Лесной бродяга. Т. 2
- -
- 100%
- +
– Прекрасно, сеньор! – произнес он. – Итак, один, по крайней мере, спасся, если, конечно, этот кабальеро, как я надеюсь, говорит правду.
– И тот единственный из экспедиции оставшийся в живых есть не кто иной, как человек в красном платке, не правда ли? – сказал тот, кого дворецкий назвал кабальеро. – Во всяком случае, я так полагаю, – добавил он важно.
– Ну, нет! – возразил другой. – Этого человека до последнего времени совсем и не было в президио!
– Безусловно, – прервал третий, – человек в красном платке, несомненно, заинтересован в том, чтобы встретиться с посланцами дона Августина, о котором он так расспрашивал; несомненно, он будет более откровенен с этими кабальеро, чем с нами.
– Прекрасно, – продолжал дворецкий. – Не будет нескромностью с моей стороны, если я вам скажу, что дон Августин де Пена, дай Бог ему здоровья, был задушевным другом сеньора де Аречизы, о котором он теперь вот уже полгода не имеет никаких известий, что и понятно, если он убит индейцами? Надо вам еще сказать, что мой господин ждет его возвращения для того, чтобы заключить брак своей дочери, прелестной доньи Розариты, с сенатором доном Винсенте Трогадуросом. Времени прошло немало, и так как асиенда находится не на большой дороге из Ариспы в Тубак, то нам некого было расспросить о судьбе пропавшей экспедиции, а потому дон Августин и решил наконец послать меня к вам, чтобы собрать о ней сведения. Когда станет окончательно ясно, что дона Эстебана нет в живых, то ждать больше будет уже нечего, ведь молодые девушки не всегда могут найти в такой глуши сенаторов, да и последние не всегда встретят невесту с приданым в двести тысяч пиастров!
– Карамба! Вот это богатство!
– Совершенно верно, – продолжал дворецкий. – Предполагаемый брак взаимно удовлетворит обе стороны. Итак, вот какова цель нашего приезда. Если бы вы привели сюда человека, который, по вашим словам, один спасся из всего состава экспедиции, то, быть может, он разрешил бы все наши сомнения.
Случилось, что человек, о котором шла речь, проходил в эту минуту как раз около собеседников.
– Да вот он идет! – подхватил услужливо один из обывателей, указывая на проходившего незнакомца.
– В самом деле, поведение этого человека довольно непонятно, – вмешался хозяин дома. – Вот уже несколько дней, как он только и делает, что слоняется с места на место и при этом никому не говорит о цели своего прихода. Если угодно, мы окликнем его!
– Эй, друг! – закричал один из любопытных. – Идите-ка сюда! Тут один кабальеро желает с вами поговорить!
Таинственный незнакомец приблизился.
– Сеньор кабальеро, – учтиво сказал ему дворецкий, – поверьте мне, что не простое любопытство заставляет меня беспокоить вас. Меня послал мой господин навести справки о его друге, исчезновение которого ему внушает беспокойство, так что он даже опасается, что его нет в живых. Что вы знаете о доне Эстебане де Аречизе?
– Очень многое. Но позвольте спросить, кто ваш господин?
– Дон Августин де Пена, владелец асиенды Дель-Венадо!
Радость на миг вспыхнула в глазах незнакомца.
– Я постараюсь доставить дону Августину, – отвечал он, – любые сведения, какие он пожелает. Далеко ли отсюда его асиенда?
– В трех днях пути на добром коне!
– У меня отличная лошадь, и если вы можете подождать меня до завтрашнего вечера, то я поеду с вами, чтобы лично переговорить с доном Августином!
– Согласен! – отвечал дворецкий.
– Прекрасно, – поспешно кивнул незнакомец. – Так ждите меня завтра вечером. Поедем ночью по прохладе!
И незнакомец удалился, между тем как дворецкий вскричал:
– Карамба! Надобно признать, что этот кабальеро чертовски любезен!
Подобный конец разговора не соответствовал ожиданиям любопытных, которые поэтому были совершенно разочарованы. Но делать было нечего; они уже видели, как человек в красном платке проехал мимо них верхом и быстро удалился к северу от президио.
Незнакомец в точности сдержал свое обещание: на другой день к назначенному часу он был уже на месте.
