Пока не высохнет земля

Глава 3

Жаровни с тлеющими углями едва освещали спальню. Вдали, над горизонтом, расцветали первые солнечные лучи, но они не могли пробиться сквозь густой туман, окутавший весь Оренсе. Ирия подняла взгляд: за окном было промозглое зимнее утро. Ночью лило как из ведра, и дороги, вероятно, раскисли и покрылись лужами. С наступлением туманного рассвета непогода все же стихла, но в поле роса сразу же проберется под полушубок, давая понять, что зима по-прежнему является владычицей этих земель. Ирия встала с постели, зажгла свечу в стеклянном подсвечнике, плеснула в лицо холодной воды из кувшина для умывания. Жаровни растеряли за ночь тепло, и угли печально рассыпались пеплом после проигранной битвы. Ирия натянула рабочие брюки, поверх них – толстые гамаши. Затем туго опоясалась фахой – если не защитить живот и почки от пронзительного галисийского ветра, можно их застудить и, как многие, мучиться от колик. Пока она застегивала пряжки ремня, пуговицы полусапожек и ножны для кинжала, кожаные изделия хрустели, будто недовольные бесы перешептывались в полумраке ее комнат. Накинув полушубок и плащ с пелериной, она поправила широкополую фетровую шляпу и спустилась в зал через галереи верхних этажей. Должно быть, Ангустиас, старшая кухарка, как обычно, прокипятила молоко с вечернего надоя. Простояв ночь, молоко покрывалось слоем сливок почти в палец толщиной. Так было и в этот раз: когда Ирия вошла в зал, один из лакеев подал ей горячее молоко с кусочком сахара и ломтиком бисквита. Возблагодарив Господа в одиночестве (с утра они молились по отдельности, поскольку вставали в разное время), она принялась за еду. Как только она надкусила бисквит, появился Доситеу и погладил ее по голове жесткой и морщинистой ладонью. Так отец обычно желал ей доброго утра. Он сел рядом и, не говоря ни слова, взял ложечку и украл немного сливок из ее чашки.

– Ну как всегда, отец, – возмутилась Ирия. – В глиняной миске сколько угодно молока, а если вы хотите подогретого, достаточно попросить Ангустиас.

Он коварно усмехнулся.

– Но мне больше нравится таскать у тебя, – ответил он. – Так вкуснее.

Ирия надулась и оттолкнула его руку.

– Руки прочь, негодник! – отрезала она, пряча улыбку.

Ирия так ласково называла отца, поскольку тот обожал выводить ее из себя забавы ради. Неожиданно ей вспомнился день, когда она была еще совсем малышкой и отец, сидя рядом за столом, прошептал ей на ухо, что на обед подадут картошку с отбивной из дохлой коровы. Она закапризничала и отказывалась есть, пока Сельса не убедила ее, что с отбивной все в порядке. «Ну что у вас за привычка такая – злить ангелочка? – обратилась няня к Доситеу. – Ну же, хватит изводить девочку». Отец хохотал всю трапезу. Иной раз он характерным жестом брал ее руку и, словно пересчитывая бусины четок, водил по ней ногтем мизинца, который у него всегда был длинным и острым, чтобы чесать в ухе. Теперь, когда Ирия выросла, она обычно высвобождалась и легонько шлепала его по плечу, а он хитро посмеивался в ответ.

– Отец, рассчитывайте, что мы вернемся не раньше, чем через три дня, – сказала она. – Раз уж я еду туда, то хочу осмотреть коров и телят.

Макнув в молоко кусочек бисквита и съев его, Доситеу согласно кивнул. Он утер губы салфеткой, которую предварительно положил себе на колени, и с улыбкой покачал головой – жест, характерный скорее для ее покойной матери, чем для отца. Впрочем, Ирия никогда не видела такого выражения на лице родительницы, поскольку едва ее застала. Мать скончалась всего через несколько дней после ее рождения, но однажды, за чашкой шоколада, няня Сельса сказала ей: «Детка, тот жест, который сейчас сделал дон Доситеу, он точно позаимствовал у вашей матери, доньи Тересы, упокой Господь ее душу». В отличие от доньи Асунсьон, первой супруги Доситеу и матери единокровного брата Ирии Амаро, про Тересинью (так ласково называли матушку родные) говорили, что она обладала поистине демоническим темпераментом, а когда спорила с кем-то, потрясала до основания все имение и заодно всех, кто попадался ей под руку.

