Тёмная трапеза

I. АЙШЕР

Это ужасающе прекрасная история об одержимости, о любви, переродившейся в голод, и о моем желании вкусить мягкой женской плоти.

Твоей плоти.

II. АЙШЕР

Мои желания далеки от дозволенного.

Меня одолевают болезненно навязчивые мысли, в которых я лежу рядом с тобой и трогаю твои волосы. И чем дольше я о них думаю, тем сильнее меня тянет к тебе.

Я люблю смотреть на твои волосы. Их цвет напоминает мне огонь. Может, поэтому ты так привлекла меня, едва я увидел тебя там, перед домом напротив, выходящую из машины? Твои рыжие волосы напоминают символ жизни и страсти, которых так мне не хватает. Совершенна и твоя кожа: светлая, почти белая, как у куклы из фарфора. Я тысячу раз видел, как ты переодеваешься в своей комнате на втором этаже. Снимаешь сперва блузку, затем бюстгальтер, открывая вид на свою округлую мягкую грудь.

Я не знаю твоего имени, потому что еще ни разу не заговаривал с тобой, хотя ты живешь в доме напротив уже целый месяц. Помню, как ты впервые поселилась там. Приехала со своим отцом. Кажется, это был отец. Не знаю. Я ничего не слышал. Только видел, как он перетаскивал коробки в дом, а затем вы вместе исчезли за его стенами.

Ох, как бы я хотел оказаться в этом коконе и коснуться тебя.

Я все пытаюсь осмелиться заговорить с тобой, но все тщетно. Такое ощущение, что ты вызываешь у меня приступы паники, едва я подумаю о том, чтобы выйти из этой чертовой комнаты и сказать тебе хоть пару слов. Сгодится и простое «Привет», если бы я не был таким трусом.

Мои родители не знают о моем увлечении. Ведь это ненормально. Что я тоже ненормальный, раз закапываю себя в эту яму без конца.

В окне снова виднеется твоя кожа, и я сглатываю. Некрасиво пялиться в чужие окна и подглядывать за девушками, но твое мягкое тело не может не притягивать взгляда. Ты такая роскошная и утонченная. Кукольная девочка. Сейчас ты как раз снимаешь свои розовые трусики, кажется, собираясь в душ, и я отворачиваюсь, потому что во рту от такого зрелища быстро собирается слюна, а в горле все пересыхает, и мне начинает казаться, что я задыхаюсь.

До этого мгновения я не знал, что такое любовь. Не понимал значения этого слова, пока в моей жизни не появилась ты. Ты стала центром моей вселенной, бесстыдно притягивая меня к окну: утром, днем и вечером. Каждый день. Я бы мог провести куда больше времени за наблюдением за тобой, если бы не дела.

Так вот, я никогда не знал, что такое любовь. Но теперь знаю. Потому что это желание невозможно игнорировать.

Я так хочу тебя. Хочу прожевать и почувствовать твою плоть на языке. И сделать тебя частью себя.

Мне кажется, ты очень вкусная.

Когда ты задергиваешь шторы, я расстраиваюсь и сажусь на стул. Он уже продавил заметную вмятину в деревянном полу. Сколько часов я провел здесь, прикованный к этому манящему окну? Сотни? Тысячи? Время потеряло всякий смысл, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, отмеряемую движениями твоих занавесок.

Вкус.

Он постоянно присутствует во рту. Фантомный, призрачный, но такой реальный вкус твоей кожи, что мне становится даже не по себе. Я представляю, как провожу языком по твоему плечу, как мои зубы впиваются в нежную плоть… Этот образ жжет меня изнутри, как капля кислоты. Он сладок и отвратителен одновременно. И возбуждает.

Я встаю и подхожу к зеркалу. Глаза за стеклами моих очков лихорадочно блестят, скулы заострились, губы стянуты в тонкую жесткую линию. Одержимость тобой вытянула из меня жизнь, я чуть исхудал, заметно побледнел и стал больше похож на призрака, чем на человека.

Где тот я, который жил до тебя? Кем я был и кем стал?

