Я пришел к тебе с приветом…
полная версия
Аннотация
Читать онлайн
- -
- 100%
- +
Видишь – мы теперь свободны:Ведь одно свобода с платой;Мы за каждый миг блаженстваЖизни отдали утратой.Что ж не вижу я улыбки?Иль сильней всего привычка?Или ты теперь из клеткиПоздно пущенная птичка?Птичка-радость, друг мой птичка,Разлюби иную долю!Видишь – я отверз объятья:Полети ко мне в неволю.
<1847>
«Сядь у моря – жди погоды…»
Сядь у моря – жди погоды.Отчего ж не ждать?Будто воды, наши годыСтанут прибывать.Поразвеет пыл горячий,Проминет беда,И под камень под лежачийПотечет вода.И отступится кручина,Что́ свекровь стара;Накидает мне пучинаВсякого добра.Будто воды, наши годыСтанут прибывать.Сядь у моря, жди погоды;Отчего ж не ждать?<1847>
«Дитя, покорное любви…»
Дитя, покорное любви,Моих стихов не назовиТы самолюбием нескромным.О нет! мой стих не мог молчать:На нем легла твоя печатьС раздумьем тягостным и томным.Не говорю тебе – прости!Твоя судьба – одной цвести;Да мимо и́дет зов мятежный.Как в жизни раз, и в песни тожТы раз мне сердце потревожь —И уносись прекрасной, нежной!И завтра светлый образ весьИсчезнет там, исчезнет здесь,Про твой удел никто не спросит, —И запах лилии ночнойНе досягнет луны родной:Полночный ветр его разносит.<1847>
«Какая холодная осень!…»
Какая холодная осень!Надень свою шаль и капот;Смотри: из-за дремлющих сосенКак будто пожар восстает.Сияние северной ночиЯ помню всегда близ тебя,И светят фосфо́рные очи,Да только не греют меня.<1847>
«Мой друг, я верую, надеюсь и люблю…»
Мой друг, я верую, надеюсь и люблюИ убежденья полон силы,Что все, чем опытность снабдила грудь мою,Дойдет со мною до могилы,Что знамя истины, которому служу,Вокруг меня овеет рати,Что с тайной гордостью его я покажуТолпе неверующих братий.И что же? Новый день нисходит от творца.И убежденья величавыБледнеют видимо, как за спиной косцаГрядами скошенные травы.1848
Вчера и сегодня
Вчера, при блеске свеч, в двенадцатом часу,Ты слушала меня с улыбкою участья,И мне казалося: вот-вот перенесуТебя в цветущий мир безумия и счастья.Сегодня – боже мой! – я путаюсь в словах,Ты смотришь на меня и трезво, и обидно, —И как об этих двух подумаю я днях,То нынешнего жаль, а за вчерашний стыдно.<1854>
Шарманщик
К окну я в потемках приник —Ну, право, нельзя неуместней:Опять в переулке старикС своей неотвязною песней!Те звуки свистят и поютНескладно-тоскливо-неловки…Встают предо мною, встаютЗа рамой две светлых головки.Над ними поверхность стеклаПри месяце ярко-кристальна.Одна так резво́-весела,Другая так томно-печальна.И – старая песня! – с тоскойМы прошлое нежно лелеем,И жаль мне и той и другой,И рад я сердечно обеим.Меж них в промежутке виднаЕще голова молодая, —И всё он хорош, как одна,И всё он грустит, как другая.Он предан навеки однойИ грусти терзаем приманкой…Уйдешь ли ты, гаер седой,С твоей неотвязной шарманкой?..<1854>
Неотразимый образ
В уединении забудусь ли порою,Ресницы ли мечта смежает мне, как сон, —Ты, ты опять в дали стоишь передо мною,Моих весенних дней сияньем окружен.Все, что разрушено, но в бедном сердце живо,Что бездной между нас зияющей легло,Не в силах удержать души моей порыва,И снова я с тобой – и у тебя светло.Не для тебя кумир изменчивый и бренныйВ сердечной слепоте из праха создаю;Мне эта даль мила: в ней – призрак неизменный —Опять чиста, светла я пред тобой стою.Ни детских слез моих, ни мук души безгрешной,Ни женской слабости винить я не могу,К святыне их стремлюсь с тоскою безутешнойИ в ужасе стыда твой образ берегу.1856 (?)
