Тёмная трапеза

III. АЙШЕР

В колледже дела обстоят не лучше, чем на работе, но хуже, чем дома. Даже несмотря на то, что он приносит мне даже некоторое удовольствие.

Как правило, в колледже я имею намного больше возможностей лицезреть других людей вблизи. Смотрю на своих однокурсников, разглядываю их. Меня привлекают их разговоры, полные сленга, шуток про Nirvana и Spice Girls, даже если я не всегда понимаю, о чем именно они болтают.

– Мистер Хейл, – зовет меня голос, и я поднимаю голову, отлепив ее от книги по социологии. Мои очки съехали немного вбок. Я поправляю их на носу.

Профессор Макинтайр, наша преподавательница по курсу «Американская культура и общество», останавливается рядом.

– Не могли бы вы кратко высказаться, как идеи Антонио Грамши о культурной гегемонии соотносятся с распространением массовой культуры в современной Америке?

Я моргаю, чувствуя, как вокруг нас стихает шум. Несколько однокурсников, сидящих неподалеку, поворачиваются в нашу сторону.

Профессор Макинтайр, как всегда, не упускает случая подтолкнуть студентов к более глубокому осмыслению.

Я поправляю свои очки снова, прежде чем начать:

– Грамши объяснял, что… правящий класс управляет через культуру, формируя то, что люди считают «нормальным» и правильным. В современной Америке фильмы, музыка работают как такой инструмент. Они… незаметно продвигают ценности вроде «успех – это дорогие вещи» или «настоящий американец должен…», делая их общепринятыми. В итоге люди сами начинают верить в эти идеи, не замечая, что их навязывают сверху. Так согласие с системой становится будто бы нашим личным выбором.

Профессор Макинтайр внимательно смотрит на меня. Затем медленно кивает.

– Вы правы, мистер Хейл, – говорит она, и ее голос звучит ровно, но с явным оттенком уважения. – Ценности становятся нормой. И это происходит именно через те каналы, которые вы упомянули. Массовая культура, по сути, закрепляет существующий порядок, делая его «естественным». Все по существу. Спасибо.

Я киваю, чувствуя, как напряжение спадает.

Профессор продолжает рассказывать что-то из сегодняшней темы, но я не особо слушаю ее.

– Хэй, придурок, – шикает голос сзади. Я неохотно поворачиваю голову и вижу ехидную улыбку Оззи Барнса. – Чем ты будешь заниматься сегодня вечером?

Мне приходится даже осмотреться по сторонам, чтобы убедиться в том, что он в самом деле обращается именно ко мне.

Оззи Барнс очень популярен. У него карикатурная для главного качка школы внешность. И он придерживается правила «чем больше мускулов, тем меньше мозгов».

Мне кажется хорошей идеей проигнорировать его и отвернуться, словно меня очень заинтересовало то, что начала говорить миссис Макинтайр следом. В ответ в меня летит комок бумажки.

– Я вообще-то с тобой говорю, – продолжает Оззи.

Продолжаю молчать и делать вид, что его не существует.

– Твою мать, да что с тобой не так? – раздается в ответ. – Ты что, умственно отсталый?

И тут я ощущаю резкий удар его ноги о ножку моего стула, из-за чего мое тело вздрагивает. Девочки, сидящие на задних местах, хихикают.

– Мистер Барнс, что это у вас происходит? – недовольно вопрошает миссис Макинтайр, заметив активность.

– Айшер бросается мусором, – отвечает Оззи, не задумываясь. – Понятия не имею, что этот упырь от меня хочет.

Я сжимаю зубы, опуская взгляд на бумажку, все так же лежащую на моей парте. Профессор Макинтайр подходит ко мне и поднимает ее со стола.

– Мистер Хейл, – ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется усталость, – в следующий раз, когда вам понадобится что-то передать, сделайте это так, чтобы это не отвлекало всю аудиторию. И постарайтесь не вступать в перепалку с однокурсниками. У вас есть пятнадцать минут между парами.

Молча выслушав ее замечания, я улавливаю в воздухе смешки и перешептывания. А еще косые взгляды. Когда же шквал давления отступает, и все забывают о моем существовании, я наконец поднимаю голову.

Миссис Макинтайр возвращается к кафедре, продолжая лекцию об эпохе Возрождения, а я все время бросаю взгляд на часы. Мир вокруг снова погружается в гул голосов.