В окне напротив гаснет свет. Ты ложишься спать. А я продолжаю бодрствовать. Мой голод не знает сна. Как бы я хотел сейчас оказаться рядом с тобой, лечь в твою постель, прижать тебя к себе и слушать твое спокойное дыхание. Я бы касался тебя везде.

Но я не могу. Между нами – пропасть. Пропасть из стекла, кирпича и моей собственной одержимости. Она питает меня и одновременно разъедает изнутри.

Сжимаю кулаки до хруста в костяшках. Это бесит. Эта беспомощность, эта неспособность переступить черту, которая отделяет меня от тебя, от твоей плоти и от твоей крови. Я смотрю на свое отражение и каждый раз вижу хищника. В его глазах виднеется блеск настоящего безумия, и я знаю, что этот блеск – отражение моего голода, который с каждым днем становится все сильнее. Однажды он возьмет верх. Я чувствую это. И тогда…

Тогда я перестану быть просто наблюдателем.

Стекло разобьется. Кирпичи рассыплются прахом. Одержимость станет действием.

Я больше не буду смотреть. Буду трогать. Мои пальцы ощутят тепло твоей кожи, нос вдохнет ее аромат.

Больше не буду представлять. Я буду знать, каков вкус твоей плоти. Этот фантомный вкус, преследующий меня день и ночь, наконец-то станет реальностью.

И эта мысль – одновременно ужасающая и упоительная, – пульсирует в моих висках, заглушая все остальные.

* * *

– Эйши! – со стороны окна раздается звонкий, почти писклявый голос.

Только моя мать могла сократить имя Айшер как Эйши. Словно на японский лад. Наверное, потому что она японка, и так пытается цепляться за свою культуру.

Мне нравится эта краткость. Полное имя – Айшер Хейл – означает родительское неодобрение и жестокий приказ. Оно напоминает о самом страшном, что было в моей жизни. А вот «Айшер» и «Эйши» – это просто парень без лишнего груза ожиданий и последствий. Просто звук и существование.

Я сижу в своей комнате, когда слышу из открытого окна, как машина мамы припарковалась перед домом. Встаю, чтобы выглянуть наружу. Внимание ненароком переключается на дом напротив. Он небольшой: всего два этажа с низкими потолками.

Я с замиранием сердца гляжу на твое окно. Оно приоткрыто, шторы слабо покачиваются на слабом ветерке. Но самой тебя не видно.

Меня одолевает полнейшее разочарование.

– Эйши, будь добр, спустись и помоги мне занести продукты в дом! – повторяется голос.

Еле отлепив взгляд от дома напротив, я закрываю окно, задергиваю шторы, затем выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. Мама еле вытаскивает из машины кучу пакетов, устало вздыхает и потирает лоб. Я выхватываю пару пакетов с ее рук.

– Спасибо, милый! Отнеси на кухню.

Кивнув, я ныряю в дом.

Она купила фрукты, овощи и немного… Мой взгляд задерживается на мясе, показывающемся из прозрачного пакета. Глубокий, насыщенный красный цвет, пронизанный белыми прожилками жира. В голове вспыхивают образы – волокна, распадающиеся под давлением зубов, тепло, разливающееся по языку, металлический привкус… Я сглатываю, чувствуя, как учащается пульс.

Это просто мясо. Просто кусок мертвого животного. Но в моем восприятии оно приобретает совершенно иное значение. Меня прошибает холодный пот. Я сжимаю пакет так сильно, что костяшки пальцев белеют.

– Что приготовить на ужин? – спрашивает мама, входя на кухню. – Мы могли бы поужинать сегодня вместе. Мы так давно тебя не видели, Эйши.

С усилием отрываю взгляд от красного пятна в пакете. Пожимаю плечами.

Я не хочу с ними ужинать.

– Картофельную запеканку? – предлагает она, доставая из бумажного пакета головку сыра.

Несмотря на свои японские корни, мама редко готовит национальные блюда. В прошлом месяце мы ходили в японский ресторан, ели суши, но дома у нее в основном всегда привычная американская кухня. Она просто подстраивается под отца, который терпеть не может азиатскую еду.

– Запеканка так запеканка, – решает мама, и ее узкие черные глаза превращаются в две сияющие щелочки.