Ирия искоса посмотрела на отца: на его губах по-прежнему играла тень улыбки. Они продолжили завтракать в тишине – он привычно молчал, она задумалась об Андре. С момента возвращения племянника ей все никак не удавалось справиться с чувствами. Предстоящая поездка совершенно ее не радовала. Но горечь расставания смягчалась мыслью о том, что через три дня ждет счастье новой встречи. Она придумала им столько занятий, раз он теперь дома… «Сперва отправимся рыбачить на Силь в одной из дедовских лодочек, – подумала она, – и пройдем через горную пещеру на маленький пляж Монтефурадо». Монтефурадо было волшебным местом, настоящим чудом природы: часть потока отделялась от реки и уходила в пустоты в скале, откуда спускалась в озерцо, в зеленый райский сад, хранивший их детские воспоминания – там они купались летом.

Ирии отчаянно захотелось увидеть Андре: она представила, как крадется на цыпочках в его комнату, как будит его. Она допила молоко и хотела было встать, но отец взял ее руки в свои.

– Ирия, я хочу поговорить с тобой, когда вернешься.

Его слова насторожили ее; она села обратно.

– Все в порядке, отец?

Доситеу молча смотрел на нее, светло и загадочно, словно одним только взглядом хотел погладить ее по щеке.

– Да, не переживай. Просто теперь, когда вернулся Андре… думаю, мне пора начать сильнее полагаться на тебя… Я не молодею. – Он слабо улыбнулся. – Я хочу проводить больше времени дома, с девочками, с Андре. У меня на него большие планы, и я рассчитываю, что ты…

– Отец, – перебила она, обхватив его лицо ладонями. – Не беспокойтесь ни о чем.

Доситеу поцеловал ее в лоб.

– Что бы мы без тебя делали, Ирия?

Еще с мгновение они смотрели друг на друга, потом отец отпустил ее легким шлепком ладони. Ирия взяла глиняную чашку, наполнила ее сливками и повернулась, чтобы уйти. В арке, ведущей в зал, она неожиданно столкнулась с Амилем. Она не знала, как давно тот подслушивал; он выглядел не выспавшимся и измученным. Ирия не в первый раз находила его поджидающим за дверью.

– Вижу, ты спишь на ходу, племянник, – сказала она, проходя мимо, не придав большого значения его присутствию.

Амиль часто казался уставшим по утрам: ранний подъем давался ему тяжело, и он вечно просыпал. Он вяло поздоровался с ней, Ирия ответила строгим взглядом. Она поднялась на деревянную галерею и свернула в левый коридор, который вел в комнаты Андре. Осторожно открыв дверь, она осмотрелась. В слабом свете рассветных лучей и углей жаровен среди подушек и простыней угадывался силуэт Андре. Она закрыла за собой дверь и приблизилась, заглянув в лицо спящего. Охваченная нежностью, она склонилась над ним, отвела со лба черный локон и поднесла ложечку подслащенных сливок к его губам. Он сонно приоткрыл рот, слизнул сливки и неосознанно застонал от удовольствия. Ирия повторила маневр и озорно захихикала; распробовав предложенное лакомство, Андре, ошеломленный, распахнул глаза. Увидев Ирию, он приподнял брови, приятно удивленный.

– Мне дозволено поинтересоваться, что ты делаешь? – спросил Андре, улыбаясь во весь рот.

– Бужу тебя при помощи того, что ты давно не пробовал.

– Дай еще, – неожиданно попросил он.

Ирия наполнила ложку и снова поднесла к его губам. Как только он приоткрыл рот и потянулся языком, она быстро отдернула ложку и опустошила ее сама.

– Ну ты…

– Это за то, что так долго спишь.