Вскоре, когда последняя за сегодня лекция подходит к концу, профессор Макинтайр, как всегда, заканчивает ровно по расписанию, не дав ни минуты лишнего. Я чувствую огромное облегчение, когда она объявляет, что следующая встреча будет в четверг.

Аудитория оживает. Студенты начинают собирать свои вещи, сдвигая стулья, кто-то уже направляется к выходу, громко болтая.

Я медленно поднимаюсь, стараясь не привлекать к себе внимания. Моя спина ноет от напряжения.

Чуть позже я выхожу из здания колледжа и собираюсь свернуть на уже знакомую улицу, ведущую на стоянку, пока вдруг не замечаю группу друзей слева от себя.

Оззи Барнс уже стоит у здания, окруженный своей свитой – парой парней-спортсменов и девушек в ярких лосинах и объемных свитерах, которые, казалось, всегда рядом с ним. Он громко смеется, рассказывая что-то, и его голос кажется еще более наглым.

Я не смотрю в его сторону. Вместо этого иду дальше, надеясь быстро ускользнуть. Но, как назло, Оззи меня замечает. Хотя позже я понимаю, что он меня нарочно здесь поджидал.

– Хейл, куда-то спешишь? – Его голос звучит насмешливо. – Не успел сбежать?

Я стою, глядя прямо перед собой.

– Мне нужно идти, – говорю, а внутри все клокочет.

– Куда? – Он делает шаг вперед, приближаясь ко мне. Его друзья вокруг тоже идут за ним, ожидая продолжения представления. – В ту забегаловку в углу?

Его слова пропитаны ядом, но звучат так, будто он просто дружески подтрунивает. Именно это и делает его поведение особенно мерзким.

Оззи оказывается передо мной, а его дружки и подружки за моей спиной.

– Оставь меня в покое, – бормочу я.

– Бедняжка Хейл, – в его глазах блестит вызов. – Мы же однокурсники. Может, я могу помочь? Дать денег? У меня их много и без работы в дешевой забегаловке. Сколько тебе платят? Пять долларов в день?

Я ощущаю кожей, как его друзья ухмыляются. Девушки хихикают, прикрывая рот руками.

В голове неожиданно вспыхивает кровавое мясо, с которого стекает сок.

И оно принадлежит Оззи Барнсу.

– Отвали. От. Меня, – хриплю я и ощущаю, как горит тело от ярости.

Не успеваю понять, как мои руки цепляются за его воротник и отталкивают назад. Так сильно, что Оззи бьется головой о фонарный столб за его спиной. Я слышу громкий стук его тупой башки.

На секунду воцаряется оглушительная тишина. Смех девушек замирает на полуслове, превратившись в испуганные вздохи. Друзья Оззи, до этого стоявшие с самодовольными ухмылками, теперь выглядят ошарашенными.

Сам Оззи, пошатываясь, пытается выпрямиться, его лицо искажено не столько болью, сколько шоком и унижением.

– Ты… – выдыхает он, касаясь затылка. Его голос уже не такой громкий и уверенный, как раньше. – Вот же сукин сын!

Я отшатываюсь назад.

Вдруг меня посещает мысль толкнуть его еще раз. Так сильно, чтобы он потерял сознание. Мне захотелось посмотреть, как будет реагировать на это его тело. Как долго он будет лежать неподвижно.

Оззи смотрит на свою ладонь. Я вижу следы крови.

– Да я тебя… я тебя убью! – рычит он, и в этот момент я вижу, как простая насмешка в его глазах превращается в яростную злобу.

Его друзья, придя в себя, уже делают шаг ко мне. Один из них хватает меня за плечо.

– Ты пожалеешь об этом, сука! – рявкает Оззи, и я чувствую, как он наносит мне удар в живот.

Мир на мгновение становится туманным. Я припадаю к земле от боли. Колени сгибаются. Мне нечем дышать.

Удар. Еще один. Голова стукается обо что-то твердое, и звуки вокруг становятся еще более далекими. Я чувствую, как меня пинают со всех сторон. Ноги. Много ног. В ребра. В бока. Я закрываю голову, чтобы их ботинки, заляпанные грязью, не попали мне по носу. Но это не помогает. Чуть позже они начинают бить меня и по голове.

Земля кажется холодной и грязной под щекой, когда последний удар отбрасывает меня в сторону. Звуки стихают, как будто кто-то выключил громкость. Слышно лишь гулкое, далекое биение моего собственного сердца, похожее на удары барабана, которые постепенно замедляются.