«Какая ночь! Как воздух чист…»
Какая ночь! Как воздух чист,Как серебристый дремлет лист,Как тень черна прибрежных ив,Как безмятежно спит залив,Как не вздохнет нигде волна,Как тишиною грудь полна!Полночный свет, ты тот же день:Белей лишь блеск, чернее тень,Лишь тоньше запах сочных трав,Лишь ум светлей, мирнее нрав,Да вместо страсти хочет грудьВот этим воздухом вздохнуть.1857
«Лесом мы шли по тропинке единственной…»
Лесом мы шли по тропинке единственнойВ поздний и сумрачный час.Я посмотрел: запад с дрожью таинственнойГас.Что-то хотелось сказать на прощание, —Сердца не понял никто;Что же сказать про его обмирание?Что?Думы ли реют тревожно-несвязные,Плачет ли сердце в груди, —Скоро повысыплют звезды алмазные,Жди!<1858>
Нельзя
Заря. Сияет край востока,Прорвался луч – и все горит,И все, что видимо для ока,Земного путника манит.Но голубого неба сводыПокрыли бледностью лучи,И звезд живые хороводыК нам только выступят в ночи.В движеньи, в блеске жизни дольнойНе сходит свыше благодать:Нельзя в смятенности невольнойКрасы небесной созерцать.Нельзя с безбрежностью твореньяВ чаду отыскивать родства,И ночь и мрак уединенья —Единый путь до божества.<1858>
Превращения
Давно, в поре ребяческой твоей,Ты червячком мне пестреньким казаласьИ ласково, из-за одних сластей,Вокруг родной ты ветки увивалась.И вот теперь ты, куколка моя,Живой души движения скрываешьИ, красоту застенчиво тая,Взглянуть на свет украдкой замышляешь.Постой, постой, порвется пелена,На божий свет с улыбкою проглянешь,И, весела и днем упоена,Ты яркою нам бабочкой предстанешь.<1859>
«Твоя старушка мать могла…»
Твоя старушка мать моглаБыть нашим вечером довольна:Давно она уж не былаТак зло-умно-многоглагольна.Когда же взор ее сверкал,Скользя по нас среди рассказа,Он с каждой стороны встречалДва к ней лишь обращенных глаза.Ковра большого по угламСидели мы друг к другу боком,Внемля насмешливым речам, —А речи те лились потоком.Восторгом полные живым,Мы непритворно улыбалисьИ над чепцом ее большимГлазами в зеркале встречались.<1859>
«Как ярко полная луна…»
Как ярко полная лунаПосеребрила эту крышу!Мы здесь под тенью полотна,Твое дыхание я слышу.У неостывшего гнездаНочная песнь гремит и тает.О, погляди, как та звездаГорит, горит и потухает.Понятен блеск ее лучейИ полночь с песнию своею,Но что горит в груди моей —Тебе сказать я не умею.Вся эта ночь у ног твоихВоскреснет в звуках песнопенья,Но тайну счастья в этот мигЯ унесу без выраженья.1859 (?)
«Влачась в бездействии ленивом…»
Влачась в бездействии ленивомНавстречу осени своей,Нам с каждым молодым порывом,Что день, встречаться веселей.Так в летний зной, когда в долиныСъезжают бережно снопыИ в зрелых жатвах круговиныГлубоко врезали серпы,Прорвешь случайно повиликуНетерпеливою ногой —И вдруг откроешь землянику,Красней и слаще, чем весной.Конец 1850-х годов
«Ты прав: мы старимся. Зима недалека…»
Ты прав: мы старимся. Зима недалека,Нам кто-то праздновать мешает,И кудри темные незримая рукаИ серебрит и обрывает.В пути приутомясь, покорней мы другихВ лицо нам веющим невзгодам;И не под силу нам безумцев молодыхЗадорным править хороводом.Так что ж! ужели нам, покуда мы живем,Вздыхать, оборотясь к закату,Как некогда, томясь любви живым огнем,Любви певали мы утрату?Нет, мы не отжили! Мы властны день любойЧертою белою отметитьИ музы сирые еще на зов ночнойНам поторопятся ответить.К чему пытать судьбу? Быть может, короткаВ руках у парки нитка наша!Еще разымчива, душиста и сладкаНам Гебы пенистая чаша.Зажжет, как прежде, нам во глубине сердецЕе огонь благие чувства, —Так пей же из нее, любимый наш певец:В ней есть искусство для искусства.1860 (?)
Тургеневу
Из мачт и паруса – как честно он служилИскусному пловцу под вёдром и грозою! —Ты хижину себе воздушную сложилПод очарованной скалою.Тебя пригрел чужой денницы яркий луч —И в откликах твоих мы слышим примиренье;Где телом страждущий пьет животворный ключ,Душе сыскал ты возрожденье.Поэт! и я обрел, чего давно алкал,Скрываясь от толпы бесчинной;Среди родных полей и тень я отыскал,И уголок земли пустынной.Привольно, широко, куда ни кинешь взор.Здесь насажу я сад, здесь, здесь поставлю хату! —И, пле́ктрон отложа, я взялся за топорИ за блестящую лопату.Свершилось. Дом укрыл меня от непогод,Луна и солнце в окна блещет,И, зеленью шумя, деревьев хороводЛикует жизнью и трепещет.Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгулСюда не досягнут. Я слышу лишь из садуЛихого табуна сближающийся гул,Да крик козы, бегущей к стаду.Здесь песни нежных муз душе моей слышней,Их жадно слушает пустыня,И верь! – хоть изредка из сумрака аллейКо мне придет моя богиня.Вот здесь, не ведая ни бурь, ни грозных тучДушой, привычною к утратам,Желал бы умереть, как утром лунный луч,Или как солнечный – с закатом.1864
«Это утро, радость эта…»
Это утро, радость эта,Эта мощь и дня и света,Этот синий свод,Этот крик и вереницы,Эти стаи, эти птицы,Этот говор вод,Эти ивы и березы,Эти капли – эти слезы,Этот пух – не лист,Эти горы, эти долы,Эти мошки, эти пчелы,Этот зык и свист,Эти зори без затменья,Этот вздох ночной селенья,Эта ночь без сна,Эта мгла и жар постели,Эта дробь и эти трели,Это все – весна.1881 (?)