Андре бросился к ней, но она успела отступить, и он с размаху плюхнулся в кровать.

– А теперь неси весь ковшик, – сказал он.

Она покачала головой и съела еще ложку. Андре встал, выпутываясь из простыней и одеял, и Ирия отбежала и спряталась за одним из столиков.

Амиля раздражало это бурное веселье. Он устало цокнул языком. Только этого ему сейчас не хватало: терпеть весело рычащего братца и нервно смеющуюся Ирию, которые носятся туда-сюда, играя в очередную дурацкую игру. Мать, несколько минут назад спустившаяся к завтраку, посмотрела на него, подняв бровь. Она так радовалась возвращению Андре, что все остальные будто отошли на второй план: дочери, муж и, разумеется, старший сын. Для нее жизнь состояла из благовидных занятий замужней дамы: поездка в столицу, чтобы навестить местную родню; выход в свет с девочками в Понтеведре; вечер в Оренсе или неделя в семейном домике на побережье Саншеншо. Она всегда избегала противоречий и проблем, которые полагала угрозой своему душевному спокойствию. Бедняжка не выносила затяжных ссор или серьезных трудностей, нарушавших привычный образ жизни, – простые повседневные заботы были ей милее всего. Эти ее предпочтения отражались и на ее отношении к детям. По сравнению с Андре, к Амилю она относилась прохладно: он был для нее недостаточно покладистым, великодушным, приветливым. В то же время свое продолжение она видела только в дочерях. Но Басилиса была слишком избалована, чтобы справиться с собственным тщеславием; у нее было доброе сердце, но чересчур развитое самолюбие. Скромница Матильда, напротив, предпочитала оставаться незамеченной и не состязалась со старшей сестрой за материнское внимание. Ей нравилось жить среди книг, читать о романтических приключениях или часами музицировать на фортепиано, с которым она управлялась как настоящая концертантка, мечтая впечатлить своего наставника, дона Рамиро Салобренью. Сестры половину времени проводили рука об руку, а вторую половину – за спорами о том, чья очередь носить ленточку для волос или как вышло, что на очередной вечер они надели платья одного цвета. Тщеславие Баси, отчужденность Матильды и легкомыслие матери неизменно отдаляли их от Амиля, а Амиля от них. Ведь на самом деле его тяжелый характер был для матери всего лишь оправданием, чтобы скрыть, что родители больше любят хороших и добрых сыновей, а в этом он никогда не сможет соревноваться с Андре. При этом сам Амиль считал хорошим сыном именно себя, ведь это он постоянно заботился о благополучии родителей. Поэтому он и хотел управлять семейными делами: чтобы возвеличить их род еще больше. «Но состязаться с добрячками бесполезно», – подумал Амиль и снова цокнул языком.

– Только не говори, что не скучал по этому, – неожиданно обратилась к нему мать, растроганно возведя очи к потолку. – Только встретились, а уже хохочут.

– Еще как скучал, матушка, – съязвил он.

По мнению Амиля, общение Ирии с Андре не соответствовало здоровым отношениям между тетей и племянником. В этом было что-то неестественное. Ужимки, поцелуи в щеку, прикосновения и ласковые взгляды умиляли, когда те были детьми, но теперь сделались неуместны и утомительно слащавы. Как только они оказывались вместе, близость читалась в каждом их жесте, а любой посторонний чувствовал себя лишним, словно отношения с прочими для этих двоих отходили на второй план. Они целыми днями не отрывались друг от друга, постоянно шептались, делились всем, будто любовники, а не тетя с племянником. У остальной родни подобные публичные проявления привязанности не вызывали вопросов: они же росли вместе, как брат с сестрой. «Но и я вырос с ней, но между нами нет таких доверительных отношений: Ирия – наша тетка, а не сестра, а даже если бы и была ею, такие нежности все равно совершенно неуместны, – подумал он и добавил про себя: – И вдобавок несообразны». Однако вопреки близости между Ирией и Андре, вопреки чрезмерным проявлениям любви, Амиль никогда не видел, чтобы они выходили за рамки приличий. «Вот бы они согрешили друг с другом, а я их застал. Если старик услышит о таком, все в этом доме переменится: Андре прогонят, а Ирию лишат власти, – подумал он. – И я тогда буду не единственным несчастным в любви: я ошибся, поверив вдове-аферистке, но история Андре с Ирией гораздо хуже».

