги растворять, я слишком умная», – говорила Ада. В ответ на ненависть Раи она постановила считать чету Малиновых людьми ничтожными, что, в свою очередь, давало ей право желать им какой-нибудь гибели: «Вот они бы исчезли как призраки!» Ей хотелось остаться в квартире одной. Половину площади она сдала бы в аренду.
Рая Андреевна остановившимся рентгеновским взором пронзала Аду, бродящую по кухне. У ненависти столь же прилипчивый взор, как у любви; смотрела и произнесла: «Ты, Ада, на самом деле Корзинкина». Ада оглянулась: «Это кто в нашем доме официальный сумасшедший?»
Казённый долгий звонок напомнил хозяйке о том, что на свете есть покойник, и к нему приехали дьяволы в белых нарядах. Мытарства Раи Андреевны начались. Врачи внимательно посмотрели на вдову, кое о чём порасспросили и вызвали какого-то дознавателя. Тот забрал шприц с отпечатками пальцев, задал множество вопросов, в том числе нелепых: у вас общая спальня? завершился ли климакс?
Она отвечала наобум, мучимая страхом: к чему такая подозрительность, к чему слово «протокол»? Люди! Произошло несчастье! Такое с каждым может случиться! Меня пожалеть надо, а не допрашивать!
Сыщик взял с неё подписку о невыезде. И всё же никто не запретил ей сесть в медицинскую машину и проводить мужа до криминального морга.
Безумная Ада весело ходила по опустевшей квартире. Настроение не омрачали ни смерть, ни беспорядок, ни грязь на полу, оставленная посторонними. В её душе некий злой червячок радостно шевелился, зная наперед, что Райку арестуют. Вот так! Главное в жизни – мечта. Мечтайте страстно – и мечта исполнится. А вот и заначка виски. Обычно она употребляла алкоголь, чтобы забыться и въехать в будущее беззаботным придурком. Но сейчас – нет! Ей хотелось ясно и расчётливо мечтать.
На большом пальце правой ноги чулок прохудился; она улыбнулась бледно-розовому ногтю, вылезшему из смуглого тонкого чулка. Шагала босиком по коридору, по всем комнатам, глотала из горлышка по чуть-чуть. Жизнь удалась. А сколько у неё будет счастливых встреч! О смерти Родэма, как она называла Родиона Эмильевича, она даже не думала.
Одной из причин её лёгкого помешательства послужил аборт, сделанный 18 лет назад. После операции она в течение месяца во сне и наяву попадала в другую реальность, причём та реальность была плотней, ярче, ухватистей, чем реальность врачей и родственников. В другом мире ей открылся смысл её жизни, адский, жуткий, но это был Смысл (в отличие от обыденной бессмыслицы), и он оформил её ум. Хватило месяца галлюцинаций и паранойяльной депрессии, чтобы в ней завёлся маниакально-депрессивный психоз, а также склонность к истерикам и повальный половой цинизм.
Пережитый после аборта кошмар не избавил её от похоти. Уже через несколько дней она вновь глазами-хотелками глядела вокруг, выискивая постельного мужчину. Она влюблялась на недельку. По-другому не получалось. Чтобы расставание происходило решительней, она выискивала в мужчине неприятные черты. Такие черты всегда находятся – она разглядывала их в увеличительное стекло в отместку за преувеличение притягательных черт в начале романа.
Переехав к Малиновым, она слегка влюбилась в Родиона Эмильевича. Когда к ней подступает влюблённость из какой-то слепой глубины естества, у неё меняется взгляд на мужчину. Она наполняет его значительностью и почти красотой. Он её интригует, ей хочется его раскусить, вкусить. Затуманенным взором она взирала на своего Родэма, и его же после короткого романа видела всего лишь как тушу с выпуклыми и масляными глазами, с ноздрями, полными внутреннего мрака, с неискренним самодовольным смешком, с жадным до пищи брюшком… гриб-человек, пожилой поросёнок. А ведь надо же! В первые дни она видела в нём силу и тайну. Старшая сестра Рая именно в те дни поссорилась с ней впервые. Через неделю интерес к Родэму в Аде угас, но война между сёстрами уже началась и далее росла.
