Я пришел к тебе с приветом…
полная версия
Аннотация
Читать онлайн
- -
- 100%
- +
Сон
Némésis. Muette encore! Elle n’est pas
des nôtres: elle appartient aux autres
puissances.
Byron. «Manfred»[8]1Мне не спалось. Томителен и жгучБыл темный воздух, словно в устьях печки.Но все я думал: сколько хочешь мучьБессонница, а не зажгу я свечки.Из ставень в стену падал лунный луч,В резные прорываяся сердечкиИ шевелясь, как будто ожилоНа люстре всё трехгранное стекло,2Вся зала. В зале мне пришлось с походуСпать в качестве служащего лица.Любя в домашних комнатах свободу,Хозяин в них не допускал жильцаИ, указав мне залу по отводу,Просил ходить с парадного крыльца.Я очень рад был этой благодатиИ поместился на складной кровати.3Не много в Дерпте есть таких домов,Где веет жизнью средневековою,Как наш. И я, признаться был готовСвоею даже хвастаться судьбою.Не выношу я низких потолков,А тут как купол своды надо мною,Кольчуги, шлемы, ветхие портретыИ всякие отжившие предметы.4Но ко всему привыкнешь. Я привыкК немного строгой сумрачной картине.Хозяин мой, уживчивый старик,Жил вдалеке, на новой половине.Все в доме было тихо. Мой денщикВ передней спал, забыв о господине.Я был один. Мне было душно, жарко,И стекла люстры разгорались ярко.5Пора была глухая. Все леглиДавно на отдых. Улицы пустели.Два-три студента под окном прошлиИ «Gaudeamus igitur» пропели,Потом опять все замерло вдали,Один лишь я томился на постели.Недвижный взор мой, словно очарован,К блестящим стеклам люстры был прикован.6На ратуше в одиннадцатый разДрогну́ла медь уклончиво и туго.Ночь стала так тиха, что каждый часЗвучал как голос нового испуга.Гляжу на люстру. Свет ее не гас,А ярче стал средь радужного круга.Круг этот рос в глазах моих – и залаВся пламенем лазурным засияла.7О ужас! В блеске трепетных лучейВсё желтые скелеты шевелятся,Без глаз, без щек, без носа, без ушей,И скалят зубы, и ко мне толпятся.«Прочь, прочь! Не нужно мне таких гостей!Ни шагу ближе! Буду защищаться…Я вот как вас!» Ударом полновеснымПо призракам махнул я бестелесным.8Но вот иные лица. Что за взгляд!В нем жизни блеск и неподвижность смерти.Арапы, трубочисты – и нарядКакой-то пестрый, дикий. Что за черти?«У нас сегодня праздник, маскарад, —Сказал один преловкий, – но, поверьте,Мы вежливы, хотя и беспокоим.Не спится вам, так мы здесь бал устроим.9Эй! живо там, проклятые! ПозватьСюда оркестр, да вынесть фортепьяны.Светло и так достаточно». Я глядьВдоль стен под своды: пальмы да бананы!..И виноград под ними наклонятьСтал злак ветвей. По всем углам фонтаны;В них радуга и пляшет и смеется.Таких балов вам видеть не придется.10Но я подумал: «Если не умруДо завтрашнего дня, что может статься,То выкину им штуку поутру:Пусть будут немцы надо мной смеяться,Пусть их смеются, но не по нутруМне с господами этими встречаться,И этот бал мне вовсе не потребен, —Пусть батюшка здесь отпоет молебен».11Как завопили все: «За что же гнатьВы нас хотите? Без того мы нищи!Наш бедный клуб! Ужели притеснятьНас станете вы в нашем же жилище?»– «Дом разве ваш?» – «Да, ночью.Днем мы спатьУходим на старинное кладбище.Приказывайте, – все, что вам угодно,Мы в точности исполним благородно.12Хотите славы? – слава затрубитПро Лосева поручика повсюду.Здоровья? – врач наш так вас закалит,Что плюйте и на зной и на простуду.Богатства? – вечно кошелек набитВаш будет. Денег натаскаем груду.Неси сундук!» Раскрыли – ярче солнца!