– Ты должен радоваться, что младший брат дома, а не ходить с кислой миной, хмуриться и бурчать по углам.

– Я рад, что он дома, матушка, – ответил он. – Я просто не в настроении для бурного веселья.

Кристина поморщилась и отмахнулась, не придавая шуму значения. Амиль молча поднялся и направился за шляпой и плащом. Дед Доситеу, такой же бесстрастный, как и всегда, смерил его привычным тяжелым взглядом и через пару мгновений повернулся к снохе.

– Нельзя веселиться по указке, Кристина: чувствам не прикажешь, а этого твоего сына радуют только собственные успехи, чужое счастье его раздражает.

Амиль в ярости вскинул взгляд на старика, стиснув шляпу-монтеру в руках. Тот, не меняясь в лице, опустошил чашку молока, поднялся, как всегда неторопливо, и встал перед внуком, глядя прямо в глаза.

– Нет, свекор, не надо, пожалуйста, – сказала Кристина. – Сегодня неподходящий день для ссор.

Амиль, сколько мог, не отводил взгляд, но в конце концов его гордость спасовала перед гранитным блеском в глазах Доситеу. Вынести это было невозможно. «И все-таки… как же я… как же я им восхищаюсь», – подумал он.

– Ладно, – сказал дед, когда Амиль опустил голову. – Подожди в сторонке, пока твоя тетка не закончит радоваться жизни.

Старик отправился прочь спокойным шагом; под его ногами поскрипывали доски паркета. Кивнув матери на прощание, Амиль вышел на крыльцо, где его окружил фускальо, густой туман галисийского утра, появлявшийся на рассвете и пронизывавший все своей влагой.

Ирия взволнованно заверещала, радуясь их шуточному противостоянию, когда почувствовала, что Андре наконец поймал ее за талию и прижал к стене.

– Попалась!

Они встретились глазами, сияющими от счастья. Смешки стихли, оставив только тяжелое дыхание, и, как и вчера, Ирия потерялась в черных глазах своего племянника. На какое-то мгновение она поддалась воспоминанию о том, как целовала эти губы накануне. Она сглотнула, сдерживая неизвестно откуда взявшийся порыв, но в пылающем взгляде Андре она прочла то же желание. Ее мгновенно охватил врожденный, первобытный страх, опутанный сомнениями.

– У тебя изо рта пахнет, – неожиданно сказала она Андре, должно быть, пытаясь вновь обрести привычную почву под ногами и убедить себя, что пережитый ею страх не имеет под собой никаких оснований. – На-ка, поешь.

Она тут же брызнула сливками ему в лицо и прыснула; змея, клубком свернувшаяся у нее в животе, обрела покой, а страх рассеялся, растворился эхом.

Андре отстранился от нее и принялся слизывать с пальцев попавшие ему на нос и уголки губ сливки. Ирия поцеловала его в лоб и, желая снова поддразнить, лизнула в щеку.

– Ну знаешь ли! – воскликнул Андре. – Тебе никакой веры нет.

Ирия злобно рассмеялась и повернулась к дверям.

– Ай, мой король, какой же ты доверчивый. Я уезжаю, но вернусь через три дня. Не уходи далеко, я собираюсь взять тебя в Монтефурадо.

Она оставила Андре, утиравшего сливки с довольного лица, и направилась к выходу из дома.

Спустившись на первый этаж, Ирия свистнула, и Капитан тут же примчался к хозяйке. Снаружи она встретилась со вторым племянником и, вскочив в седло, поскакала с ним в сторону рубьянского скотного двора. Надо было как можно скорее перегнать стадо подальше от реки Сигуэньо. «Если оставим коров там, сами заболеем из-за такого количества угля, который они пьют с водой», – подумала она.