В. С. Соловьеву
Ты изумляешься, что я еще пою,Как будто прежняя во храм вступает жрица,И, чем-то молодым овеяв песнь мою,То ласточка мелькнет, то длинная ресница.Не все же был я стар, и жизненных трудовНе вечно на плеча ложилася обуза:В беспечные года, в виду ночных пиров,Огни потешные изготовляла муза.Как сожигать тогда отрадно было ихВ кругу приятелей, в глазах воздушной феи!Их было множество, и ярких и цветных, —Но рабский труд прервал веселые затеи.И вот, когда теперь, поникнув головойИ исподлобья в даль одну вперяя взгляды,Раздумье набредет тяжелою ногойИ слышишь выстрел ты, – то старые заряды.10 апреля 1885
Комета
«Дедушка, это звезда не такая,Знаю свою я звезду:Всех-то добрее моя золотая,Я ее тотчас найду!Эта – гляди-ка, вон там, за рекою —С огненным длинным пером,Пишет она, что ни ночь, над землею,Страшным пугает судом.Как засветилася в небе пожаром,Только и слышно с тех пор:Будут у нас – появилась недаром —Голод, война или мор».«Полно, голубчик, напрасная смута;Жили мы, будешь ты жить,Будешь звезду, как и мы же, свою-то,Видеть и вечно любить.Этой недолго вон так красоваться,Ей не сродниться ни с кем:Будут покуда глядеть и бояться —И позабудут совсем».Между 1874 и 1886
«Целый мир от красоты…»
Целый мир от красоты,От велика и до мала,И напрасно ищешь тыОтыскать ее начало.Что такое день иль векПеред тем, что бесконечно?Хоть не вечен человек,То, что вечно, – человечно.Между 1874 и 1886
«Чем доле я живу, чем больше пережил…»
Чем доле я живу, чем больше пережил,Чем повелительней стесняю сердца пыл, —Тем для меня ясней, что не было от векаСлов, озаряющих светлее человека:Всеобщий наш Отец, который в небесах,Да свято имя мы Твое блюдем в сердцах,Да прийдет Царствие Твое, да будет воляТвоя, как в небесах, так и в земной юдоли,Пошли и ныне хлеб обычный от трудов,Прости нам долг, – и мы прощаем должников,И не введи Ты нас, бессильных, в искушенье,И от лукавого избави самомненья.Между 1874 и 1886
«На зеленых уступах лесов…»
На зеленых уступах лесовНеизменной своей белизнойВознеслась ты под свод голубойНад бродячей толпой облаков.И земному в небесный чертогНе дано ничему достигать:Соберется туманная рать —И растает у царственных ног.23 июля 1886
«Погляди мне в глаза хоть на миг…»
Погляди мне в глаза хоть на миг,Не таись, будь душой откровенней:Чем яснее безумство в твоих,Тем блаженство мое несомненней.Не дано мне витийство: не мнеСвязных слов преднамеренный лепет! —А больного безумца вдвойнеВыдают не реченья, а трепет.Не стыжусь заиканий своих:Что доступнее, то многоценней.Погляди ж мне в глаза хоть на миг,Не таись, будь душой откровенней.3 апреля 1890
Из раздела «Послания»
Ответ Тургеневу
Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовьюМы любим родину с тобой?Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью,Готово сердце в нас истечь до капли кровьюПо красоте ее родной?Что ж! пусть весна у нас позднее и короче,Но вот дождались наконец:Синей, мечтательней божественные очи,И раздражительней немеркнущие ночи,И зеленей ее венец.Вчера я шел в ночи и помню очертаньеБагряно-золотистых туч.Не мог я разгадать: то яркое сиянье —Вечерней ли зари последнее прощаньеИль утра пламенного луч?Как будто среди дня, замолкнувши мгновенно,Столица севера спала,Под обаяньем сна горда и неизменна,И над громадой ночь, бледна и вдохновенна,Как ясновидящая шла.Не верилося мне, а взоры различали,Скользя по ясной синеве,Чьи корабли вдали на рейде отдыхали, —А воды, не струясь, под ними отражалиВсе флаги пестрые в Неве.Заныла грудь моя – но в думах окрыленныхС тобой мы встретилися, друг!О, верь, что никогда в объятьях раскаленныхНе мог таких ночей, вполне разоблаченных,Лелеять сладострастный юг!1856
Тургеневу
Прошла зима, затихла вьюга, —Давно тебе, любовник юга,Готовим тучного тельца;В снегу, в колючих искрах пылиВ тебе мы друга не забылиИ заждались обнять певца.Ты наш. Напрасно утром раноТы будишь стражей Ватикана,Вот за решетку ты шагнул,Вот улыбнулися анти́ки,И долго слышат мозаи́киТвоих шагов бегущий гул.Ты наш. Чужда и молчаливаПеред тобой стоит оливаИль зонтик пинны молодой;Но вечно радужные грезыТебя несут под тень березы,К ручьям земли твоей родной.Там все тебя встречает другом:Черней бразда бежит за плугом,Там бархат степи зеленей,И, верно, чуя, что просторней, —Смелей, и слаще, и задорнейВесенний свищет соловей.Начало 1858