Всё золотые, весом в три червонца.13«Что, мало, что ли? Эти ворохаМы просим вас считать ничтожной платой».Смотрю – кой черт? Да что за чепуха?А, впрочем, что ж? Они народ богатый.Взяло раздумье. Долго ль до греха!Ведь соблазнят. Уж род такой проклятый.Брать иль не брать? Возьму, – чего я трушу?Ведь не контракт, не продаю им душу.14Так, стало быть, все это забирать!Но от кого я вдруг разбогатею?О, что б сказала ты, кого назватьПри этих грешных помыслах не смею?Ты, дней моих минувших благодать,Тень, пред которой я благоговею,Хотя бы ты мой разум озарила!Но ты давно, безгрешная, почила.15«Вам нужно посоветоваться? что ж,И это можно. Мы на всё артисты.Нам к ней нельзя, наш брат туда не вхож;Там страшно, – ведь и мы не атеисты;Зато живых мы ставим не во грош.Вы, например, кажись, не больно чисты.Мы вам покажем то, что видим сами,Хоть с ужасом, духовными очами».16«Вон, вон отсюда!» – крикнул старший. ВдругИсчезли все, юркнув в одно мгновенье,И до меня донесся светлый звук,Как утреннего жаворонка пенье,Да шорох шелка. Ты ли это, друг?Постой, прости невольное смущенье!Все это сон, какой-то бред напрасный.Так, так, я сплю и вижу сон прекрасный!17О нет, не сон и не обман пустой!Ты воскресила сердца злую муку.Как ты бледна, как лик печален твой!И мне она, подняв тихонько руку,«Утишь порыв души твоей больной», —Сказала кротко. Сладостному звукуЕе речей внимая с умиленьем,Пред светлым весь я трепетал виденьем.18«Мой путь окончен. Ты еще живешь,Еще любви в груди твоей так много,Но если смело, честно ты пойдешь,Еще светла перед тобой дорога.Тоской о прошлом только ты убьешьТе силы, что даны тебе от Бога.Бесплотный дух, к земному не ревнуя,Не для себя уже тебя люблю я.19Ты помнишь ли на юге тень ветвейИ свет пруда, подобный блеску стали,Беседку, стол, скамью в конце аллей?..Цветущих лип вершины трепетали,Ты мне читал „Онегина“. СмелейДышала грудь твоя, глаза блистали.Полудитя, сестра моя влетела,Как бабочка, и рядом с нами села.20„А счастье было, – говорил поэт, —Возможно так и близко“. Ты ответилЕму едва заметным вздохом. Нет!Нет, никогда твой взор так не был светел.И по щеке у Вари свежий следСлезы прошел. Но ты – ты не заметил…Да! счастья было в этот миг так много,Что страшно больше и просить у Бога.21С какой тоской боролась жизнь мояСо дня разлуки – от тебя не скрою.Перед кончиной лишь узнала я,Как нежно ты любим моей сестрою.В безвестной грусти слезы затая,Она томится робкою душою.Но час настал. Ее ты скоро встретишь —И в этот раз, поверь, уже заметишь.22А этого, – и нежный звук речей,Я слышу, перешел в оттенок строгий, —Хоть собственную душу пожалейИ грешного сокровища не трогай,Уйди от них – и не забудь: смелейСтупай вперед открытою дорогой.Прощай, прощай!» – И вкруг моей постелиОпять толпой запрыгали, запели.23Проворно каждый подбежит и мнеТрескучих звезд в лицо пригоршню бросит.Как мелкий иней светятся оне,Колеблются – и ветер их разносит.Но бросят горсть – и я опять в огне,И нет конца, никто их не упросит.Шумят, хохочут, едкой злобы полны,И зашатались сами, словно волны.24Вот приутихли. Но во мглу понесЧелнок меня, и стала мучить качка.И вижу я: с любовью лижет носМне белая какая-то собачка.Уж тут не помню. Утро занялось,И говорят, что у меня горячкаБыла дней шесть. Оправившись помалу,Я съехал – и чертям оставил залу.<1856>
Сабина