Да, что там Райка говорила насчёт какой-то Корзинкиной? Ада склонилась над её кроватью, где скромным островком правды посреди лести лежала ветхая тетрадка.
«Дети от купца Бубнова получили фамилию матери, потому как отец побрезговал давать им свою. Среди оных чад один только Никита Корзинкин удостоился чести быть отцом пятнадцати отпрысков… от трёх, если не более, сожительниц. Другой потомок П. И. Чичикова сделался петербуржцем, где за немалую мзду приобрёл дворянское звание и поменял фамилию, сделавшись Пятаковым. Сей Пятаков также отличался женолюбием и страстью к рассеиванию своих семян. Все Корзинкины отличались талантом в политике и коммерции. Никто из них не сподвигнулся, насколько можно судить, сделаться воином или батюшкой, поэтом или художником, но все они крепко держались земных путей и верили в копейку. В силу своего характера они не имели привязанности к России, полагая своей родиной любое место, где жить выгодно. Имея деловую хватку и политический нюх, они быстро рассеялись по Европе. Меняя фамилии, адреса, виды деятельности и общественные статусы, заключая браки с наиболее пронырливыми инородцами, они неизменно поддерживали связь между собой и с нарастающей быстротой формировали невидимый снаружи могущественный клан потомков Чичикова».
Ада повертела тетрадь. Ей захотелось ещё раз ощутить свободу и пройтись по квартире. В левой стороне от коридора располагались две большие комнаты, в правой стороне – две малые комнаты и кухня. В одном краю коридора, покрытого бордовой ковровой дорожкой, была входная дверь, вешалка и зеркало. В противоположном краю – туалет и ванная. По стенам висели картины и торчали рога оленей и лосей, убитых Родионом Эмильевичем в годы мужского становления.
Рога… так и должно быть, от мужчины остаются рога. От женщины – лекарства и резиновое колечко для перехвата волос, – так подумала Ада. Она с тетрадью перешла на кухню, будто почуяв, что скоро вернётся старшая сестра, врач-убийца, чёрная вдова (кара-курт). Слепила бутерброд с красной икрой. Икра принадлежала Малиновым, но теперь никто не спросит. Интересно, что Райская Сестрица сотворила с Родэмом? На слабость организма этот боров не мог пожаловаться. Но ведь и в Райке не было излишнего коварства. Значит, Рая Андреевна послужила невольным орудием своей младшей сестры, инструментом Адовой воли. Вот какая получилось магическая режиссура.
Щёлкнули замки, вернулась Рая Андреевна. Ада вышла к ней, жуя очередной бутерброд, и замерла с куском во рту. На ковре стояла безумная старуха. Свет высокой лампы застрял в её волосах. Сухие руки-палки она расставила, как ребёнок, ждущий, когда его разденут. Постояла, вспоминая, что ей надо сделать, стряхнула с ног башмаки и в плаще прошла к своей двери, отчего-то стуча в пол пятками, как деревяшками. Старая Рая сутуло шмыгнула в комнату и заперлась на ключ. Ада вернулась на кухню, выплюнула недожёвок, нахмурилась: в ней совесть очнулась. Поскольку среди всех страданий самые страшные – муки совести, Ада отхлебнула из бутылки сразу два булька. Ей вдруг стало всех жаль… надо отвлечься, и она уткнулась в тетрадь.