Мои глаза совсем не как у нее. В моих намешано всего – и зеленого, и голубоватого, и даже иногда проскальзывает что-то серое, как будто море меняет цвет под переменчивым небом. А волосы – черные, в целом прямые, но вьются у кончиков, как будто еще не решили, куда им расти. Мой рост намного выше роста среднестатистического японца, и вообще я не очень похож на японца. Да, у меня есть легкая раскосость глаз, намекающая на азиатские корни, но она всегда была не слишком-то и заметна. Скорее, я выгляжу именно так, как и должен – как смесь двух кровей.

Иногда мама шутит, что я весь в отца. Это для меня оскорбление.

Я киваю, и мама отворачивается, чтобы пойти к раковине и помыть руки с дороги. Я пользуюсь случаем, чтобы уйти обратно в комнату.

Завтра ночью меня снова ждет смена в «Тако Бэлл», поэтому я имею право насладиться последними часами своего выходного дня. Войдя в комнату, закрываю дверь и наслаждаюсь тишиной, которая здесь царит.

И внимание снова непроизвольно летит в сторону окна, в котором тебя пока нет.

Я знаю, что ты покидаешь дом ровно в восемь тридцать пять утра. Ты очень пунктуальная. Всегда в мешковатом свитере и широких джинсах, как будто пытаешься скрыть под ними свое тело. Всегда с собранными в тугой хвост волосами. Всегда с сумкой из коричневой кожи с несколькими значками с изображением популярных музыкантов.

Я часами наблюдаю за тем, как, вернувшись домой, ты выполняешь какие-то поручения, сидя за своим рабочим столом. Часто ты делаешь это в одних пижамных шортах и топике, потому что тебе жарко. Я блаженствую от лицезрения этого. Изгибы твоего аппетитного тела заполняют меня необходимой уверенностью.

Ты должна быть моей. Я имею право тебя коснуться, какого не имеет никто другой. Я могу завладеть тобой, когда мне этого захочется.

Мне это нужно. И я сойду с ума, если не добьюсь этого.

Задернув шторы, чтобы пока не думать об этом, я сажусь за свой стол.

Сколько тебе лет? Может, ты моя ровесница? По одному взгляду на твое невинное лицо, я предположил, что ты совсем юна.

Мысли о твоем мясе пришли не сразу. Спустя только несколько дней. По мере того, как часто я начал видеть твою обнаженную кожу, тем больше начало возникать размышлений и представлений о том, как я провожу рукой по ней, а потом вонзаю зубы.

Мне интересно, какая ты на вкус.

Я твердо придерживаюсь мнения, что твое мясо на вкус как клубничное пирожное или медовые булочки. И мне так хочется попробовать, что каждый день мысли об этом все чаще и чаще начинают заполнять мою голову.

Я схожу с ума.

Наверняка, мясо каждого отдельного человека имеет свой вкус. У противных людей оно, должно быть, дурное, слишком твердое и пресное. У хороших – мягкое и нежное.

У меня мало мыслей о том, как я заговорю с тобой, но я полон решимости однажды сделать это. Чего бы мне это не стоило.

Хочу сделать тебя моей. Всецело.

Может быть, однажды ты мне покоришься.

* * *

– Я полагаю, у тебя были веские причины опоздать?

Мистер Уолтер глядит на меня свысока и плюется своим возмущением.

Я не говорю ни слова.

– Если подобное повторится, ты вылетишь отсюда к чертовой матери, Хейл, и я не шучу, твою мать!

Я ощущаю, как капля его слюны попадает на мою правую щеку, но продолжаю стоять, пока он не забудет о моем существовании. Хотя бы на пару часов.

У мистера Уолтера неприятная внешность, что говорит и о его неприятном нраве. У него морщинистое пожухлое лицо странного желтоватого оттенка, будто у него проблемы с печенью. Тонкие губы всегда влажные, потому что Уолтер любит облизываться, провожая взглядом молоденьких посетительниц в тонких маечках, через которые просвечиваются их соски. А глубоко посаженные глаза часто выдают его любовь к выпивке. От него сквозит неприятным гнилостным запахом, и я подозреваю, это из-за его желтых зубов или жирных волос.

В общем, мясо у мистера Уолтера явно такое же мерзкое, что и его внешность.