– Все! – слышу я отдаленно. – Хватит! Ты же его убьешь!

Я пытаюсь вдохнуть, но воздух с трудом проникает в легкие, каждый вдох обжигающей болью отзывается в ребрах. Голова пульсирует, словно в ней бьют молотом. Перед глазами все плывет.

– Оззи, действительно, хватит, – раздается вслед женский голос одной из подружек Барнса.

А затем я слышу удаляющиеся шаги, смех, голоса, но все это звучит так, будто происходит где-то очень далеко, за стеной.

Чуть позже они уходят, оставляя меня здесь, на холодной земле, одного.

Я не могу подняться. Мои конечности кажутся чужими и непослушными, а из носа хлещет кровь. Я переворачиваюсь, чтобы отвернуться от столба, о который ударился Оззи, и от тех, кто еще мог бы вернуться. Медленно, с трудом переваливаюсь на спину и вытираю с лица кровь внешней стороной ладони, шмыгая носом. Они разбили мне очки и поэтому все вокруг становится нечетким.

Я смотрю в небо.

Сейчас оно почти черное, унылое, словно безразличный свидетель всего происходящего. Небо здесь равнодушно ко всему, что творится внизу.

Я лежу, чувствуя, как дрожь проходит по телу. От холода или боли. Не знаю. Но определенно от чего-то одного из этого. Или от всего сразу. Глаза режет от пыли. Я снова вытираю лицо, на этот раз уже другой стороной ладони, и делаю глубокий вдох. Осень в этом году особенно холодная и мрачная.

А небо… Небо всегда одинаковое. Ничего не меняется. Как будто мир замер, дожидаясь, пока я найду силы встать. Или пока меня кто-нибудь найдет.

И даже сейчас, в этом положении, я снова чувствую этот странный голод. Этот глубокий, даже первобытный голод. Он шепчет о том, что боль, которую я только что испытал – это только начало. Что для того, чтобы перестать быть жертвой, нужно стать чем-то большим. Чем-то, что внушает страх.

Я вспоминаю лицо Оззи. Его удивление, когда я его толкнул. Потом – ярость. И теперь, наверное, он уже считает себя победителем. И его дружки тоже. Они ушли, оставив меня здесь. Как уличную собаку.

Я пытаюсь приподняться, опираясь на локти. Кажется, правый локоть вывихнут или просто сильно ушиблен. Каждое короткое движение отдается острой болью. Но я не могу лежать здесь вечно.

Мой взгляд скользит по пустому двору колледжа вокруг. По траве, земле и мусору, принесенному ветром. Где-то вдалеке виднеются освещенные окна общежития.

И тут, среди боли и грязи, всплывает другое воспоминание.

Твой образ.

Мое Искушение по имени Джолин.

Я вспоминаю, как заговорил с тобой утром. Вспоминаю твой голос, улыбку, ямочки на щеках, сумку с книгами и твои ноги в черных колготках. Ты стояла прямо передо мной, не могу поверить… Такая аппетитная, мягкая, с копной рыжих волос, которые светились в едва поднявшихся солнечных лучах.

Я так долго безмолвно наблюдал за тобой из окна своей комнаты, что уже начинал сомневаться в том, что ты действительно существуешь. Настолько ты казалась далекой, хотя и была так близко. Я просто наблюдал. Как ты смеешься, когда говоришь с кем-то по домашнему телефону, как наклоняешься над учебником, как пьешь из бутылки, или что-то пишешь за столом у себя в комнате.

И боль отступает от этого образа.

Клянусь, ты мое лекарство, которое облегчает мне любые страдания и при этом заставляет страдать еще больше. Не знаю, как такое вообще возможно.

Я закрываю глаза и представляю твою белую кожу. Вспоминаю, как пахнут твои волосы. И представляю вкус, который желаю больше всего на свете, Джолин. Твой вкус.

Эта мысль такая дикая, что я каждый раз хочу отпрянуть от нее. Но она не уходит никогда. Сейчас она пульсирует вместе с болью в ребрах и смешивается с грязью на лице.

Нормально ли это? Может, я болен еще неизведанной человечеству болезнью?