«Опасаясь мести великого клана Чичиковых-Корзинкиных, я, частный историк и восстановитель правды, не указываю своего имени, полагаясь на то, что любой читающий эти строки меня поймёт. В конце 19 века они поверили в свою силу и приступили к созданию политической организации, имевшей целью захват России. Снабжали деньгами и взрывчаткой бомбистов, уничтожали хлеб, возбуждая гнев бедноты; отравляли народное сознание революционной пропагандой и обещаниями свободы, равенства, братства. Много смуты они внесли в русское общество, однако особого успеха не могли достичь, покуда не придумали оригинальный способ захвата власти. Историки, наверное, помнят дело Белоглазова. Полиция так и не разгадала причину убийства издателя мирной газеты «Слово и хлебъ». В 1916 году при загадочных обстоятельствах гибнут или исчезают ещё 10 издателей в центральных городах. Чтобы дело не слишком бросалось в глаза, они совершали убийства и в других общественных кругах, порой выдавая правосудию какого-нибудь политического террориста, не имевшего отношения к Чичиковым-Корзинкиным. Зачем убивать владельцев газет? Чтобы монополизировать общественное слово. «Слово сильнее пули», – таков был девиз. Они решили не штурмовать власть, не подкупать её, не приглашать иностранные полки, нет, страшнее: они решили революцию внушить! Это был первый в истории опыт политического гипноза в национальном масштабе.
«Результаты известны. Корзинкины вошли в Думу с целью подорвать её изнутри. В феврале 1917 они покинули подполье и всеми средствами повели пропаганду против Временного Правительства, причём Керенский сам был из Чичиковых (и знал об этом).
«Да, Керенский осознанно работал на подрыв своей же власти, ибо за границей ждал своего часа наиболее активный из этого рода – Ильич. Программа захвата власти, как ни странно, выполнялась. Россия всё-таки легла под заговорщиков, поскольку они основательно обработали умы россиян и заменили гражданское мышление антигражданским. Несомненно, этому способствовал ряд важных обстоятельств, как по заказу открывших революционерам путь к власти: война, голод, слабость верхов (о, неслучайная слабость!).
«Вот как описывает германский солдат один из эпизодов окопной войны. «Двое суток беспрерывного огня. Не имею сил держать винтовку. Сплю стоя и стреляю во сне. Силы русских неиссякаемы. Вдруг слышу, кто-то из наших кричит, чтобы мы прекратили огонь. Раздаются крики: «Мы спасены! Кайзер прислал колдуна!» И вот между двумя позициями во внезапной тишине появляется человек в кожаном чёрном пальто. Пороховой дым расступается вокруг него. Он стоит к нам спиной и лицом к русским. Он что-то говорит им и машет рукой; он крутится вокруг своей оси и трижды плюёт в землю. Затем срывает себя фуражку и машет в сторону России. Наши противники вылезают из траншей, у них беспамятные лица, но я готов был расцеловать каждое лицо, потому что они побросали винтовки и пошли по рваной земле куда-то прочь от нас. В иных случаях на линии фронта происходили братания. Это русское слово изобрели неизвестные мне колдуны».
– Забавно, – пробормотала Ада.
У неё тяжесть была на сердце, она ещё глотнула спиртного, потом валерьянки и глубже вчиталась.
«Нечто подобное происходило на заводах в российских городах. По цехам бродили гипнотизёры, останавливали станки, выводили рабочих на демонстрации. Потом, когда гипноз проходил, рабочие не могли вспомнить, что с ними происходило. Чичиковым удалось перессорить классы; внушить солдатам, чтобы те не воевали; внушить рабочим, чтобы те не работали; внушить крестьянам, чтобы те поджигали усадьбы. И в октябре свершилось! Корзинкины захватили власть в самой большой и богатой стране мира».
Поворот ключа в спальне Раи – шаркающий звук оттуда приближался – и вот Рая встала на кухонном пороге. Ада не верила своим глазам: сестра уменьшилась в росте, шея усохла, лицо обвисло. Почти неузнаваемая Рая мелкой поступью вошла в кухню, села на табурет и сложила руки на коленях. Несмотря на недавнюю покраску, её волосы отсвечивали свинцовой сединой. Аде стало жаль её до спазма в горле, но смелости не хватило, чтобы обнять.