Над миром царствовал Нерон,И шумный двор его шептался,Когда в раздумье мрачном онВ своем дворце уединялся.Там сочинял ли он стихиИль новых ужасов затеи —Но мерно слышались шагиЕго вдоль узкой галереи.Как перед бурей, затихалВ подобный час дворец просторный,И каждый молча ожидалСудьбы, склоняя взор покорный.Шумел лишь Рим. – В пяти шагахГражда́не в праздничной одежде,Позабывая вещий страх,Кричат пронзительней, чем прежде.Все льстит их взорам и ушам,Все пища для страстей мгновенных:Там торжество и новый храм,Здесь суд царей порабощенных.Народ шумит. Давно привыкОн к торжеству своей гордыни,Он всем народам шлет владыкИ в Рим увозит их святыни.Как прежде, пленные цариВлачат по форуму оковы,И рядом стали алтариИ Озири́са и Еговы.Минутным жаром увлеченВсегда кипучий дух народа:Сегодня бог ему Нерон,А завтра бог ему свобода.Он так же рвался и кричалИль так же отступал, немея,Когда у статуи ПомпеяБрут окровавил свой кинжал.1Давно собрали виноград,Серей туман на Апеннинах,И в Рим, пестрея на долинах,Тибура жители спешат.Лишь юный Мунд не едет в Рим,Его столица не пленяет,И он на все друзьям своимОдним молчаньем отвечает.Как быстро лето перед нимКрылатые промчали Оры,Каким сияньем голубымВсе время покрывались горы,Как сельский быт он полюбил,Забыв о купленном веселье,И в этом замкнутом ущельеЭлизий полный находил!По целым он сидел ночам,Кидая взоры за ограду,Пока заря свою лампадуВзнесет к тибурским высота́мИ, как алтарь любви живой,За дымом скроется долина.Быть может, снова в садик свойПройдет надменная Сабина.Не подымая глаз своих,Пройдет в величии суровом,Но он любви крылатым словомЕе смутит хотя на миг,Иль без свидетелей опятьЕе принудит он ответить,Чтоб только взор блестящий встретитьИли насмешку услыхать.Он знал давно, что ничемуНе внемлет строгая Сабина,Что равнодушие к немуХранит супруга Сатурнина..Недавно прибыл СатурнинИз знойной Сирии с женою.Там долго, полный властелин,Богатой правил он страною.Сабина, властью красотыИ саном мужниным хранима,Смотреть привыкла с высотыНа юных ветреников Рима.Коней, гетер, ночных пировОна в душе им не прощалаИ втайне на одних боговПорывы сердца обращала.Как чист молитвы фимиам!Как гасит он огонь преступный!Сабина покидала храм,Подобна Гере недоступной.Когда же Мунд, пробравшись в сад,Ее смущал любви приветом,Живой упрек и гордый взглядБывали дерзкому ответом.Но в Мунде блеск ее очейЛишь распалял любви желанья:Он тосковал, не спал ночейИ жаждал нового свиданья.Сегодня Мунд стоит один,Глядя в раздумье на долину;Вчера уехал СатурнинИ в Рим увез свою Сабину.«Что делать? – часто Мунд твердит. —Бесплодно дни промчались лета!»– «Что делать?» – эхо говоритСто раз – и не дает ответа.А там, врываясь в недра скал,Как бы живой упрек бессилью,Кипучий Анио ропталИ рассыпался тонкой пылью,Да, разгоняя горный дым,Как и вчера, перед разлукой,И ныне Феб золотолукойТри кинул радуги над ним.2Сабина в Риме. Но и тамЖивет по-прежнему Сабина:В дому лелеет СатурнинаИ в храмах жертвует богам.Молиться чуждым, как своим,Обучена чужой страною,Она и в Риме жертвы имНесет с покорною душою.И в деле веры и добра,Послушна сладостным влеченьям,Она проводит вечера,Жрецов внимая поученьям.Но чаще всех с недавних порК ней жрец Анубиса приходит,Заводит жаркий разговорИ зорких глаз с нее не сводит.Награду темную сулитИ сердца слушает тревогу,Влечет к таинственному богу —И наконец ей говорит:«Недаром ты у алтарейС мольбами жертвы приносила,Сабина, верой ты своейИ жизнью небу угодила!