Посланцы дона Августина самым сердечным образом распрощались с хозяином дома, уверив его, что он, со своей стороны, может рассчитывать на радушный прием в случае посещения им асиенды Дель-Венадо. В этих патриархальных краях самый последний бедняк покраснел бы от стыда, если бы ему в награду за гостеприимство предложили иную цену, кроме чистосердечной благодарности и обещания в свое время оказать такой же прием.
Выехав из Тубака, всадники пошли крупной рысью, причем оказалось, что лошадь незнакомца ни по силе, ни по красоте ни в чем не уступала коням его спутников.
Весь путь был сделан очень быстро, так что утром третьего дня путешественники завидели вдали смутные очертания колокольни асиенды Дель-Венадо. Спустя полчаса они спешились во дворе асиенды. Восходящее солнце радостно посылало свои первые лучи, но, несмотря на это, все вокруг асиенды носило какой-то печальный характер. Казалось, грустное настроение ее хозяев сообщилось и окружающей природе.
И в самом деле, тоска снедала Розариту, и асиендеро все более беспокоился, видя, как дочь его день ото дня становится печальнее. Несмотря на свое ужасное состояние в день битвы с пиратами и индейцами, девушка успела убедиться, что Фабиан остался жив. Еще утром она слышала его голос, а несколько часов позднее, лежа на руках Сверкающего Луча в полуобморочном состоянии, она тем не менее с зоркостью женщины заметила, хотя и смутно, Фабиана, сражавшегося под охраной неизвестного ей охотника-гиганта. Почему же Тибурсио, задавала она себе вопрос, не приехал вслед за нею в асиенду? И тотчас отвечала: потому, что он или мертв, или же не любит ее. Оба эти предположения одинаково мучили ее.
Другим источником беспокойства асиендеро служило полное отсутствие известий от герцога д’Армады. К этому беспокойству примешивалось также и некоторое нетерпение. Дело в том, что предположенный брак его дочери и сенатора был делом рук дона Эстебана, и теперь Трогадурос торопил с исполнением его. Дон Августин открыл дочери свои намерения, но единственным ответом девушки были слезы, так что отец вынужден был подождать еще немного.
Наконец по истечении шести месяцев асиендеро решил каким-то образом прояснить ситуацию и послать дворецкого в президио Тубак разузнать об экспедиции, вышедшей оттуда под начальством испанца. Это была последняя отсрочка, которую выпросила себе донья Розарита.
В день приезда незнакомца на асиенду сенатор уже некоторое время находился в отсутствии. Асиендеро давно поднялся с постели, когда прибывший дворецкий доложил ему о том, что привез человека, могущего разрешить все его сомнения. Приказав ввести его в уже знакомый читателю зал, дон Августин послал в то же время известить Розариту. Она не замедлила появиться и села подле отца.
Через несколько мгновений в зал вошел незнакомец. Большая войлочная шляпа, которой он при входе лишь коснулся рукой в знак приветствия, но не снял, затеняла его лицо, на котором лишения и страдания оставили неизгладимые следы. Из-под широких полей шляпы спускался на лоб красный бумажный платок, совершенно прикрывавший его брови. Первым делом незнакомец устремил на дочь асиендеро испытующий взор.
Глава XX. Рассказ Гайфероса
Хотя Розарита куталась в шелковое ребозо, из-под которого падали на грудь длинные пряди ее роскошных черных волос, тем не менее на ее побледневшем лице можно было заметить отпечаток глубокого и тайного горя. Она устремила на незнакомца тревожный взор и, казалось, боялась того момента, когда окончательно должна будет определиться ее судьба. Незнакомец сел, и асиендеро обратился к нему:
– Благодарю вас, мой друг, что вы привезли мне известия, хотя я предчувствую, что они печальны. Тем не менее мы должны узнать все. Да будет воля Божия!
– Известия действительно печальные, но, как вы сказали, вам очень важно, – незнакомец подчеркнул последние слова, причем, казалось, больше обращался к донье Розарите, – узнать все. Я видел там много вещей, и пустыня, быть может, скрывает в себе более тайн, чем можно предполагать!
Молодая девушка незаметно вздрогнула и устремила на рассказчика глубокий и ясный взор.
– Говорите, друг мой, – сказала она мягким голосом, – мы готовы все услышать!
– Что вы знаете о доне Эстебане? – спросил асиендеро.
– Он убит, сеньор!