А. Л. Бржеской
Далекий друг, пойми мои рыданья,Ты мне прости болезненный мой крик.С тобой цветут в душе воспоминанья,И дорожить тобой я не отвык.Кто скажет нам, что жить мы не умели,Бездушные и праздные умы,Что в нас добро и нежность не горелиИ красоте не жертвовали мы?Где ж это все? Еще душа пылает,По-прежнему готова мир объять.Напрасный жар! Никто не отвечает,Воскреснут звуки – и замрут опять.Лишь ты одна! Высокое волненьеИздалека мне голос твой принес.В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. —Прочь этот сон, – в нем слишком много слез!Не жизни жаль с томительным дыханьем,Что́ жизнь и смерть? А жаль того огня,Что просиял над целым мирозданьем,И в ночь идет, и плачет, уходя.28 января 1879
Графу Л. Н. Толстому
Как ястребу, который просиделНа жердочке суконной зиму в клетке,Питаяся настрелянною птицей,Весной охотник голубя несетС надломленным крылом – и, оглядевЖивую пищу, старый ловчий щуритЗрачок прилежный, поджимает перьяИ вдруг нежданно, быстро, как стрела,Вонзается в трепещущую жертву,Кривым и острым клювом ей взрезаетМгновенно грудь и, весело раскинувНа воздух перья, с алчностью забытойРвет и глотает трепетное мясо, —Так бросил мне кавказские ты песни,В которых бьется и кипит та кровь,Что мы зовем поэзией. – Спасибо,Полакомил ты старого ловца!Конец октября или начало ноября 1875
Ф. И. Тютчеву
Мой обожаемый поэт,К тебе я с просьбой и с поклоном:Пришли в письме мне твой портрет,Что нарисован Аполлоном.Давно мечты твоей полетМеня увлек волшебной силой,Давно в груди моей живетТвое чело, твой облик милый.Твоей камене – повторятьПрося стихи – я докучаю,А все заветную тетрадьИз жадных рук не выпускаю.Поклонник вечной красоты,Давно смиренный пред судьбою,Я одного прошу – чтоб тыВо всех был видах предо мною.Вот почему спешу, поэт,К тебе я с просьбой и поклоном:Пришли в письме мне твой портрет,Что нарисован Аполлоном.1862
Поэмы
Талисман
1Октавами и повесть, признаюсь!И, полноте, ну что я за писатель?У нас беда – и, право, я боюсь,Так, ни за что, услышишь: подражатель!А по размеру, я на вас сошлюсь,И вы нередко судите, читатель.Но что же делать? Видно, так и быть:Бояться волка – в лес нельзя ходить.2Вы знаете, деревню я люблюИ зимний быт. Плохой я горожанин.Я этой жизни душной не терплю,И повестью напомню образ Танин,Сугробами деревню завалю,Как некогда январский «Москвитянин»…Но, – виноват, я знаю, вам милейТверской бульвар неведомых полей!3Вас не займет отлогий косогор,И ветхий храм с безмолвной колокольней,И синий лес по скату белых гор;Не станете вы внутренно довольнейРассматривать старинный барский дворИ в тех местах молиться богомольней;Но, верно, есть в них скрытая печаль:Иначе что ж, – зачем же мне их жаль?4Там у меня ни близких, ни родни,Но, знать, душе напомнили те горыМеста иные, где в былые дниЗвучали в замках рыцарские шпоры,Блистали в окнах яркие огниИ дамские роскошные уборыИ где теперь – давно ли был я там? —Ни зал, ни шпор, ни благородных дам.5Да, все пройдет своею чередой!Давно ли он, романтиков образчик,Про степь и глушь беседовал со мной?Он был и славный малый, и рассказчик;Но вот вся жизнь его покрыта мглой,Он сам давно улегся в долгий ящик.Но помню я в его рассказах ночь:Я вам рассказ тот передам точь-в-точь.6– Шестнадцать лет, я помню, было мне.Близ той деревни жил и я когда-то.Не думайте, что я герой вполне,Что жизнь моя страданьями богата.Пришла пора – и вздумалось роднеПочти ребенка превратить в солдата.Казалось, вдаль стремился я душой,Но я любил, то был обман пустой.7Кто юных лет волнения не зналИ первой страсти, пылкой, но послушной,Во дни надежд о счастьи не мечталС веселием улыбки простодушной,И кто к ногам судьбы не повергалКровавых жертв любви великодушной?И все пройдет, – нельзя же век любить;Но есть и то, чего нельзя забыть.8Пора, пора из теплого гнездаНа зов судьбы далекой подниматься!Смеркался день, вечерняя звездаВдали зажглась; я начал одеваться.До их села недальняя езда;Перед отъездом должно распрощаться.Готова тройка, порский снег взвился,И колокольчик жалко залился.9«Пошел, пошел! всего верст двадцать пять;Да льдом поедем, там езда ровнее.Смотри, чтоб нам в село не опоздать,Хотя домой приедем и позднее.