Убийство Кирова. Смертельная тайна сталинской эпохи
- -
- 100%
- +
Принимая во внимание остальные факты, под «нами» Николаев почти наверняка имел в виду «мы, подпольный троцкистско-зиновьевский блок», а под «ними» – сталинское руководство. Однако предвзятое мнение Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой», препятствует рассмотрению этой возможности. Лено страстно желает обнаружить доказательство антибольшевистских настроений среди рабочих вообще. Действительно, не может быть, чтобы Николаев имел в виду «население в целом».
Более того, в опубликованных отрывках из дневника, писем и допросов Николаева он вообще никогда не упоминает «население в целом». Рассуждения коммунистов в то время опирались на классовое сознание. Николаев никогда бы не предположил, что советское население – это одна группа людей, объединенных общими интересами, «в целом». Если бы он имел в виду «рабочий класс» или «крестьянство», он бы так и сказал.
Лено описывает специальный закон, принятый в начале декабря 1934 г., оговаривающий срочные и сокращенные суды и казни за терроризм следующим образом:
При реальном чрезвычайном положении (реальной необходимости) – Киров был первым высшим партийным руководителем, который получил пулю после Ленина в 1918 г., – партийные лидеры все-таки заявили о праве прибегнуть к государственному террору (Л 255).
Закон от 1 декабря 1934 г. описывает процедуру, подобную военному суду. Это не имеет ничего общего с «государственным террором», однако этот смутный термин понятен. Это опять антикоммунистический двойной стандарт. Во «Введении» Лено выражает критику «Патриотического акта» администрации Буша и бессрочное содержание под арестом без суда и следствия в бухте Гуантанамо на Кубе лиц, подозреваемых в террористической деятельности, – это нечто, в чем он не обвиняет даже СССР сталинской эпохи. Но Лено не называет действие американской администрации «государственным террором». Более того, эта ускоренная и упрощенная процедура суда не применялась ни на одном из трех публичных Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг., на которых обвиняемые имели право апелляции. Некоторые из этих апелляций были опубликованы.
Лено заявляет:
…истинная личность Николаева, коммуниста из рабочего класса, который восстал против режима, была потенциально разрушительной для официальных версий реальности. Ее нужно было замолчать (Л 274).
На с. 344 Лено повторяет мнение, что если бы Николаев оказался рабочим, это было бы «катастрофой для советской пропаганды». Но Лено нигде не приводит никаких доказательств в подтверждение этого утверждения. Неудивительно! Вряд ли они были. Многие оппозиционеры были рабочими или бывшими рабочими. В 1920-е годы была даже группа «Рабочая оппозиция». В том, что еще один оппозиционер был выходцем из рабочего класса, не было ничего нового и само по себе это не могло иметь особого значения.
Более того, хотя Николаев и был по происхождению выходцем из рабочего класса, он значительно удалился от рабочего класса на практике. Несколько лет у него была привилегированная работа «белого воротничка». Лено не проявляет любопытства в отношении того, как это могло произойти. Одной очевидной возможностью является то, что он получал эти привилегированные должности благодаря членству в подпольной зиновьевской группе. Некоторые из зиновьевцев занимали партийные должности среднего уровня и были в состоянии воспользоваться своим влиянием. Поэтому карьера Николаева значительно отличалась от карьер большинства других рабочих в Ленинграде и в СССР в целом.