Дон Августин печально вздохнул и опустил голову на руки.
– Кто убил его? – спросил он.
– Не знаю, но его нет в живых!
– А Педро Диас, этот человек с бескорыстным сердцем?
– Убит, как и дон Эстебан!
– А его друзья – Кучильо, Ороче и Бараха?
– Все убиты, за исключением… Но, если позволите, сеньор, я начну не с этого, так как вам следует знать все!
– Мы вас слушаем, мой друг!
– Не стану вам говорить, – продолжал незнакомец, – об опасностях всякого рода и битвах, какие нам пришлось выдержать со времени отъезда. Питая неограниченное доверие к своему начальнику, мы безропотно переносили все тяготы похода.
– Бедный дон Эстебан! – прошептал асиендеро.
– На последнем привале, где я был, распространился по лагерю слух, будто недалеко находятся огромные залежи золота. Кучильо, нашего проводника, в ту пору не оказалось: он уже два дня находился неизвестно где. Несомненно, Богу было угодно, чтобы я спасся. Он внушил дону Эстебану мысль послать меня на розыски исчезнувшего проводника. Я получил от него приказание объехать округу лагеря, что и исполнил, несмотря на всю опасность, сопряженную с подобной поездкой. Итак, я тронулся в путь, стараясь разыскать его следы, что мне и удалось по истечении некоторого времени. Я ехал по следам Кучильо, как внезапно вдали заметил отряд апачей, охотившихся на мустангов. Поспешно повернул я своего коня назад, но дикие крики, раздавшиеся со всех сторон, показали мне, что меня заметили.
Здесь Гайферос – читатель, без сомнения, догадался, что это был он, – остановился на минуту, как бы погруженный в горестные воспоминания. После этого он рассказал, как его схватили индейцы, какой ужас он испытал при мысли об ожидавших его мучениях. Перейдя затем к описанию своей неудачной попытки к бегству, сопровождавшейся неимоверными мучениями, он продолжал:
– Настигнутый одним из индейцев, я получил удар, от которого свалился на землю. В то же мгновение я почувствовал, что острие ножа очертило огненный круг на моей голове. Вдруг я услышал ружейный выстрел, пуля просвистела мимо моих ушей, и я потерял сознание. Новые выстрелы заставили меня очнуться. Я хотел открыть глаза, но кровь заливала их. Я поднес руку к голове, пылавшей как огонь и в то же время холодной как лед, – череп мой был обнажен: индеец сорвал с него кожу вместе с волосами. Вот почему, сеньор и сеньорита, я ношу на голове не снимая этот платок.
Во время этого рассказа холодный пот выступил на лице гамбусино. Его слушатели от ужаса содрогнулись.
После кратковременного молчания рассказчик прибавил:
– Быть может, мне бы следовало пощадить вас, да и себя тоже, умолчав об этих жутких подробностях!
Затем, продолжая рассказ, Гайферос поведал своим слушателям о неожиданной помощи, которую оказали ему три охотника, затаившиеся на островке. Когда рассказчик стал описывать мужественный поступок канадца, вынесшего его на руках на виду у апачей, дон Августин не сдержал возглас восхищения.
– Что же, их было двадцать человек на этом островке? – спросил он.
– Включая того гиганта, который спас меня, их было трое! – отвечал гамбусино.
– Вот истинные храбрецы! Но продолжайте, сеньор!
– Друзьями моего спасителя, – продолжал гамбусино, – были мужчина такого же возраста, то есть лет сорока пяти, и молодой человек с бледным лицом, со сверкающим взором и приятной улыбкой. Словом, это был прекрасный юноша, и смею вас уверить, сеньорита, что любой отец с гордостью назвал бы его своим сыном, любая женщина сочла бы себя счастливой, увидев его у своих ног! В те короткие промежутки, когда боль несколько стихала, я пытался спросить у своих освободителей их имена и положение. Но мне только и удалось узнать, что они – охотники за выдрами, путешествующие для собственного удовольствия, и, хотя это не совсем казалось правдоподобным, я не возражал.
Здесь донья Розарита невольно вздохнула. Быть может, она надеялась услышать одно имя.
Гайферос продолжал рассказывать происшествия, читателю уже знакомые.