Ты коренной-то не давай скакать».Я нашей тройки не видал дружнее(И вам, я чай, случалось ездить льдом);Да вот и церковь, вот господский дом!10Не стану я описывать фасадСтаринного их дома. Из гостинойВ стекло балкона виден голый садС беседкою и сонною куртиной.Признаться вам, ребяческий мой взглядТогда иною занят был картиной,И маменьке, хозяйке дома, чутьЯ не забыл примолвить что-нибудь.11Зато она рассыпала слова…(За хлеб и соль ее хвалили миром)Радушная соседка и вдова,Как водится, была за бригадиром;Ее сынок любимый (голова!)Жил в отпуску усатым кирасиром.Где он теперь, не знаю, право, я;Но что за дочки! – Чудная семья!12Их было две. Нам должно их назвать:Пожалуй, мы хоть старшую Варварой,Меньшую Александрой станем звать.Они прекрасны были. Чудной парой,Для всех заметно, любовалась мать;Хоть иногда своей красою старойБлистать хотела, что́ греха таить!Но женщине как это не простить?13Мы младшую оставим: что нам в ней?Она блондинка стройная, положим,Но этот взгляд и смысл ее речей —Все говорит, что и лицом пригожимИ талией она горда своей,Что весело ей нравиться прихожим.Зато Варвара – томная луна,Как ты была прекрасна и скромна!14Ее не раз и прежде я видал,Когда случался близко у соседстваКакой-нибудь необычайный балПо случаю крестин или наследства;Но в этот миг в душе припоминалЯ образ, мне знакомый с малолетства, —И не ошибся: в городе одномМы с ними жили, рядом был их дом.15Что ж можно лучше выдумать? – И матьПрипомнила ту сча́стливую поруИ прочее. Я должен был вниматьХозяйки доброй искреннему вздору.Сынок меня придумал занимать:Велел привесть любимую мне свору, —И я хвалил за стать его борзых,А мне, признаться, было не до них.16Я и забыл: день святочный был то.Зажгли огни; мы с Варенькой сидели;Большое блюдо было налито,Дворовые над блюдом песни пели,И сердце ими было занято,С гаданьями предчувствия кипели.Я посмотрел на милое лицо…И за меня она дала кольцо.17С каким отрадным страхом я внималТех вещих песен роковому звуку!Но вот мое кольцо – я услыхалВ моем припеве близкую разлуку:Как будто я давно о том не знал!Но Варенька мне тихо сжала руку,И капли слез едва сдержать я мог;Но улетел неосторожный вздох.18Другой сосед приехал – он жених.Но стол готов в диванной с самоваром,И Варенька исчезла. В этот мигСосед-жених мне был небесным даром:Им занялись. Я ускользнул от них.«Вы не в столовой?» – Обдало как варомМеня от этих слов… Но этот взор!..О, я вполне ей верил с этих пор!19Мы говорили бог знает о чем:Скучают ли они в своем именьи,О сельском лете, о весне, потомО Шиллере, о музыке и пеньи.«Я вам спою… Скажите, вам знакомРоманс такой-то?» – В сладком упоеньиЕдва-едва касался я земли…Но чай простыл, и самовар снесли.20В столовую я вышел… Боже мой,Какое счастье: заняты гаданьем!И я прошел нарочно пред толпойИ тихо скрылся. Чудным обаяньемМеня влекло за двери. За стенойДрожали струны сладостным бряцаньем…Нет, я не в силах больше, не могу —На тайный зов я к милой побегу.21Серебряная ночь гляделась в дом…Она без свеч сидела за роялью.Луна была так хороша лицомИ осыпала пол граненой сталью;А звуки песни разлились кругомКакою-то мучительной печалью:Все вместе было чувства торжество,Но то была не жизнь, а волшебство.22И, сам не свой, я, наклоняясь, чутьНе покрывал кудрей ее лобзаньем,И жаждою моя горела грудь;Хотелось мне порывистым дыханьемВсю душу звуков сладостных вдохнуть —И выдохнуть с последним издыханьем!Дрожали звуки на ее устах,Дрожали слезы на ее глазах.23«Вы знаете, – сказала мне она, —Что я владею чудным талисманом?Хотите ли, я буду вам виднаВсегда, везде, с луною, за туманом?»Несбыточным была душа полна,Я счастлив был ребяческим обманом.Что б ни было – я верил всей душой, —И для меня слилась она с луной.24Я был вдали, ее я позабыл,Иные страсти овладели мною;Я даже снова искренно любил, —Но каждый раз, когда ночной пороюЗасветится воздушный хор светил, —Я увлечен волшебницей луною.……………. ……………
……………. ……………
<1842>
Две липки
И. С. Тургеневу