Лено обвиняет Синельникова, биографа Кирова хрущевской эпохи, в незнании роли Кирова в том, что Лено называет «жестоким усмирением сельского населения Азербайджана» во время Гражданской войны (Л 524). Однако он не рассказывает нам, какая будто бы «жестокость» имела место и какое отношение будто бы имел к этому Киров. Краткое резюме самого Лено деятельности Кирова в Азербайджане во время Гражданской войны не содержит таких заявлений (Л 50–51, 57–63). Таким образом, как и Синельников, Лено «не знал», что произошло во время этого периода. Далее в книге Лено позволяет себе следующую тираду:
Автор этого отчета непреднамеренно раскрывает очень многое о природе «правды» в большевистской риторике к середине 1930-х годов. Чиновник рассматривает августовский показательный процесс 1936 г., которым управляли из центра, как установление «истинной» революционной версии, при этом отвергая альтернативную версию Енукидзе, как «контрреволюционную». Доказательства в пользу альтернативных версий не относятся к делу – единственный критерий правды – это теперь заявления центральных властей или сюжетные линии, представленные в массовых спектаклях, организованных ими. Более того, верящие в сталинскую «правду» гораздо меньше заботятся о том, соответствует ли она реальному миру, нежели о том, могут ли они продемонстрировать свою власть, принуждая других повторять ее догмы. Для Сталина и его верноподданных возможность заставить все население повторять их «истинную» версию событий как индексировала, так и восстанавливала их власть (Л 504–505).
И снова Лено не приводит никаких доказательств этого огульного обобщения. Эти антикоммунистические разглагольствования смахивают также на прикрытие, «дымовую завесу». Августовский Московский процесс 1936 г. фактически предоставил огромное количество свидетельств по убийству Кирова. Лено игнорирует их все, а потом говорит, что именно коммунисты сочли «свидетельства», не имеющими отношения к делу! Любой, кто озаботится прочтением этих досудебных материалов следствия, которые теперь доступны, – опубликованный протокол августовского Московского процесса 1936 г. и материалы из архива Троцкого в Гарварде, в которых «блок» троцкистов и зиновьевцев, включая его членов, признается самим Троцким, и это лишь немногие – увидит, что советские власти очень интересовались доказательствами.
Как раз для Лено, а не для автора отчета или для большевиков в целом, «свидетельства… не имеют отношения к делу». Мы посвятим часть настоящего исследования изучению досудебных допросов Г. Г. Ягоды, комиссара внутренних дел и таким образом главы НКВД до августа 1936 г., и обвиняемого на мартовском Московском процессе 1938 г. В этих признаниях Ягода называет непосредственно Енукидзе соучастником в убийстве Кирова. Эти признания приводятся без всяких сомнений в качестве свидетельства известными антикоммунистическими учеными. Вовлечение Енукидзе в убийство Кирова полностью объяснило бы его попытку ограничить убийство рамками личной мести, а не представить его политическим терроризмом. В этой главе мы продемонстрируем, что Лено знаком с этими материалами – было бы невозможно ему не знать их – но он скрывает их от своих читателей, потому что свидетельства, которые они содержат, полностью опровергают гипотезу Лено об «убийце-одиночке».
«Аргумент с помощью кавычек»
Лено часто обращается за помощью к так называемому «аргументу с помощью кавычек». Лено ставит в кавычки, выражающие сомнение, некоторые заявления и утверждения, не объясняя своим читателям, что это значит или почему он это делает. Очевидно, это высказывания, такие как признания, и утверждения, которые Лено считает ложными. Однако он никогда не объясняет, что приводит его к мысли об их ложности. Не приводит Лено и доказательств, что они ложны. Нас заставляют предполагать, подозревать, что кавычки предназначены для того, чтобы дать сигнал читателю, что ему следует относиться к этим высказываниям и утверждениям с подозрением или же с явным недоверием. Однако Лено не объясняет, как именно должны его читатели менять свое мнение в результате употребления кавычек, выражающих сомнение.
Ученые стараются объяснить факты, разрабатывая гипотезы. Вообще говоря, по делу об убийстве Кирова существенны две гипотезы:
Гипотеза № 1: В убийстве Кирова Николаев действовал как член подпольной оппозиционной группы.
Гипотеза № 2: Все свидетельства, которые указывают на существовании этой подпольной оппозиционной группы, были сфальсифицированы «Сталиным» – самим Сталиным, НКВД и/ или прокуратурой, действовавшей по их инструкциям, и т. д.
Далее в своей книге Лено исследует попытки хрущевской эпохи признать недействительными свидетельства 1930-х годов в отношении убийства Кирова. Далее мы кратко рассмотрим исследование Лено. Но Лено осознает, что Хрущев и его сторонники пытались навесить убийство Кирова на Сталина, а также пытались доказать, что не существовало абсолютно никаких заговоров. Лено признает, что хрущевцы прибегали к фальсификациям. В любом случае его исследование хрущевских махинаций не является оправданием того, что он сам не изучил имеющиеся свидетельства.