Кутаясь в полушубки, они с Амилем покинули Ас-Айрас, миновали Пуэбла-де-Тривес и направились к мосту через реку Навеа. Оттуда они выдвинутся в сторону А-Руа, где их должна будет ждать Пятая, когда спустится с гор, из Барранко-Рубьо, где она живет в своем пальясо[7] с небольшим амбаром. Чтобы добраться до О-Барко и прибыть в Рубьяну, уйдет день пути.

На самом же деле Пятая появилась уже в полдень в Петине: она молча восседала в седле, а рядом бежал ее могучий черный кан де паллейро. Его звали Беробрео[8], и, по словам управляющей, однажды он спас ее от бурого медведя и спасет еще по меньшей мере дважды. Ирия поняла, что Пятая встала пораньше, чтобы не тратить зря время и встретить их по дороге. Та выглядела мрачной и смотрела хмуро из-под своей извечной монтеры. Она привычно вскинула подбородок, приветствуя Амиля, и поравнялась с Ирией.

– Будет буря? – спросила Ирия.

Пятая кивнула:

– Гроза. Сильный ветер и дождь, но только к ночи.

– Тогда Педро, старший пастух Рубьяны, тут же повернет стадо обратно, и коровы хотя бы не напьются грязной воды из реки, – сказала Ирия.

Устроив привал, чтобы перекусить чориcо, вкуснейшей тетильей и солониной, вечером они пересекли О-Барко и с последними лучами солнца добрались до окрестностей Рубьяны. Как и предсказывала Пятая, легкое дуновение обернулось хлестким ветром, который обрушился на них в Сьерра-де-ла-Энсина. Ирия натянула на лоб плотную шерстяную шапку и набросила капюшон плаща. «Скоро грянет», – подумала она и была права. Когда вдалеке показался скотный двор, резко похолодало, и по горам пронеслась «бреа» – ей очень нравились эти жестокие снежные бури. Они поднялись вдоль реки Сигуэньо, спешились и, тяжело дыша, направились вверх по тропе. Наконец, когда они углубились в речную долину, в пурпурных лучах заката Ирия разглядела три строения. Хлева стояли широкими тенями, бросая вызов горам и самой природе, сбрасывавшей сейчас свой тяжелый наряд у них над головами. В первых двух постройках из местного камня, с двускатной деревянной крышей, в основном содержали коров, в последней ютились козы с овцами. В ближайшем и самом просторном здании наверху имелось жилое помещение с деревянной галерей, скромно приветствовавшей их теперь. Внутри горел слабый, призрачный свет и было видно, как два или три невысоких силуэта размеренно перемещаются по дому.

Ирия давненько не бывала в этих краях. Обычно она занималась более крупными равнинными владениями между Пуэбла-де-Тривесом и Кастро-Кальделасом. Тот участок был менее скалистым и холмистым, и коровы на нем паслись лучше. Они позвонили в колокольчик у входа, чтобы объявить о своем присутствии. Педро, низкорослый, дородный управляющий скотного двора, приоткрыл калитку, чтобы узнать, кто пришел.

– Открой, добрый человек, пока мертвые души Санта-Компаньи[9] не утащили нас с собой, – сказала Ирия.

– Конечно-конечно, сеньорита Ирия! Какими судьбами? – спросил Педро, и его приплюснутое, полное лицо расплылось еще шире, пока он открывал ворота. – Мы вас не ждали, тем более в такой час.

– Очевидно. Ты не один, Педро? – спросила она, пока они заходили в коровник вместе с лошадьми и собаками, которых Педро мимоходом погладил.

– Я был наверху с Хосе Хименесом и Хуаном-Козопасом, мы ели каштаны и обсуждали наши дела. – Неожиданно он остановился и громко свистнул. – Йе-е! Спускайтесь сюда помочь с животиной.

С верхнего этажа тут же примчались двое мужчин. Они спустились по лестнице, вырубленной в огромной скале, которая в то же время была частью стены здания. Первый, Хосе, был высок и крепок, как Амиль; второй, Хуан, за свою работу прозванный Козопасом, был строен и жилист. Оба вскинули руки к беретам и поздоровались со всей доступной им провинциальной учтивостью. Ирия поприветствовала их в ответ и передала первому вожжи своей кобылы. Сбросив с себя промокший плащ, Амиль с кислой миной сухо поздоровался с пастухами. Только хорошо знавшая их Пятая перекинулась с ними парой слов, пока помогала снять с лошадей подпругу на другом конце двора.