Твои молитвы сочтены;Но никогда непосвященныйНе приподымет пелены,На лик Изиды опуще́нной.Мужайся: шаг еще, и тыВойдешь в блаженные чертоги,Где блеском вечной красотыСияют праведные боги.Тебя я в тайну посвящу, —Но, вечной истины ревнитель,Я сам, Анубиса служитель,О ней поведать трепещу.Богам от юности служилЯ и молился ежечасно,Но никогда так громогласноСо мною бог не говорил.Вчера стою у алтаря —И вдруг оракул мне вещает,Что, страстью пламенной горя,Тебя Анубис избирает.Всю ночь очей я не смыкал,Молясь в смятении великом,И полог брачный разостлалПеред Анубисовым ликом.А ныне сам почтить готовТебя коленопреклоненьем:Внимать велению боговНам подобает со смиреньем.Сегодня с вечера лунаНе озирает стогнов Рима.Ты, как богиня убрана,Ко храму приходи незрима.Служанок бойся пробудить,Пусть дремлет муж твой утомленный,Чтобы не мог непосвященныйТебя и взором осквернить.Тебя я на ступенях жду;Иди, давай мне руку смело…Придешь ли, новая Семела,Во храм Анубиса?» – «Приду».3Давно звезда́ми ночь блестит,Смолкает шумная столица,Порой лишь громко колесницаВеселых юношей промчит.Одна под сению ночнойСабина бережно ступает,За нею сладкою струейСирийский нард благоухает.Как долго прождала она,Чтоб сон нисшел на Сатурнина!Пора! сейчас блеснет лунаНад темной грудой Эсквилина!Нет, этой позднею поройНикто не мог ее заметить, —Лишь только б оргии ночнойДа ярких факелов не встретить!Какой-то дух ее несетНеотразимо и упрямоВсе дальше. – Вот она у храма, —И жрец ей руку подает.«Молчи, мне все поведал бог:Ты опоздала поневоле.Вступи одна через порог,Анубис ждет – не медли боле».Как мавзолей, безмолвен храм,Лишь ходит облаком куренье,И ног ее прикосновеньеЗвучит по мраморным плита́м.Кумиров глаз не различает.Повсюду мрак. Едва-едваНебес полночных синеваСредину храма озаряет.О, ночь блаженства и тревог!Сомненьем слабым дух мятется:Какое тело примет бог,В какой он образ облечется?Но вот луна лучом своимПосеребрила изваянья,Сильней заволновался дымИ облака благоуханья.Шаги! так точно! – различилИх слух Сабины беспокойный, —И кто-то трепетный и стройныйЕе в объятья заключил.Благоуханьем окружен,Незримый, сердцу он дороже.О, что за чудный, страстный сон —И храм, и дым, и это ложе!Как будто нет уже земли, —Она исчезла, закрываясь,И, в лунном свете развиваясь,Их в небе тучи понесли.Сильнее свет дрожит в очах,Сильнее аромат разлился,И лик Анубиса в лучахУлыбкой Мунда озарился.______Угрюм, безмолвен Сатурнин,Он промолчал перед законом;Но не поведал ли одинОн грустной тайны пред Нероном?Старик, испытанный в боях,Как мальчик, не был малодушен,Но храм Анубиса во прахПо воле цезаря разрушен.Толпа ругалась над жрецом,Он брошен львам на растерзанье,И долго, долго Мунд потомВдали влачил свое изгнанье.<1858>
Студент
Посвящается С. П. Х – о
1Гляжу на вас я, умница моя,Как на своем болезненном вы ложеОткинулись, раздумие тая,А против вас, со сказочником схоже,И бормочу и вспоминаю яО временах, как был я молод тоже,Когда не так казалась жизнь пуста, —И просятся октавы на уста.2Я был студентом. Жили мы вдвоемС товарищем московским в антресолеРодителей его. Их старый домСтоял близ сада, на Девичьем поле.Нас старики любили и во всемПредоставляли жить по нашей воле —Лишь наверху; когда ж сходили вниз,Быть скромными – таков наш был девиз.3Нельзя сказать, чтоб тяжкие грехиНас удручали. Он долбил тетрадкиДа Гегеля читал; а я стихиКропал; стихи не выходили гладки.