В применении Лено эта практика использования кавычек, выражающих сомнение, – еще одна форма «подмены посылки желаемым для себя выводом» – допущение ложности определенных заявлений и утверждений без доказательства их ложности. Как любой исследователь Лено обязан доказать, что эти утверждения ложны. Поскольку Лено никогда не объясняет применение кавычек, кажется, что он пытается сообщить своим читателям, что он доказал или опроверг какие-то данные, чего он никогда не делал. Мы приведем здесь некоторые примеры.
Если мы правильно понимаем, эта практика «аргумента с помощью кавычек» своего рода «россказни». Пользуясь кавычками, Лено неявно (и, несомненно, ненамеренно) признается своим внимательным читателям, что он не может доказать то, что, как он заявляет, доказал, но не хочет признать этого. Такой аргумент в этом случае является еще одним примером текстуальной или риторической стратегий, которые, как чувствует Лено, он должен применить, чтобы убедить читателей, что он доказал свое предположение, скрывая то, что на самом деле у него очень мало доказательств в подтверждение своей гипотезы. Ибо исследователь, у которого были бы доказательства, четко бы изложил их, а Лено не делает этого.
Лено пишет:
Со временем Николаев «сознался», что он привлек Шатского для наблюдения за квартирой Кирова и постоянно свидетельствовал, что Котолынов руководил заговором об убийстве Кирова (Л 288).
Все исследователи должны быть готовы к тому, что найдут данные, которые не подтверждают их гипотезы, и разобрать такие данные честно и объективно. Поскольку Лено не разъясняет здесь применение им кавычек, мы можем сделать вывод, что он сомневается в том, что это признание искреннее, потому что оно противоречит его гипотезе, что не существовало никакого заговора и Николаев действовал в одиночку. Лено обязан дать читателям объяснение кавычек и сомнений или подозрений, которые они предполагают.
Через две страницы Лено снова делает это:
В деле Николаева Агранов продвинулся за счет «признания» Петра Николаева о его участии в заговоре с целью убийства Кирова… Существовала предполагаемая «контрреволюционная группа», состоявшая из бывших оппозиционеров из комсомольцев Выборгского района и других знакомых Николаева…
В деле «контрреволюционной группы», которая со временем станет так называемым «ленинградским центром», Соколов оказался до сих пор единственным действительно результативным арестом (кроме самого Николаева) … Он назвал большое число бывших оппозиционеров, которые предположительно составляли группу, все еще противостоявшую партии, и он поместил Николаева в эту группу. Это было продвижением вперед к «доказательству» такого заговора, который Агранов должен был создать для Сталина (Л 290–291).
На с. 304 слова «ленинградский центр» и «московский центр» встречаются шесть раз, а «центр» один раз отдельно. Лено ставит их каждый раз в кавычки. Логика Лено, видимо, такова: если правильным является тезис о том, что Николаев действовал в одиночку, то не могло быть никакой группы, и, следовательно, ленинградского и московского центров. Следовательно, любое признание, в котором они появлялись, должно быть ложным, а любое доказательство или свидетельство сфабриковано.
Я. С. Агранов
Таким образом, Лено готовит основания для своего уже заготовленного вывода. Так, например, Лено заявляет:
9 декабря Владимир Румянцев, арестованный 6 декабря, обеспечил следователей первым «свидетельством» того, что можно истолковать как заговорщическая деятельность Зиновьева и Каменева (Л 304).
Почему «свидетельство» в кавычках?
Тезис Лено должен заключаться в том, что все за исключением Николаева были ложно обвинены и осуждены. Но если это было так, то всякое свидетельство, которое противоречит его предвзятым идеям, должно было быть фальсификацией – поэтому не на самом деле свидетельство, а «свидетельство».