А вот у Бетси…

Когда Уолтер уходит, продолжая ругаться себе под нос, я поворачиваю голову в сторону крошечной блондинки в паре метров от меня – Бетси Стюарт. Ее упругий зад облегают узкие брюки униформы. Веду взглядом выше и прохожусь по большой груди. Слишком большой. Может быть, она сделала ее у пластического хирурга. Это отталкивает.

Бетси кладет на свой поднос два тако и немного картофеля, прежде чем вонзить в меня свой кошачий взгляд ярких голубых глаз.

– У тебя какие-то проблемы, Хейл? – произносит она, громко чавкая жвачкой.

Я сглатываю, глядя на ее обведенные яркой розовой помадой губы. Слишком тонкие. Отрицательно качаю головой, и Бетси проходит мимо, нарочно зацепив меня плечом, чтобы оттолкнуть в сторону. Я успеваю опереться руками на стол.

Пройдя спустя время к раздевалкам, я нацепляю на себя свою униформу и поправляю очки. Я подрабатываю поваром в «Тако Бэлл, ни с кем не говорю, никого не слушаю и почти никого не вижу. Коллеги считают меня странноватым, я об этом знаю, а потому никогда не приглашают на общие посиделки, которые они частенько устраивают после работы.

Меня это устраивает. Я ненавижу людей и их попытки быть вежливыми, умными, добрыми и дружелюбными.

Подойдя к рабочему столу, я достаю сковороду и включаю плиту. Рядом со мной стоит Джеймика и жарит лук. От нее всегда несет дешевыми духами. Она думает, что пахнет приятно. Должно быть, ее обонятельные рецепторы давно сдохли от такого большого количества духов, которые она на себя льет перед поездкой на работу. Удивительно, как еда, которую она готовит, не пропахла этими химическими ароматами.

У Джеймики черная кожа. И афрокосички. Она чуть выше Бетси, и формы у нее большие. Округлые бедра, пухлые ноги, живот, который виднеется под фартуком. Больше жира, чем мяса.

Она встречается с черным парнем по имени Джей Си. Они часто тусуются с другими черными, скорее всего, даже толкают некоторые дурные вещества.

– На что уставился? – наезжает Джей Си, когда замечает, как я изучаю его девушку взглядом.

Подозреваю, они сталкиваются с расизмом постоянно, поэтому предпочитают нападать первыми. Не могу их осуждать.

Мне нравится разглядывать людей, но никто этого на понимает. У меня нет намерения сделать им неприятно. Это просто любопытство. Ничего более.

Я качаю головой снова и возвращаю взгляд на свою сковороду. Джей Си, кажется, это задевает.

– Перестань глазеть на мою девушку! – рычит он. – Да что с тобой не так?

Я не обращаю на него внимание, сосредоточившись на своей готовке. Готовлю тако. Для этого достаю необходимые продукты. Нарезаю лук соломкой, выкладываю в отдельную миску и заливаю смесью соевого и бальзамического соуса для маринования.

Последовательность всегда одна и та же. И мне это нравится. Я не люблю хаос и беспорядки.

На мгновение подняв голову, я встречаюсь взглядом с Сэм – официанткой, работающей в «Тако Бэлл» дольше всех нас. Ей тридцать один, и в кругу коллег ее считают неудачницей. На самом деле неудачливый человек – понятие относительное. Ты можешь иметь много детей, но при этом зарабатывать столько, что еле соскребаешь на хлеб с молоком, и будешь считаться кем-то неудачником. Если смотреть с другой стороны, ты можешь иметь много денег и мечтать о детях, но не иметь возможности производить их на свет. В этом случае ты также будешь считаться кем-то неудачником.

Неудача – это лишь призма, преломляющая свет жизненных обстоятельств.

Совсем иное: врожденная неизбывная неудачность, как у Айшера Хейла. Я где-то посередине, в промежуточном состоянии. Я – что-то третье.

Кладу готовые тако на поднос и упаковываю в бумажные пакеты, затем отношу на раздаточный стол.