Дойдя до исчезновения Фабиана и стараясь при этом, из чувства деликатности, обходить молчанием имена Кровавой Руки и Смешанной Крови, гамбусино воскликнул:
– Да, сеньорита, бедный молодой человек был схвачен индейцами и своей жизнью должен был искупить смерть их воинов!..
– Что же сталось с этим молодым человеком? – перебил асиендеро, почти столь же взволнованный, как и его дочь.
Розарита взглянула на отца с нежною благодарностью за ту заботливость, какая звучала в его голосе по отношению к молодому человеку, которым она так живо интересовалась. Гайферос подавил радость, которую он испытал, и продолжал свой рассказ, в силу той же деликатности избегая малейшего намека на сражение при Развилке Красной реки.
– Три дня и три ночи прошли для нас в страшной тревоге, хотя и растворенной слабым лучом надежды. Наконец, на четвертый день утром нам удалось неожиданно напасть на краснокожих похитителей и после отчаянной битвы гигант-охотник вырвал из рук врага того, кого он называл своим любимым сыном!
– Слава богу! – вскричал асиендеро со вздохом облегчения.
Розарита молчала, но ее радостная улыбка лучше слов говорила, что она чувствовала.
Здесь мы должны прервать на минуту рассказ Гайфероса для того, чтобы пояснить, что при описании внезапного нападения на индейцев канадца и его отряда на берегах Красной реки и поспешного бегства дона Августина с дочерью обе стороны, как бы по взаимному согласию, остерегались упоминать об именах участников этих происшествий. Правда, Розарита заметила, как Фабиан сражался рядом с канадцем, но ей не было известно имя охотника, равно как и то обстоятельство, что Фабиан находился в плену у пиратов прерий. Тем не менее она уже начинала, по-видимому, догадываться, кто был тот молодой человек, о котором рассказывал гамбусино.
– Продолжайте, сеньор, – сказал асиендеро. – Ваш рассказ тем более представляет для меня интерес, что я сам шесть месяцев тому назад попал в плен к индейцам. Только почему вы не говорите о подробностях смерти дона Эстебана?
– Потому, что они неизвестны мне, – ответил Гайферос. – Я могу вам только передать подлинные слова самого молодого из трех охотников, к которому я обратился однажды с расспросами о доне Эстебане. «Он умер! – отвечал мне печально молодой человек. – Вы единственный оставшийся в живых из этой экспедиции. Когда вы вернетесь домой, – прибавил он, вздыхая, – к вашей избраннице, если таковая у вас имеется, то на расспросы ее относительно судьбы вашего начальника отвечайте: “Все люди погибли с оружием в руках; что касается начальника экспедиции, то правосудие Божие осудило его, и приговор приведен в исполнение. Дон Эстебан де Аречиза не возвратится больше к своим друзьям!”»
– Бедный дон Эстебан! – воскликнул асиендеро.
– И вам не удалось узнать имен этих отважных и великодушных людей? – спросила Розарита.
– К сожалению, нет, сеньорита! – отвечал Гайферос. – Однако мне показалось странным то, что молодой охотник говорил о доне Эстебане, Диасе Ороче и Барахе с таким видом, как будто отлично знал их всех!
Розарита вздрогнула. Ее грудь поднялась, щеки вспыхнули и потом побледнели как полотно; однако она не промолвила ни слова.
– Мой рассказ почти закончен! – продолжал гамбусино. – Вырвав из рук апачей сына храброго воина, мы направились в прерии Техаса! Умолчу об опасностях, которым подверглись мы, охотники за выдрами и бобрами, в течение проведенных нами там шести месяцев бродячей жизни, не лишенной, однако, известной прелести. Только один из нас далеко не находил эту жизнь приятной. То был наш молодой товарищ! Когда я увидел его в первый раз, меня поразило выражение грустной покорности, написанное на его лице. Только покорность эта с каждым днем все уменьшалась, а грусть увеличивалась. Старый охотник, которого я считал его отцом и который в действительности вовсе ему не отец, пользовался всяким случаем, чтобы заинтересовать его огромными лесами, в которых мы жили, величавой жизнью пустынь и, наконец, всею прелестью опасностей, навстречу которым мы шли. Напрасные усилия! Ничто не могло утешить его пожирающей тоски, и он забывал о ней лишь среди опасностей, в которые бросался очертя голову. Казалось, жизнь для него сделалась тяжким бременем, и он старался от нее избавиться. Чувствуя сострадание к нему, я часто говаривал старому охотнику: «Пустыня не для молодых людей; им нравится шум и общение с себе подобными; возвратимся в поселения!» В ответ на это гигант-охотник только вздыхал. Однако мало-помалу мрачное выражение перешло и на лица обоих охотников, любивших своего молодого друга как сына. Раз ночью, когда мы с молодым человеком бодрствовали, я напомнил ему одно имя, которое сорвалось у него с губ однажды во время сна. Тогда же я узнал и причину тоски, которая медленно подтачивала его. Он любил, и пустыня лишь усилила это чувство, несмотря на все попытки побороть его!