На с. 308 Лено использует кавычки четыре раза, дважды выделяя «ленинградский центр». Остальные две пары относятся к признаниям Звездова:
Кажется, именно Василий Звездов обеспечил Агранова победоносным «свидетельством» о существовании хорошо организованного «ленинградского центра», замышлявшего заговор против партийного руководства… Два дня спустя… он все-таки «подтвердил» существование подпольной зиновьевской организации, посвятившей себя борьбе с партийным руководством.
На самом деле этот отрывок все-таки сообщает читателю полезную информацию, хоть и косвенно – а именно, что нет свидетельств, которые убедили бы Лено, что такая подпольная зиновьевская организация действительно существовала! Ибо в деле о тайной, заговорщической группе вряд ли может быть какое-нибудь другое доказательство ее существования кроме доказательства – свидетельства – со стороны ее членов. Те, кто подобно Лено, заранее относятся скептически ко всем таким доказательствам, должны быть откровенны и тотчас же признать, что они решили игнорировать все доказательства, которые существуют или, по здравому размышлению, могли бы существовать.
На следующей странице Лено заключает в кавычки «ленинградский центр», «московский центр», «группы» и «центры». Затем он заявляет:
Звездов следовал их сценарию.
Какому «сценарию»? Я намеренно пользуюсь здесь кавычками, так как Лено не представляет совершенно никаких доказательств, что такой «сценарий» существовал. Он приписывает какой-то «сценарий» следователям, но не сообщает нам, как они смогли заставить подозреваемых сделать признания, следуя этому так называемому «сценарию». При отсутствии каких-либо доказательств «сценарий» остается измышлением ума Лено – отчего я и пользуюсь здесь кавычками.
Предвзятость Лено навязывает повсюду его собственные выводы. На с. 313 он пишет:
Почему признались Звездов и другие предполагаемые члены «ленинградского центра»?
Затем Лено рассматривает «жестокое физическое обращение», «другие формы пыток» и другие предполагаемые причины того, что арестованные могли дать фальшивые признания. Однако он не приводит никаких доказательств, что в этом деле или в каком-либо следствии по делу (убийства) Кирова применялись какие-либо средства принуждения для получения фальшивых признаний.
Возможность того, что Звездова и/или других обвиняемых принуждали давать фальшивые признания, – это гипотеза. Как все гипотезы она должна исчезнуть, если недостаточно доказательств в ее поддержку. Гипотеза, которая не подтверждается никакими доказательствами, не нуждается в опровержении; она «разваливается под собственным весом». В случае с данной гипотезой Лено – по которой те, кто подобно Звездову признались, что был заговор и что в нем был замешан Николаев и т. п., потому что их убедили или принудили следовать некоему «сценарию», составленному следователями, Лено не приводит никаких доказательств вообще. Это вынуждает любого честного исследователя отказаться от нее в пользу гипотез, которые лучше объясняют существующие доказательства.
Лено никогда не рассматривает возможность того, что признания могли быть подлинными, несмотря на то, что они взаимно подтверждают друг друга, и что он не может найти абсолютно никаких доказательств, что они фальшивы. Любой компетентный и честный следователь рассматривает все возможные объяснения, которые удовлетворяют свидетельствам, включая те, которые противоречат его предварительной гипотезе. Лено так не поступает.
На с. 324 Лено пишет:
Кроме того, 13-го Генрих Люшков получил гибельное «признание» от Румянцева, который подробно описал предполагаемые связи между московским и ленинградским «центрами».
Далее на той же странице Лено ставит в кавычки «контрреволюционную группу», отмечая, что «Котолынов, очевидно, не опроверг такой ярлык». Единственный человек, «опровергающий такой ярлык», – это Лено, и он не указывает причин, по которым он поступает так.
Когда Лено рассматривает ранние признания Николаева, во время которых обвиняемый заявлял, что он действовал в одиночку, он не ставит в кавычки слово «признание». Несомненно, это можно объяснить тем, что собственная гипотеза Лено заключается в том, что Николаев действовал один. Следовательно, он не хочет сообщить своим читателям, что эти ранние признания могли быть фальшивыми.