1Близ рощи, на пригорке серый дом,В полуверсте от речки судоходной,Стоит лет сорок. Нынче пустыремОн стал смотреть, угрюмый и негодный.Срубили рощу на дрова кругом,Не находя ее статьей доходной;По трубам галки, ласточки в окошках,И лопухи на а́нглийских дорожках.2Семь крыш, одна причудливей другой,Вам говорят про барские затеи.Дом этот прежде флигель был простой:Понадобились залы, галереи,И в девичью стал нужен вход другой, —Не обошлось и без оранжереи:Однако вкус был, на манер столичный,Во всем фасаде сохранен отличный.3Помещик Русов не любил дремать.Служил в гусарах, ротмистра дождался,Женился по любви лет в сорок пятьИ всей душой к хозяйству привязался:Стал горы рыть, пошел пруды копать,На мельницы, на риги разорялся;Всем уяснил значение капусты, —У самого ж карманы стали пусты.4В полях с утра до вечера верхом.Никто не смел в лесу сорвать ореха.Сам полевым он хвастался конем.Уже, бывало, не пройдет огреха:На рыхлой пашне ткнется, и хлыстомНе перегонишь – и пошла потеха:«Чей это клин?» Приводят на расправуВиновного и угостят на славу.5А все ты мил мне, серый, ветхий дом,С твоею кровлей, странной, кособокой.Так иногда над полусгнившим пнемПрипоминал я осенью глубокойВесенний вечер, прожитой вдвоемПод грустный вопль кукушки одинокой,Припоминал несбыточные грезы —И на глазах навертывались слезы.6Почти три года с той поры прошло,Как Русов наш женился на Наташе.Не знаю, что с ума ее свелоВ восьмнадцать лет. Тут дело уж не наше.Ее невольно к Русову влекло;Для ней он был умнее всех и краше.Ей Ваня дорог с головы до пяток, —А Ване скоро на шестой десяток.7Как Русов горд и свеж! Считать лета —Ребячество смешное, даже детство.В мужчине воля – лучшая черта,У избранных семейное наследство.«Да, Русовы – счастливая чета» —Так в первый год решило все соседство.Стал изредка он дома как-то скучен, —Но сплин с семейным бытом неразлучен.8Тот понял жизнь с превратной стороныИ собственное горе приумножит,Кто требует всей жизни от жены,А сам ничем пожертвовать не может.Мы, без любви, любовью стеснены;Чужой порыв холодного тревожит.Все станет жертвой: слышать друга, видеть, —И сердце начинает ненавидеть.9Наташа смутным чувством поняла,Что мужнин глаз судья ей беспристрастный.У старика отца она былаВ дому хозяйкой полной, самовластной.Как май тиха, как птичка весела,Она отца душой любила страстной.Больной старик не мог быть равнодушенИ, как дитя, во всем ей был послушен.10В одном лишь с ней он мнений разных былИ утверждал, что Русов ей не пара.Как он сердился, как ее молилНе выходить за бойкого гусара!Ей он, конечно, этот шаг простилНо сам, бедняк, не перенес удараИ скоро умер. Горькая утрата!Но Натали послало небо брата.11Он годом старше был. Они росли,Учились вместе и сходились нравом.Чем больше развивалась Натали,Тем меньше предавался брат забавам.К сестре все чувства юношу влекли.Он, видимо, гордился нежным правом,Когда другие ловят взгляд сестрицы,Ей целовать и брови, и ресницы.12Грешно сказать, чтоб с самых первых летЗамужества Наташа тосковалаИль Русов с нею холоден был, – нет,Он о жене заботился сначала,Сам ей убрал уютный кабинет,С улыбкой слушал, как она мечталаВ дому порядком заменить избыток, —И жемчугу ей подарил пять ниток.13В душе Наташи крылись семенаСтремлений светлой, избранной природы.Быть может, их взлелеяла б онаНа доброй почве счастья и свободы.Дочь нежная и страстная женаБыла сидеть готова с мужем годыГлаз на́ глаз, лишь бы то, что он хоть малоПривык ценить, любимца окружало.14Придет ли к ней, бывало, он сердит,Иль резкостью бедняжку озадачит, —Наташа все, что в сердце закипит,С болезненно-отрадным чувством спрячет,Как будто, улыбаяся, смолчит,А утро все одна потом проплачет;Но в час обеда и глаза не красны,И локоны душисты и прекрасны.15Прошло три года. Птичке молодойНесносна стала золотая клетка.Чем менее бывает прав иной,Тем он охотней в жертву целит метко.Так Русов, насмехаясь над женой,Давал понять, что ты-де вот поэтка.Замашку эту видеть было в мужеВсего на свете для Наташи хуже.16Но время шло. Был чудный вешний день —Один из тех, что в сердце льют тревогу, —Балкон раскрыт, и сладостная леньНаташей овладела понемногу.Вдруг зазвенело в роще, и, как тень,Седая пыль шибнула на дорогу.Вот ближе, ближе, под крыльцо… «Ах! Саша!» —И брата с воплем обняла Наташа.17Как передать бессвязный разговор,Живой восторг того или другого?Что скажет звук, движенье или взор —Упрямое не перескажет слово.Но вот и Русов сам спешит во двор,Объехавши посевы ярового.