На протяжении всего рабочего дня я все думаю о тебе за моим окном. Завтра вечером (потому что сегодня уже достаточно поздно) я мог бы поговорить с тобой. Хотя бы попытаться это сделать. Пригласить на свидание, например. Но не уверен в том, что ты согласишься. Захватив мое сердце, ты больше мне его не вернула и возвращать не собираешься.

Закончив смену спустя девять часов, я с облегчением скидываю душный фартук. Воздух в «Тако Бэлл» пропитан густым коктейлем из запахов жареного масла, острого соуса и мяса. Этот аромат въедается в одежду, в волосы, в кожу, преследует даже дома, напоминая о бесконечном конвейере тако и буррито. Слышу, как Джей Си что-то злобно бубнит за моей спиной, и я стараюсь не обращать внимание ни на него, ни на его девушку. Мысли находятся дальше их и дальше всего остального мира вокруг меня.

Выхожу на улицу, жадно глотая свежий воздух, словно выныриваю из-под воды. Город шумит, гудит и продолжает жить своей жизнью, несмотря на ранний час. А я все еще чувствую на себе запах фритюра. Но даже это не может заглушить трепетное ожидание моей следующей встречи с тобой, мое Искушение.

Каждый раз выходя отсюда, я ощущаю себя охотником, вышедшим на тропу. Мои чувства обострены, взгляд сканирует толпу, выискивая знакомую фигуру, тот самый оттенок волос, что напоминает пламя. Иногда мне кажется, что я тебя вижу совсем рядом. Кажется даже, будто ты смотришь на меня в ответ. Но я убежден в том, что просто это выдумал. Вязкое и липкое предвкушение обволакивает меня, заполняет всю пустоту, оставляя место лишь для нарастающего голода. Не того голода, что утоляется едой. Этот голод иной. Он гнездится где-то глубоко внутри, шевелится, требует своего. И я знаю, что только ты, мое Искушение, можешь его утолить.

Когда я доезжаю до дома на своем «Форде», он издает удовлетворенный вздох, словно разделяя мое предвкушение. Ключ с характерным лязгом поворачивается в замке зажигания, и я, наконец, выбираюсь из душного салона. Тишина здесь резко контрастирует с городским шумом, который все еще звенит в ушах. Но эта тишина обманчива. Я знаю, что ты близко. Чувствую твой фантомный аромат, едва уловимый, но опьяняющий, словно цветок, распустившийся в темноте.

Дом встречает меня пустотой и холодом. Включаю лампу в прихожей, и тусклый свет падает на пыльные фотографии в рамках. Семейные портреты смотрят на меня с укором. Они не одобряют моих желаний и моих мыслей.

Я уже хочу подняться в спальню и принять душ, чтобы смыть с себя запах еды, но внезапный грохот с улицы разрезает тишину. Я вздрагиваю, прислушиваясь. Еще один грохот, но ближе. Раздраженно вздыхаю и хватаюсь за ручку двери, резко раскрывая ее, чтобы понять, что происходит. Выхожу на крыльцо.

И замираю.

Напротив, у своего дома, стоишь ты. Рыжие волосы пламенеют во тьме, словно ореол, из-за падающих на них лучей только поднимающегося солнца. Ты наклонилась над багажником своей маленькой «Хонды», пытаясь вытащить что-то большое и неудобное. Кажется, это холщовая сумка, набитая книгами. Твое лицо напряжено, брови нахмурены.

Интересно, что ты здесь делаешь так рано?

Мое внезапное появление на улице спугивает какую-то тварь возле моего опрокинутого мусорного бака. Чертовы еноты. Их здесь много, из-за леса, который находится в паре шагов от домов.

Когда я возвращаю на тебя взгляд, то все мигом забывается, а голод внутри взрывается с новой силой, затмевая все остальное. Это шанс. Шанс, который я так долго ждал. Вокруг – никого, а воздух кажется чище и приятнее в это раннее утро.

Спускаюсь с крыльца, не отрывая от тебя глаз. Каждый шаг как удар собственного сердца. Ты все еще не заметила меня. И это хорошо. Пусть ты останешься в неведении еще немного. Еще совсем немного…

Твои руки напрягаются, пытаясь справиться с неподатливой сумкой. Кажется, она сейчас порвется. И вот, в тот момент, когда ты почти победила, сумка соскальзывает, с грохотом падая на асфальт. Книги вываливаются, разлетаясь по дорожке. Ты вскрикиваешь от неожиданности, и этот звук, такой живой и настоящий, пронзает меня насквозь.