Но, боже мой, как много чепухиБолтали мы; как нам казались сладкиПоэты, нас затронувшие, все:И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе.4И был ли я рассеян от природы,Или застенчив, не могу сказать,Но к женщинам не льнул я в эти годы,Его ж и Гегель сам не мог унять;Чуть женщины лишь не совсем уроды, —Глядишь, влюблен, уже влюблен опять.На лекции идем – бранюсь я вволю,А он вприпрыжку по пустому полю.5По праздникам езжали к старикамРазличные почтительные лицаИз сослуживцев старых и их дам,Бывала также томная девицаИз институтских – по ее словам,Был Ламартин всех ярче, как денница, —Две девочки – и ту, что побледней,Звала хозяйка крестницей своей.6Свершали годы свой обычный круг,Гамле́т-Мочалов сотрясал нас бурно,На фортепьянах игрывал мой друг,Певала Лиза – и подчас недурно —И уходила под вечер. – Но вдругСудьбы встряхнулась роковая урна.«Вы слышали? А я от них самих.Ведь к Лизаньке присватался жених!7Не говорят худого про него.С имением, хоть небольшого чину;У генерала служит своего,Ведет себя как должно дворянину:Ни гадких карт, ни прочего чего.Серебряную подарю корзинуЯ ей свою большую. – Что ж мне дать?Я крестная, а не родная мать».8Жених! жених! Коляска под крыльцом.Отец и дочка входят с офицером. —Не вышел ростом, не красив лицом,Но мог бы быть товарищам примером:Весь раздушон, хохол торчит вихром,Торчат усы изысканным манером,И воротник как жар, и белый кант,И сахара белее аксельбант.9«Вот, Лизанька, бог дал и женишка!А вы ее, мой милый, берегите:Ребенок ведь! Немножечко дика,Неопытна, – на нас уж не взыщите».А мне ее отец: «Вы старикаУтешьте, вы и ей не откажите:Мы с Лизою решились вас проситьС крестовым братом шаферами быть.10Ты, Лизанька, уж попроси сама,Вы, кажется, друг другу не чужие,Старинной дружбой связаны дома,А с крестным братом даже и родные».– «Я вас прошу». – «Ах, боже, дела тьма.Пора и дальше, люди молодые,И к тетушке мне нужно вас завесть. —Так по рукам?» – «Благодарю за честь».11Горит огнями весь иконостасХрустальное блестит паникадило,И дьякона за хором слышен бас…Она стоит и веки опустила,Но так бледна, что поражает глаз;Испугана ль она, иль загрустила?Мы стали цепью все, чтобы народНа наших дам не налезал вперед.12«Где ж мой платок? – старик воскликнул наш. —Дай мне хоть свой; отдам тебе на бале.Что возишься! Да скоро ли подашь?Ну, дайте вы, хоть вы бы отыскали».– «Да не найду». – «Вот завели cache-cache!»– «И у меня! И у меня украли!»– «Обчистили? Народец-то каков!»Вся наша цепь без носовых платков.13Стою да мельком на нее взгляну.Знать, от свечей ей томно – от угара.И жалко-жалко мне ее одну,Но жалко тож индейского фуляра. —«А не такую бы ему жену, —Пожалуй, что она ему не пара».Вот повели их кругом наконец,И я топчусь, держа над ней венец.14Все кончено. Пустеет божий храм. —Подробностей уж не припомню дале,Но помню, что с товарищем я там,У них в дому, на свадебном их бале.Стою в гостиной полусветлой сам,А музыка гремит и танцы в зале.Не знаю, что сказать, а предо мнойДавнишняя подруга молодой.15«Пойдемте вальс! Вы не хотите? Нет?Но вы должны, – ведь я вознегодую…Вы сердитесь за давешний ответ?»– «Я не сержусь; я просто не танцую».– «Ну, дайте ж руку! ссориться не след.Та к сердцу ближе. Руку ту – другую».И без перчатки стала хлопотать,Чтобы с моей руки перчатку снять.16Но тут товарищ мой влетает в дверь:«Вот где они! Куда запропастились!Вас кавалер, как разъяренный зверь,Повсюду ищет. – Вы б поторопились.