Позже Николаев недвусмысленно признал, что часть его задания заключалась в том, чтобы разыграть из себя «убийцу-одиночку»:
«…я должен был характеризовать убийство Кирова как индивидуальный акт с целью сокрытия участия в нем зиновьевской группы» (т. 1, с. 266).
Этот отрывок взят из обвинительного акта прокурора. Этот документ перепечатан Лено в его книге, но с некоторыми значительными пропусками. Этот отрывок – один из тех, которые пропустил Лено. Мы рассмотрим его более подробно в последующей главе о документах, которые не включает Лено.
Секундного размышления достаточно, чтобы любой понял, что самые ранние признания обвиняемого обычно те, которые вероятнее всего содержат больше всего лжи. Николаев не мог отрицать собственной роли в убийстве Кирова – он был пойман с поличным. Однако он мог отрицать любую роль других, и этим он занимался по крайней мере пару дней.
На с. 327 Лено пишет:
Пришла пора прессе разоблачить «истинных» преступников, совершивших это преступление.
На с. 343 Лено пишет:
…сотрудники НКВД были заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать на суде, что Николаев… был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» в 1934 г.
В этом случае мы знаем, что Лено неправ. Более того, почти наверняка он намеренно вводит в заблуждение своих читателей. Мы знаем с середины 1980-х годов, что блок зиновьевцев и троцкистов существовал на самом деле. Седов и Троцкий писали друг другу об этом. Просто невозможно, чтобы Лено не знал этого факта, опубликованного в крупных журналах четверть века назад. Кроме того, Лено признает помощь Арча Гетто (Л 15), одного из двух исследователей, которые обнародовали переписку Седова и Троцкого о блоке (Getty & Naumov О. The Road to Terror (1999)).
Лено не хватило ответственности проинформировать своих читателей об этом факте. Вместо этого он пытается с помощью кавычек подвергнуть сомнению его существование.
Психологические методы
Одна старая история советует адвокатам в суде: «Когда у вас нет доказательств, нападайте на человека». Лено часто позволяет себе давать комментарии о личности Сталина. Эти комментарии всегда оскорбительные и никогда не сопровождаются доказательствами. Что только могло подвигнуть историка настолько отказаться от всяких притязаний на объективность? Возможно, Лено чувствует необходимость доказывать снова и снова, что он «на стороне справедливости» – что, хотя он и свидетельствует о том, что Сталин не потворствовал убийству Кирова, это не значит, что он «сталинист». Ведь в самом начале своей книги Лено считает для себя очень важным уверить своих читателей в своих безупречных антисталинских наклонностях (Л 16).
Какими бы ни были причины для этого, факт остается фактом, что аргументация ad hominem — это логический и риторический софизм. Более того, внимательный читатель понимает, что аргумент ad hominem – это подразумеваемое допущение, что у человека, пользующегося им, есть лишь слабые доказательства, которые подтверждают его довод, или нет вообще никаких доказательств. Какие бы ни были причины для Лено воспользоваться им (этим доводом), его просто нечем подтвердить. Мы дадим несколько примеров этого необоснованного психологического подхода в качестве дальнейших доказательств изначальной слабости аргументов Лено в этой книге.
Лено приводит свидетельства того, что Сталин вел скромный образ жизни, описывает дружбу Сталина с Кировым, пишет, что Киров останавливался в квартире Сталина во время поездок в Москву (Л 138–139). Возможно, вынужденный с большой неохотой описывать то, что можно было бы истолковать как положительное изображение Сталина, Лено продолжает:
На одном уровне вопрос о личной дружбе Кирова и Сталина не относится к делу. Многие люди, которые знали Сталина, давали комментарий, что он был великим актером, мастером скрывать свои истинные чувства и мысли. Он, несомненно, был способен тепло приветствовать кого-либо, в то же время замышляя заговор против этого человека (Л 140).
Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого заявления. Не снисходит он также и до того, чтобы назвать хотя бы одного человека из тех «многих людей». Более того, он не задумывается о том, чтобы задаться вопросом, как они могли вообще «знать» это о Сталине или о ком-либо еще. Откуда им были известны «истинные чувства» Сталина, чтобы знать, что он «скрывает» их? И наоборот, если Сталин был таким «мастером скрывать свои истинные чувства», откуда эти люди «знали» их?
Это замечание кажется примером хорошо задокументированного антикоммунистического двойного стандарта. Когда некоммунист сердечен и дружелюбен, это демонстрирует его истинную натуру. Когда коммунист ведет себя так же, он двуличен, «скрывает свои истинные чувства и мысли», которые, конечно же, должны быть «нехорошими», потому что он коммунист…
Лено довершает эти суждения эпизодом, который должен проиллюстрировать двуличность, о которой он заявляет.
Кроме того, внешняя любезность среди высшего руководства и их семей в сталинистской элите часто скрывала жестокое политическое соперничество. В декабре 1934 г., например, муж Марии Сванидзе Александр донес в НКВД на Авеля Енукидзе, что он якобы замышлял заговор против советского руководства с целью государственного переворота90. Сванидзе и Енукидзе регулярно навещали вместе Сталина в теплой домашней обстановке (Л 759).
Этот отрывок разоблачает, хотя и не так, как, по-видимому, предполагал Лено. Его сноска 90 относится к книге Юрия Жукова «Иной Сталин», объемом свыше 500 страниц, и тем не менее Лено не дает ссылку на страницу. Мы обнаружили ее на странице 176. Жуков, как ни странно, датирует донос Сванидзе на Енукидзе не декабрем 1934 г., а «первыми днями января 1935 г.». Лено забывает проинформировать своих читателей, что уже в следующем абзаце Жуков приводит признания как Енукидзе, так и Петерсона, сделанные через несколько минут после их ареста, что они действительно замышляли такой переворот.
Ни за что не догадаться ни по одной из многочисленных ссылок Лено на книгу Жукова или на его важную статью в «Вопросах истории» (2000 г.), что Жуков сделал вывод на основании фактов, что Енукидзе действительно замышлял заговор против Сталина, ни что Жуков смог привести огромное количество доказательств в подтверждение этому предположению, к которому он приходит лишь с большой неохотой и к концу своей статьи. Не информирует Лено своих читателей и о том, что если Жуков прав, то это опровергает собственную гипотезу Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой», ибо Енукидзе признался, что был главным игроком в заговоре правых, троцкистов и зиновьевцев с целью убийства Кирова.
Разумеется, Сванидзе был обязан сообщить информацию о таком заговоре, более того, организованном таким высокопоставленным и настолько доверенным лицом, каким был Енукидзе. Поэтому отрывок, который цитирует Лено, чтобы проиллюстрировать «жестокое политическое соперничество» среди «сталинистской элиты», выполняет свою задачу – но совсем иначе, нежели планировал Лено. Он в большой мере подкрепляет другие факты, что оппозиционные заговоры 1930-х годов были реальны и серьезны, таким образом косвенно помогая опровергнуть тезис Лено об убийстве Кирова.
После обрисовки в общих чертах попытки Сталина расследовать возможную фабрикацию дел ОГПУ (которое вот-вот преобразуют в НКВД) и побеспокоиться о том, чтобы получить квалифицированных прокуроров, Лено утверждает:
Для Сталина акцент на «революционную законность» имел отношение к установлению порядка и контролю над НКВД и необязательно с заботой об уменьшении насилия со стороны государства (Л 143).
Можно было бы возразить, что «контроль над НКВД» – это как раз и есть попытка «уменьшить насилие со стороны государства». Вдобавок нам нужно спросить: «Откуда Лено вообще может знать, каковы были мотивы Сталина?». Лено допускает, что у Сталина скорее были бюрократические мотивы, а не какие-то иные, к которым могли благожелательно отнестись читатели, такие как уменьшение насилия. Это демонстрирует, что снова задействован двойной антикоммунистический стандарт Лено. Политику некоммуниста, который бы проявил внимание к расследованию фальсификации дел полицией и привлечению квалифицированных прокуроров, по-видимому, похвалили бы.