– Мы приехали, поскольку выяснилось, что вниз от Наседейро отмывают уголь, и я беспокоюсь за скотину, – сказала Ирия.

–Мы беспокоимся, – вставил Амиль, отряхивая пелерину своего плаща.

Педро, не замечая потребности Амиля в самоутверждении, молча кивнул и взглянул на Ирию.

– Ничего нового, сеньорита, – ответил Педро с сильным горским акцентом. – Бывает, сунешь руку в воду, и на ней останется уголь. Нескольких коров пришлось выхаживать, они захворали, все время нестройно мычали и еле передвигались. – Он посмотрел на Амиля: – А вы как, сеньорито?

Амиль мельком взглянул на Ирию, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и снова повернулся к управляющему.

– Хорошо, Педро, дома все отлично, ведь вчера вернулся мой брат, – ответил он деланно бодрым тоном.

Педро всплеснул широкими, мозолистыми руками.

– Что-то я такое слышал, настоящий доктор права, – сказал он и снова простодушно улыбнулся, будучи таким человеком, который и сам ничего не скрывает, и в других зла не видит. – Вы, стало быть, гордитесь очень. Да что уж там, мы все гордимся, сеньорито Андре таким смышленым мальчонкой был.

Он закинул в рот каштан, продемонстрировав немногочисленные зубы, и обернулся к Пятой, вернувшейся из глубины двора.

– А ты чего такая тихая?

Пятая выдержала паузу с каменным выражением лица, словно к ней и не обращались, потом сняла шляпу и слегка пожала плечами.

– Не о чем говорить. Тем более с таким бессовестным прохвостом, как ты, – сказала она, неожиданно усмехнувшись.

Педро довольно расхохотался.

– Нет, ну вы видали? Пригрел змею… Половине всего, что она знает, всем полезным вещам научил ее я; а второй половине она научилась на войне, убивая французов, а ведь ей едва шестнадцать тогда исполнилось, и одному Господу известно…

Вдруг Педро осекся: раздался оглушительный грохот, сотрясший весь скотный двор и заглушивший рев бури. Лошади заволновались и принялись взрывать копытами сено, бешено вращая глазами, словно завидели злого духа. Капитан и Беробрео тревожно залаяли, предвещая беду. Все обменялись быстрыми взглядами, не понимая, что вызвало такой громовой раскат, от которого все еще звенело в ушах. В этот миг хмурая Пятая вдруг переменилась в лице и с прояснившимся взглядом бросилась к Ирии. Она схватила хозяйку за руку и, прикрывая ее собой, как щитом, потащила к уступу, в котором была вырублена лестница. Амиль с воплем инстинктивно пустился за ними. Краем глаза Ирия заметила, как задняя стена коровника покачнулась, погребая под собой Хосе и Хуана-Козопаса, и на скотный двор обрушилась лавина обломков и угля, увлекая за собой собак и лошадей, как лоскутное покрывало. Еще несколько мгновений Ирия видела кричащего от ужаса Амиля и Пятую, защищавшую ее своим телом, но вторая волна, прокатившись по лестнице, смела все, будто рвота горных богов наводнила землю, чтобы превратить ее в каменную целину. Пятая с силой навалилась на Ирию, и густой, черный воздух забился в легкие. Скулеж Амиля резко оборвался, и уже через мгновение Ирия летела в бездну. Больше она ничего не чувствовала. Лишь одно воспоминание явственно пронеслось перед ней за миг до гибели под грудой камней – поцелуй Андре в утро его приезда, в то тихое, холодное утро. Это и есть вся ее жизнь, и больше в ней никогда не будет места для поцелуя, для ласки, для нежности. Вечно сдерживаемая приличиями, благопристойностью, вынужденной ролью тетки, только сейчас Ирия поняла, что время утекло у нее сквозь пальцы. И с последним вздохом, хриплым и отчаянным, она осознала, как это было глупо: зачем она столько лгала? Зачем вечно рвалась на другой берег, прочь от своих чувств, втаптывая их в песок? Если бы она прожила по-другому, не обманывая себя, возможно, сейчас ей было бы не так горько умирать.