Да ты-то что? Не кисни хоть теперь,Ступай за мной; там словно взбеленились».– «Нет, уж уволь. Тебе оно под стать,Ты по полю давно привык плясать».17Вот грянула мазурка. – Я гляжу,Как королева средневекова́я,Вся в бархате, туда, где я сижу,Сама идет поспешно молодаяИ говорит: «Пойдемте, я прошуВас на мазурку». Голову склоняя,Я подал руку. Входим, – стульев шум,И музыка гремит свое рум-рум.18«Вы, кажется, не в духе?» – «Я? Ничуть,Напротив, я повеселиться радаВ последний раз. – И молодая грудьДохнула жарко. – Мне движенья надо:Без устали помчимся! отдохнутьУспею после, там, в гортани ада».– «Да что вы говорите?» – «Верьте мне,Я не в бреду, и я в своем уме.19А хоть в бреду, безгрешен этот бред!Несчастию не я теперь виною,И говорить о нем уже не след, —Умру и тайны этой не открою.Тут маменька виновница всех бед:Распорядиться ей хотелось мною.Я поддалась, всю жизнь свою сгубя. —Я влюблена давно!» – «В кого?» – «В тебя!»20И мы неслись под пламенные звуки,И – боже мой – как дивно хорошаОна была! и крепко наши рукиСжимались, – и навстречу к ней душаМоя неслась в томленьи новой муки.«И я тебя люблю! – едва дыша,Я повторял. – Что нам людская злоба!Взгляни в глаза мне; твой, – я твой до гроба!»21Что было дальше, трудно говоритьИ совестно. Пришлось нам поневолеС товарищем усерднее ходитьВ дом, где бывали редко мы дотоле.Тот все вином старался угостить;Пьешь, и душа сжимается от боли,Да к всенощной спешишь, чтоб как-нибудьХоть издали разок еще взглянуть.22О сладкий, нам знакомый шорох платьяЛюбимой женщины, о, как ты мил!Где б мог ему подобие прибрать яИз радостей земных? Весь сердца пылК нему летит, раскинувши объятья,Я в нем расцвет какой-то находил.Но в двадцать лет – как несказанно дорогКрасноречивый, легкий этот шорох!23Любить всегда отрадно, но писать —Такая страсть у любящих к чему же?Ведь это прямо дело выдавать,И ничего не выдумаешь хуже.Казалось бы, ну как не помышлятьО брате, об отце или о муже?В затмении влюбленные умы —И ревностно писали тоже мы.24Я помню живо: в самый Новый годОна мне пишет: «Я одна скучаю.Муж едет в клуб; я выйду у ворот,Одетая крестьянкою, и к чаюПриду к тебе. Коль спросит ваш народ,Вели сказать, что из родного краюЗашла к тебе кормилицына дочь.Укутаюсь – и не заметят в ночь».25С товарищем переглянулись мы.Хотя не очень прытки были сами,Но видим ясно: этой кутерьмыИ бабушка не разведет бобами.Практические подлинно умы!Нашли исход: рядиться мужиками!Голубушка! Я звать ее не мог:Я не себя – ее я поберег.26А время шло. Кто любит так, не знает,Чего он ждет, чем мысль его кипит.Спросите вы у дома, что пылает:Чего он ждет? Не ждет он, а горит,И темный дым весь искрами мелькаетНад ним, а он весь пышет и стоит.Надолго ли огни и искры эти?Надолго ли? – Надолго ль все на свете?27Однажды мы сидели наверхуС товарищем, витая в думах нежных.Вдруг горничная. – Весь платок в снегу,Лицо у ней бледнее хлопьев снежных.«Да что ты?» – «Все пропало! Быть греху;Все письма отыскал он в нотах прежних,Да как пошел, – в столах, в шкапах, в трюмоИ в туфлях даже, глядь, – сидит письмо.28Под крик его и гам тут горьких слезИз девичьей я слышала немало.Не треснул ли ее проклятый пес!Он сам ушел. В испуге написалаВам тут она. – Не помню, как донесМеня Господь. Ответ я обещала.Прочтите же; а я пока пойдуИ за калиткой стану – подожду».29Читаю: «Все проведал этот зверь.