Рассказчик умолк на мгновение, бросив проницательный взгляд на лица своих слушателей, главным образом на лицо доньи Розариты. Казалось, он испытывал тайное удовольствие волновать молодую девушку.
Как охотник и как солдат, асиендеро не скрывал интереса, который возбуждали в нем похождения незнакомцев. Напротив, Розарита силилась под маской искусственной холодности скрыть то восхищение, с каким она слушала эти трогательные страницы сердечного романа, которые так подробно раскрывал гамбусино.
Впрочем, это плохо удавалось взволнованной девушке, о чем свидетельствовал блеск ее глаз и румянец, вернувшийся на ее щеки.
– Как жаль, что эти храбрецы, – заметил дон Августин, – не участвовали в экспедиции бедного дона Эстебана! Тогда ее судьба сложилась бы совсем по-другому!
– Я с вами согласен! – отвечал Гайферос. – Бог, однако, судил иначе. Но продолжаю рассказ: я чувствовал сильнейшее желание возвратиться в отечество, но, с другой стороны, чувство признательности не позволяло мне высказаться об этом открыто. Однако старый охотник, по-видимому, догадался об этом и наконец объяснился со мной откровенно. Слишком великодушный, чтобы отпустить меня домой одного навстречу бесчисленным опасностям, гигант-охотник решил проводить меня до Тубака. Его товарищ ничего не имел против этого, и мы тронулись в путь. Молодой человек один, по-видимому, не сочувствовал взятому нами направлению. Пропущу опять-таки все лишения и опасности, которые нам пришлось преодолеть во время этого долгого и опасного пути. Остановлюсь лишь на одной схватке с краснокожими. Чтобы достигнуть Тубака, нам было необходимо перейти через цепь Туманных гор. И вот однажды ночью мы принуждены были сделать остановку в этих горах. Ввиду того что здесь часто встречаются шайки индейцев, мы приняли необходимые меры предосторожности. Горы, вблизи которых нам приходилось ночевать, казалось, служили местопребыванием духов зла. Каждое мгновение наш слух поражался непонятными звуками, которые как будто исходили из самых недр гор. То словно вулкан гремел вдали, то слышался отдаленный звук шумящего водопада или завывание койотов или, наконец, жалобные стоны. Время от времени зловещие молнии разрывали покрывало облаков, вечно нависших над этими горами. Из опасения нечаянного нападения мы расположились на четырехугольной скале, возвышавшейся на пятьдесят футов над поверхностью одной небольшой долины. Старшие спали, молодой человек бодрствовал, так как это был его черед сторожить. Что касается меня, то я лежал на скале разбитый и усталый и напрасно старался забыться сном. Наконец это мне удалось, но почти тотчас я вскочил, пробужденный страшным сном, который мне привиделся.
«Вы ничего не слыхали?» – тихо спросил я молодого охотника.
«Ничего нового, – отвечал он мне, – кроме гула подземных вулканов, грохочущих в горах!»
«Должно быть, здесь какое-то проклятое место!» – продолжал я и потом рассказал ему свой сон.
«Быть может, это предупреждение, – заметил он серьезно. – Я помню, что раз ночью видел подобный же сон…»
Молодой человек внезапно смолк и приблизился к краю скалы; я машинально пополз по его следам. Один и тот же предмет поразил нас своим видом. Вероятно, какой-нибудь из духов тьмы, населяющих эти места, принял вдруг видимую форму. Это было вроде как привидение с головой и кожей волка, но стоявшее на ногах, подобно человеку. Я осенил себя крестным знамением и прошептал молитву, – привидение не шевелилось.
«Это демон!» – прошептал я.
«Просто индеец, – возразил спокойно молодой человек. – Вон, смотрите, неподалеку находятся и его товарищи».