Глава 4

Андре устроился на веранде, укрывшись пледом. Дед изъявил желание поговорить с ним и, по своему обыкновению, предпочел встретиться на свежем воздухе, а не в доме: он, как и Андре, любил прохладу. Обоим была по душе дождливая и ветреная погода, под стать их характерам. Они любили раскаты грома и не боялись ливня, мороза или бури.

Закутавшись поудобнее, он снова вернулся мыслями к Ирии, к ее сверкающим глазам, к неожиданному поцелую в губы. Она уехала всего несколько часов назад, а он уже тосковал по ней. Каким-то образом то страстное приветствие пробудило в нем что-то доселе спящее; нечто невыразимое поднялось из глубин его души и теперь шептало ему на ухо, что с этого пути надо свернуть. Но он так ее любил! За время учебы в университете ему довелось пережить несколько относительно долгих и относительно ярких любовных историй, но все они меркли пред сиянием ее светло-зеленых глаз, в которых находила свое отражение сама Галисия. По сравнению с невероятной Ирией все остальные казались бледными тенями, и ничего больше не имело значения. Одинокими днями в Саламанке он не переставал думать о ней, о ее светившемся умом взгляде, о привычке задумчиво закусывать нижнюю губу, о том, как изящно смотрится ее талия, когда она взлетает в гору, как просто и элегантно она наряжается для званого вечера. Ее черты навечно были вырезаны у него на сердце, и даже находясь в обществе других дам, он порой остро ощущал ее отсутствие. Он уже давно пытался избавиться от этой одержимости, молился о том, чтобы не поддаваться наваждению, но лишь усердная учеба помогала ему ненадолго отвлечься от мыслей о собственной тете. Наконец как-то ночью во сне он поддался желаниям тела и проснулся возбужденный, на влажных простынях и со смятением в христианской душе. «Тот поцелуй распахнул дверь, которую я теперь должен закрыть, но не знаю, хватит ли мне сил», – подумал он. Однако в душе Андре зародилась надежда, обрекавшая его на проклятие, убеждавшая, что тетя отвечает ему взаимностью. Он отчаянно мечтал, чтобы это оказалось правдой. И дикая, беспощадная бестия, известная также как любовь, стремилась поглотить его, обратить в пепел. Он четко ощутил это неудержимое влечение прошлой ночью. Оно охватило его с такой силой, что сон покинул его. Он забыл себя от желания и тайком прокрался в покои своей тети. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он замер, долго и потерянно вглядываясь в лицо Ирии, обрамленное медовыми локонами. Так он и стоял, подобно статуе, тая в себе всю страсть мира, терзаемый грехом похоти по отношению к той, кем обладать не может, проклятый, обреченный тянуться к запретному плоду, ведомый шепотом алых демонов, побуждавших его обнять ее в надежде предаться совместному безумию. И хотя откуда-то из глубины доносился голос разума, кричавший, что он должен уйти из ее спальни, возможно, уйти из дома, и что если его обнаружат здесь, то он запятнает честь тети, он продолжал стоять. Напротив, он, очарованный, коснулся шелка ее волос и, заглядевшись, мягко поцеловал в губы. Она пошевелилась во сне, и страх быть пойманным набросился на него, точно дикий зверь. Он сбежал в расстроенных чувствах и рухнул в свою постель, мечтая провалиться в сон. «Да что с тобой такое, глупец? – покаянно спросил себя он. – А если бы она проснулась, если бы тебя застали в ее спальне? Эгоистичный безумец. Она ничем подобного не заслужила». Все это было сумасшествием, лихорадочным бредом, вызванным воспоминанием о ее поцелуе. Поцелуе, в котором, безусловно, не было пылкой страсти, поцелуе невинном и сестринском.