С тобою он стреляться, верно, станет;И если ты убьешь его теперь —Тогда, тогда и счастие настанет.Я верую, ты тоже сердцем верь,Оно меня, я знаю, не обманет.Я убегу в деревню за тобой,И там твоею стану я женой.30А послезавтра в восемь приходиНа монастырь и стань там у забораИ на калитку с улицы гляди —Хоть на часок уйду из-под надзора, —Стой там в тени и терпеливо жди.Как восемь станет бить, приду я скоро.Недаром злые видела я сны!Но верь ты мне, мы будем спасены».31Без опыта, без денег и без сил,У чьей груди я мог искать спасенья?Серебряный я кубок свой схватил,Что подарила мать мне в день рожденья,И пенковую трубку, что хранилВ чехле, как редкость, полную значенья,Был и бинокль туда же приобщенИ с репетиром золотой Нортон.32Тебе в могилу тихую привет,Мой старый друг, я, старец, посылаю.Ты был у нас деканом много лет,К тебе, бывало, еду и читаюЯ грешные стихи, пускаясь в свет,И за полночь мы за стаканом чаюСидим, вникаем в римского певца…Тебя любил и чтил я как отца!33Зачем всю дрянь к наставнику я вез?Но лишь вошел, он крикнул мне: «Что с вами?»Я объяснил как мог, повеся нос,И вдруг, как мальчик, залился слезами.Меня он обнял и почти донесДо кресла. Сам он с влажными глазамиИ с кроткой речью, полною любви,Стал унимать рыдания мои.34«Спасти ее!» – я только мог твердить.«Спасти-то нужно вас, – расстроить этуБезумную попытку. ЗаложитьНемедленно я прикажу карету…Инспектора вас в карцер посадитьЯ попрошу на месяц по секрету.Когда своей не жаль вам головы,То хоть ее-то не губите вы».35Давно стою, волнуясь, на часах,И смотрит ярко месяц с тверди синей,Спит монастырский двор в его лучах,С церковных крыш блестит колючий иней.Удастся ли ей вырваться-то? Ах!И олуха такого быть рабыней!На колокольне ровно восемь бьет;Вот заскрипел слегка снежок… Идет!36Откинула покров она с чела,И месяц светом лик ей обдал чистый.Уже моих колен ее полаКасается своей волной пушистой,И на плечо ко мне она легла,И разом круг объял меня душистый:И молодость, и дрожь, и красота,И в поцелуе замерли уста.37И я ворвался в этот мир цветов,Волшебный мир живых благоуханий,Горячих слез и уст, речей без слов,Мир счастия и пылких упований,Где как во сне таинственный покровОт нас скрывает всю юдоль терзаний.Нельзя душой и блекнуть и цвести, —Я в этот миг не мог сказать «прости».38А вам не жаль? Чего? – спросить бы надо:Что был я глуп, или что стал умней?Какая же за это мне награда?Бывало, точно, и не спишь ночей,Но сладок был и самый кубок яда;Зато теперь чем дальше, тем горчей:Все те же рельсы и машина та же,И мчит тебя, как чемодан в багаже.39Дня через два хозяйка за столомВдруг говорит: «А наши молодыеУехали – и старики вдвоемОстались. Он сказал, что там большиеВ деревне хлопоты у них. КругомПадеж скота, и есть дела другие.А вы чем сыты, молодой народ,Что капельки вы не берете в рот?»40Затем, – затем настал конец. А выПростите, если сказка надоела.Я скоро сам уехал из Москвы,И мне писали: Лиза овдовела.Поздней искал я милостей вдовы,Но свидеться она не захотела.Болтали – там… какой-то генерал…А может быть, кто говорил – соврал.<1884>
Примечания
1
Второе я (лат.).
2
Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом. Шопенгауэр (нем.).
3
Ноктюрн (ит.).
4
Призыв к любимой (нем.).
5
И я был рожден в Аркадии. Шиллер (нем.).
6
Привет тебе, Мария (лат.).
7
Вроде фантазии (ит.).
8
Немезида. По-прежнему молчит. Она не нам принадлежит: другим силам. Байрон «Манфред».