– Нужна помощь? – Мой голос звучит хрипло, словно я не говорил целую вечность.

Мне кажется, так и есть. Я не люблю много разговаривать.

Кажется, я тебя напугал. Ты вздрагиваешь, резко оборачиваясь. В твоих глазах цвета ночи – испуг. Наши взгляды встречаются, и я теряюсь в этой тьме. Твои пухлые щечки покрываются румянцем.

Чувствую, как внутри меня поднимается волна чего-то темного и опьяняющего. Теперь это не просто голод, а предвкушение. Я наслаждаюсь этим мгновением твоей беззащитности.

Я бы набросился на тебя прямо сейчас.

– Эм… привет, – ты немного запинаешься, кивая в сторону разлетевшихся книг. – Было бы здорово. Не знаю, как я умудрилась так неловко…

Молча наклоняюсь и начинаю собирать книги у твоих ног и невольно задерживаю на них взгляд дольше, чем следовало бы. На тебе черные ажурные колготки. Внутри все скручивается тугим узлом. Стараюсь не смотреть на тебя, но краем глаза замечаю, как ты невольно отступаешь на шаг. Боишься меня?

Меня это возбуждает.

Поднимаю толстый том в потертом переплете и передаю тебе. Наши пальцы на мгновение соприкасаются. Меня словно бьет током. Это мимолетное касание отзывается во всем теле, будто кто-то задел оголенный нерв. Поднимаю взгляд. Ты тоже это почувствовала. Твои глаза щурятся.

– Мы с тобой знакомы? – спрашиваешь ты.

О, да. Я знаю тебя как самого себя, Искушение.

– Нет, – коротко отвечаю я. Потом протягиваю руку. – Меня зовут Айшер. Мы соседи.

Ты смотришь на мою ладонь неуверенно, словно ожидая подвоха. И я начинаю жалеть о том, что заговорил с тобой. Сейчас ты можешь уйти. Развернуться и исчезнуть из моей жизни. Эта мысль вызывает приступ страха.

– Ах, вот как, – наконец отвечаешь ты, и внезапно на твоих красных губах появляется улыбка. – А я Джолин.

Когда я нахожусь так близко к тебе, я впервые замечаю у тебя на щеках ямочки. Они придают твоей внешности еще больший шарм.

Я едва не закатываю глаза от удовольствия.

Эта нежная и доверчивая улыбка словно удар под дых. Я задыхаюсь от нахлынувшего желания.

– Джолин, – медленно повторяю я твое имя, смакуя этот звук. – Рад знакомству.

Моя рука все еще вытянута. Ты колеблешься мгновение, потом кладешь свою ладонь в мою. Твоя кожа мягкая и теплая. Сжимаю ее чуть сильнее, чем нужно.

– Я тоже, – тихо отвечаешь ты, вырывая руку. – Я никогда не видела тебя прежде. Странно.

На твоих щеках снова играет румянец. Ты смущена? Или это страх? Разницы нет. Мне нравится видеть тебя такой – беззащитной и растерянной.

– Почему? – спрашиваю я.

– Ты симпатичный, – прямо отвечаешь ты.

Я не ожидал такой прямоты.

В твоих глазах мелькает искра. Интерес? Вызов? Возможно. Это делает тебя еще более желанной, Искушение.

– Я имею в виду, – продолжаешь ты, – в этом городке, кажется, совсем мало симпатичных парней. И если бы я видела тебя раньше, я бы обязательно тебя запомнила.

Мне не нравится упоминание других парней. Но, разумеется, я не говорю об этом тебе, иначе ты испугаешься. Или посчитаешь меня ненормальным.

– Я рад, что произвел на тебя впечатление, – отвечаю я, подавляя желание коснуться тебя еще раз.

Ты киваешь, как будто я задавал тебе вопрос. И неотрывно смотришь на меня. Словно изучаешь.

Твой пристальный взгляд сводит с ума.

– Ты куда-то собираешься? – вырывается у меня.