В самом деле, наши привыкшие к темноте глаза различили двадцать индейцев, лежавших на земле и, конечно, не подозревавших о нашем соседстве. Ах, сеньорита, – прибавил гамбусино, обратившись к донье Розарите, – вы бы посмотрели, какая радость сверкнула в его глазах. Очевидно было, что он только и ждал этого случая. Недаром, по мере того как мы все больше и больше удалялись от пустыни, его настроение постепенно омрачалось.
«Надо разбудить наших друзей!» – сказал я тогда.
«Нет, пускай спят, и так эти люди бесконечно много сделали для меня. Теперь моя очередь постараться для них, и, если я умру… ну что ж! По крайней мере, я позабуду…»
Сказав это, молодой человек ушел и скоро скрылся из моих глаз. Странный призрак по-прежнему виднелся, и все такой же неподвижный.
Внезапно я увидел, что около него выросла черная фигура, которая прыгнула на призрак и схватила его за горло. Борьба была короткая и беззвучная, точно боролись два духа. Я молился Богу за молодого охотника, с таким хладнокровием и неустрашимостью рисковавшего своей жизнью. Скоро он вернулся обратно, причем кровь текла у него по лицу из широкой раны на голове. «О господи! – вскричал я. – Да вы ранены?» – «Пустяки, – ответил он. – Теперь я могу разбудить друзей!» Видите, сеньорита, – продолжал гамбусино, – мой сон оказался вещим. Отряд индейцев, которых мы разбили наголову у Развилки, то есть, я хочу сказать, в Техасе, ринулся по нашим следам с целью отомстить за смерть своих соотечественников, павших на берегах… то есть в том месте, где мы освободили молодого человека, но расчет их не оправдался. Их часовой, которого я принял за привидение, схваченный за горло молодым охотником, умер, не успев поднять тревоги. Остальные, захваченные во время сна, были переколоты кинжалом, и лишь немногие спаслись бегством. Все было кончено еще до рассвета. Гигант-охотник заботливо перевязал рану своему приемному сыну, после чего последний, побежденный усталостью, лег на землю и заснул под охраной своих друзей. С печалью смотрел я на искаженные черты его лица, его бледность и на окровавленную повязку на голове.
– Бедный мальчик! – нежно прошептала донья Розарита. – Такой молодой – и проводит жизнь среди нескончаемых опасностей! Бедный отец, которому приходится трепетать за своего любимого сына!
– Именно любимого сына, как вы совершенно верно выразились, сударыня! В течение всех шести месяцев я, можно сказать, каждую минуту видел доказательства бесконечной нежности, какую проявлял к молодому человеку старый охотник, обыкновенно столь грозный для других. Молодой охотник лежал спокойно, и только его уста шептали имя, женское имя, то самое, которое я невзначай, также во время сна, услышал от него.
Черные глаза Розариты посмотрели на рассказчика, по-видимому, вопросительно, но слова замирали на ее полуоткрытых устах, и она не решалась сказать то, о чем шептало ей сердце.
– Но я, кажется, злоупотребляю вашим временем! – продолжал Гайферос, казалось не замечавший волнения молодой девушки. – Впрочем, я подхожу к концу моего рассказа!
Молодой человек пробудился в то мгновение, как начало рассветать. «Послушайте, – сказал мне гигант-охотник, – сходите вниз и сосчитайте, сколько трупов оставили нам эти собаки». Оказалось, – продолжал гамбусино, – что трофеями грозных охотников были одиннадцать мертвых апачей, распростертых на земле, и две захваченные лошади.
– Честь им и слава, отважным незнакомцам! – искренне восторгался дон Августин, между тем как дочь его с разгоревшимся румянцем, с блестящими глазами хлопала в ладоши:
– Боже мой! Такой молодой и такой храбрый!
Розарита относила свои похвалы к молодому незнакомцу, имя которого она, быть может, уже угадывала с присущей женщинам проницательностью.
– Но вы узнали, наконец, как их зовут? – робко спросила молодая девушка.
– Старший носит прозвище Красный Карабин, второй носит имя Хосе, что касается молодого человека…
Гайферос, казалось, старался припомнить имя молодого охотника, не замечая как будто тревоги, которую выдавали в молодой девушке ее тяжело поднимавшаяся грудь, бледность и блеск глаз.