Он, видимо, рад жениному брату, —Хитрить некстати старому солдату.18Дня через два по новым колеямЖизнь Русовых тихонько покатилась.Наташа светлым чувствам и мечтамПри брате предаваться не стыдилась.Внимательней к жене стал Русов сам,Как будто ревность в нем зашевелилась;Сговорчив, мил, в лице ни тени скуки —И все целует у Наташи руки.19Как упивались маем брат с сестрой,Когда леса слегка позеленелиИ стал туман качаться над рекой,А соловьи в черемухе запели!Всю ночь, бывало, по тропе леснойВдвоем проходят безо всякой цели.К обеду вновь и планы, и рассказы,И ландышей на столике две вазы.20Спешат зарею резеду полить,Дорожку дальше вывесть за куртиной,Иль две-три клумбы новых очертить,Пока не кликнет голос соловьиный.Еще с приезда Саша посадитьУспел две липки под окном гостиной;Ему сама Наташа помогалаИ молодые корни поливала.21Как странен Русов! Точно сам не свой,Как будто чем-то сдержанным томится:Уступчив, шутит ласково с женойИ с братом мил, – но вдруг проговорится,С улыбкой суд произнося такой:«Нет, господа! цветник ваш не годится:Все это выйдет даже слишком бедно.Но что ж? Напрасно, да зато безвредно».22Проговорит – и видно по всему,Что человек вполне собой доволенИ собственному явно рад уму,Хоть ум его, разливом желчи болен,Относит ко внушенью своемуТакой порыв, в котором он не волен.Поняв намек подобный, брат с сестроюВнимательнее смотрят за собою.23Настало лето. Грустно сознавать,Как быстро миновалось это лето.Быть может, в жизни уж ничем опятьНе будет сердце нежно так согрето!Весной придется брата провожать, —Когда-то вновь увидишься и где-то?Пришла зима, и с ней катанья, чтенья,А Русов стал щедрей на поученья.24Бывало, вешних золотых лучейНаташа втайне ждет и не дождется.«Да скоро ль этот снег сойдет с полей?Когда у нас Святая-то придется?»Спешит окошко выставить скорей,Увидит свежий дерн – и улыбнется;Теперь, как взглянет за окно порою,Совсем к канве приникнет головою.25А все пришла тяжелая пора.В далекий путь уже собрался Саша.«Бог даст, опять увидимся, сестра!Судьба, быть может, улыбнется наша;А так я не поеду со двора…Ну, полно плакать, добрая Наташа!Я от тебя дождусь-таки улыбки,Смотри, как наши распустились липки».26И брат уехал. Сколько было слез,Когда четверка унесла коляску!Казалось, брат с собою все увез:Домашний мир, веселие и ласку.Ходить стал Русов, раздувая нос,Молчал с женой, слугам давал острасткуИ, чтоб, пожалуй, не покончить драмой,Пускал в Наташу злою эпиграммой.27Прогнать стараясь нестерпимый сплин,Хозяйничать Наташа стала тупоИ сто упреков слушать в день один:То Русов скажет, что нельзя есть супа,То он не Ротшильд, то не мещанин,То слишком расточительно, то скупо.«Да кто велел? – слуге он повторяет. —Кто?» – «Барыня-с». – И он при ней вздыхает.28А между тем все время шло да шло,И будущность отрады не сулила.И говорить и вспомнить тяжело,Что бедная жена переносила.И ни к чему страданье не вело:Наперекор уму она любила.Любовью можно все исправить в муже,А тут, что год, что новый день, то хуже.29Как разгадать? Что делать? Чем помочь?Но в этот год само пришло спасенье.Бог сжалился: послал Наташе дочь.Какой восторг! Какое утешенье!Мать от малютки не отходит прочьИ караулит каждое движенье,Шьет, крошечной любуется одеждойИ выхитрила дочь назвать Надеждой.30Спешит супруга чаем напоитьИ, как-нибудь расчеты дня уладя,Уйдет к себе малютку тормошитьИль сладко плачет, на ребенка глядя:«Скажи: ты будешь ли меня любить,Моя красотка, тихий ангел, Надя?Нет, не меня, – промолвит вдруг уныло, —Люби отца, как я его любила».31Хлопочет Русов больше с каждым днем,Прошенья пишет, счеты да заметки.В чужом именьи стал опекуном:Осталася вдова да малолетки.День целый ездит по полям верхомИли живет неделю у соседки.Соседка – друг Наташи, без сомненья,И в именины шлет к ней поздравленья.32В дому угрюм, в гостях умен и мил,По мненью всех был Русов муж прекрасный,Жалели только, что себя сгубилЖенитьбой он неровной и напрасной.Меж тем Наташа выбилась из силИ ревностью измучилась ужасной.Болезни быстро развились зачатки:Мигрень, тоска, истерики припадки.33Седеть стал Русов, хоть еще далекОт дряхлости. Пошло хозяйство худо.Он говорил, что все, что мог, извлек,Да помощи не видит ниоткуда.А Наденьке пошел седьмой годок,И девочка – без прибавленья – чудо.