Рая Андреевна ровным, безучастным голосом спросила:
– Как ты думаешь, Бог есть?
– Думаю, да. Только неотзывчивый, – ответила Ада.
– Поэтому наша жизнь – ад, – согласилась Рая.
– Зато привычный, – заметила Ада. – Когда к ужасу привыкаешь, он становится просто жизнью.
– Отчего ты, мудрая, не выходишь замуж? – спросила старшая.
– Я боюсь ночевать с кем-то в одной постели. Слишком крепко сплю после снотворного, – ответила младшая.
– Ну и что?
– А вдруг он захочет меня убить… ну просто ему приснится что-нибудь страшное, а я крепко сплю.
Рая хотела возразить, дескать, Ада сама психопатка и на других наговаривает, но, вспомнив свой поступок, промолчала.
– Да и за себя не поручусь, если муж крепко спит, – добавила Ада.
– Скажи, а мы сейчас не во сне? – спросила старшая с надеждой.
– Во сне, – кивнула младшая, – только в очень прочном. Пробуждение смерти подобно.
– Ты не знаешь, зачем я это сделала? – спросила старшая, превозмогая муку.
– Что ты сделала? Объясни, наконец! – надсадно воскликнула Ада.
– Мне показалось, что ему плохо. Мне захотелось его лечить. Захотелось так остро, как влюблённому целоваться. Мне захотелось… не могу объяснить, – старшая сокрушённо сдалась, не найдя слов.
– Тебе захотелось вторгнуться в него, повлиять на него, да? Он слишком спокойно без тебя обходился, да? Думал, дышал… словно тебя нет. А тут ты со шприцем, который вводит напоминание о тебе в самую глубь его вен.
Старшая посмотрела на младшую проснувшимися глазами, раскрыла рот, но зажала его ладонями; Аде показалось, что Раю тошнит, но та зажимала в себе ужас и отвращение. Рая просеменила к себе.
«Зачем она опять дверь заперла на ключ?» – подумала Ада, затем обратилась к виски и чтению.
«Тленин, Трупская, Троцкий, Джугашвили (он же Сталин, он же Рябой и, вероятно, Чичваридзе), Бухарин, Рыков… легион разномастных потомков Чичикова расположился в кабинетах власти. Не всё проходило гладко, так Джугашвили и Троцкий поругались насмерть именно потому, что были братьями. Управлять страной они принялись по-своему – силой гипноза. Объявили базисом материю, чтобы массы не обращали внимания на магию заклинаний. Параллельно исполнялось неслыханное дело – убийство души в человеке, ибо душа мешала их замыслу о безраздельной власти. Гоголь пророчески назвал свою поэму о грядущей России «Мёртвые души», но вовремя никто не содрогнулся; подумали, что это смешно, и посмеялись. А Чичиков покатил на своей тройке в будущее. Душу изгоняли посредством торжественной процедуры отречения, что происходило публично на собраниях. Готовый отдать свою душу должен был вслух произнести «Заместо души и веры я выбираю партию Тленина (он же Кара-Корзинкин-улы) на веки веков».
«Имущество они отбирали легко, а вот землю отбирали с трудом, да и против изъятия души народ исподтишка сопротивлялся. На случай провала компании по обездушевлению Чичиковы запаслись программой по замене живого населения покойниками, как бы фантастически это ни звучало. Работа ещё велась на стадии экспериментов, но поспешные власти уже вовсю уничтожали народ, такова была их вера в реанимацию! Материалы по оживлению трупов по сей день засекречены, но мне в руки попал документ с описанием оживления мумии Тленина, и дата на документе свидетельствует о том, что в данной области опыты проводились вплоть до конца ХХ века, причём в девяностых велись крайне интенсивно. Раз в неделю на Красную Площадь приезжал реаниматор-гипнотизёр по фамилии Долго. Впрочем, лучше предоставить слово прямому свидетелю.