Ее сама Наташа учит в детскойПо азбуке французской и немецкой.34Шесть лет – еще велики ли года?Не много мать изведала отрады!К иному как привяжется беда,Так от нее не жди себе пощады.Стал Русов после долгого трудаКидать на дочь задумчивые взгляды.«Ты рада ль, Надя, что пришел папаша?»«Как дочь он любит!» – думает Наташа.35«Пора бы нам подумать и о ней.Я сам учить никак ее не стану,Ты все больна, а брать учителейХотя б желал, да мне не по карману.И не согласен я никак детейДоверить незнакомому болвану.Я лучше Надю – вот мое решенье —В казенное пристрою заведенье».36Ни слезы, ни мольбы не помогли.Весною дочь в карету посадилиИ по дороге к роще повезли.Глаза Наташи Надю проводили.Просилась мать до станции: нашли,Что будет вредно ей, и не пустили.Наташа долго на крыльце стояла,Потом пошла, шатаясь, и упала.37Прошло еще лет восемь. Стар и хилСтал в это время Русов очевидно,А хлопотать по-прежнему любил,И за обедом кушал он завидно.Но по хозяйству с костылем ходил,Хоть говорил шутя, что это стыдно.Быть может, и дворовые стыдились,Что, барина завидя, сторонились.38Наташа стала до того слаба,Что целый день почти уже лежала.Довольно длилась трудная борьба,Довольно мук бедняжка испытала.Теперь во всем покорная раба,Наташа мужу и не возражала.Он к ней войдет, присядет у постели —И дома не бывает три недели.39Был летний вечер и такая тишь,Что, распахнув окно, Наташа села.Над цветником носился черный стриж,И поздняя пчела вкруг ветки пела.«Как хорошо! О Господи! услышьМои мольбы: я только бы хотелаУвидеть Надю и проститься с нею.Другого счастья и просить не смею».40Задумалась Наташа под окном;За рощею румяный день уходит.Верхушки лип в сияньи золотом,И Русова с любимцев глаз не сводит.Но вот садовник прямо с топоромИ лестницей к одной из них подходит.«Что это ты, Степан?» – «Да уезжали,Так эту вот срубить мне приказали».41«Кто приказал?» – «Известно, барин сам, —Ответил ей Степан, не скрыв улыбки, —А потрафлять должны мы господам».– «Да быть не может! Нет ли тут ошибки?»– «Помилуйте-с! Докладываю вам,Изволили сказать: „У этой липкиТы от земли сруби на два аршина“.Ослушаться нельзя нам господина».42Под сук подставив лестницу в упор,Полез Степан и плюнул в горсть сначала.Стал мерно в ствол, звеня, стучать топор,И стройная верхушка задрожала.Ушла Наташа прочь, потупя взор,И как упала липка, не слыхала.Поутру рядом с липою густоюСтоял обрубок, залитый смолою.43И Русова немало удивилТакой исход приказа господина.Степана он позвал и разбранил:«Ведь я тебе, безмозглая осина,Довольно ясно, кажется, твердил,Чтоб снизу сучья снять на два аршина!Но дерево ведь дело наживное:Одно пропало – посажу другое».44И точно, первой раннею весной,Чтоб не смущаться глупою ошибкой,На дрогах он велел со всем, с землей,Привезть какой-то ствол с макушкой гибкой,А вслед за тем, увидевшись с женой,Сказал: «Теперь опять ты будешь с липкой».– «Благодарю. Но вот моя примета:Ты – липка та, здоровая, я – эта…»45И не могли больную убедитьНичем, что это предрассудок странный.За жизнью липки молодой следитьОна в тревоге стала постоянной.Хотелось ли самой, бедняжке, жить,Иль с дочерью увидеться желанной, —Но каждый раз, когда на липку взглянет,Ей кажется, что с ней она увянет.46Иные странно действуют слова:Услышим их – и сердце вдруг сожмется.Еще хирела липка года два;Придет весна – и почка вся нальется,А там и лист, но так, едва-едваНа солнышке и сбоку развернется…Еще весны отрадная улыбка, —Но в этот раз не распустилась липка.47А в сером доме, в зале, под парчой,Закрыв глаза, в гробу спала Наташа,И Русов сам, с поникшей головой,Твердил, что воля божья, а не наша.Он говорил, что в жизни ни однойЕще усопшей не запомнит краше.Казалось, точно, что она простилаВсем в мире, всем, – и, кроткая, почила.48В ограде церкви, с северных дверей,Там, где к земле склонилась грустно ива,Лежит плита и золотом на ней —«Покойся, друг» – написано красиво.Холм ниже всех ввалился, и дружнейРастет на нем засевшая крапива.Когда, крестясь, народ валит к кладбищу,Никто нейдет к Наташину жилищу.49А серый дом, угрюмый и пустой,Стоит давно с безмолвием гробницы.Он только оживляется весной,Когда в него таскают гнезда птицы.Балкон скривился, тонкою травойЗаметно прорастают половицы.Ступени шатки, и перила зыбки,И нет ни новой, нет ни старой липки.1856