Мои пальцы непроизвольно сжимаются, как будто я держу что-то твердое и острое. Я думаю о том, как легко было бы проткнуть. Разрезать. Как легко было бы откусить, чтобы твоя красота стала единым целым со мной. Чтобы я никогда не лишился тебя, Джолин, никогда…

Я закрываю глаза под разбитыми очками и пытаюсь сосредоточиться на боли, чтобы заглушить этот голод. Но он только усиливается, подпитываясь унижением, злостью, и теперь еще и диким, извращенным желанием.

Я извращенец. Извращенец, до беспамятства влюбленный в невинную душу.

Снова пытаюсь подняться. На этот раз переворачиваюсь на живот и опираюсь на колени. Боль все еще сильна, но уже терпимее. Или я просто начинаю привыкать к ней. Смотрю на свои руки. Они грязные, в крови.

Этот голод не отступит. Он будет преследовать меня, пока я не утолю его. И сейчас, лежа на земле, разбитый и униженный, я впервые начинаю понимать, что готов сделать все, чтобы это произошло.

IV. АЙШЕР

Сегодня я пропускаю свою смену.

Еле добравшись до первого телефонного автомата, связываюсь с мистером Уолтером и с хрипом сообщаю, что не могу прийти сегодня. Конечно же, не вдаваясь в подробности своего избиения. В ответ выслушиваю поток отборного мата и обещания вышвырнуть меня к чертовой матери. Но я знаю, что это пустой треп, ничего более, потому что вряд ли в этом богом забытом городке найдется еще один такой идиот, что будет готов работать всю ночь в субботу, воскресенье и понедельник на такую мизерную зарплату.

Так что я спокоен.

Домой я возвращаюсь на своей машине, до которой еле доковылял после избиения. С одной стороны, я даже благодарен Оззи, ведь из-за его высокомерия и скверного характера мне посчастливилось обзавестись сегодня уважительной причиной не идти на работу, даже если мистер Уолтер не совсем с этим согласен.

Доехав до дома, я поворачиваю ключ в замке и вхожу в свое одинокое мрачное обиталище. Окинув коротким взглядом прихожую, с трудом разуваюсь. Конечности ноют, напоминая о произошедшем у колледжа. Стискиваю зубы, когда очередное движение приносит боль. Собираюсь уже сделать шаг в сторону своей унылой кухни, чтобы протереть лицо, как вдруг в дверь за моей спиной раздается два стука – тихий звук, который отражается едва слышным эхом от стен пустого дома.

Интересно, кто бы это мог быть? Не помню, чтобы я ждал сегодня гостей.

Развернувшись, я ковыляю в сторону двери и хватаюсь за ручку. Сознание за эти несколько секунд вырисовывает лицо Оззи Барнса. Как будто он пришел завершить начатое у здания колледжа дело.

Я открываю дверь.

И легкие в груди резко сжимаются от неожиданности, ужаса, радости и…

– Привет, – произносишь ты, о мое Искушение.

Я не нахожу слов для ответа, потому что искренне поражен тем, что ты сейчас стоишь передо мной – действительно ты, пришла сама и стоишь перед моей дверью. Всего в паре шагов от пола моего дома. Я и мечтать не смел о том, что твои ноги когда-либо ступят по этому полу.

– П-привет, – наконец выдавливаю я из себя, когда ступор немного отступает.

Ты мягко улыбаешься. Кажется, тебя забавляет моя реакция. Или выражение моего лица. Ведь все же я невероятно растерян происходящим.

– Я не помешала? – спрашиваешь ты и украдкой поглядываешь за мою спину, как будто хочешь оценить обстановку дома.

О, мое Искушение, как будто ты можешь хоть в чем-то мне помешать… Какая глупость. Я живу и дышу ради тебя. Просто ради того, чтобы иметь возможность тебя видеть из своего окна. Моя жизнь была бы бессмысленна без этого каждодневного ритуала.

– Нет… – Мысленно ругаю себя за то, что стою как остолоп перед тобой и не могу связать и двух слов. – Что-то случилось?

– Ты разбил очки? – говоришь ты вместо ответа, вглядываясь в мои очки, которые все еще сидят у меня на носу. И смотришь на следы крови.

Признаться честно, меня смущает твое поведение. Я не понимаю, почему ты пришла, да и ты, кажется, не собираешься вдаваться в подробности и объяснять мне причину.

– Неудачно споткнулся, – вру я. Мне кажется унизительным рассказывать тебе об истинной причине.

– Не думаю, что можно удачно споткнуться, – замечаешь ты со смешком.

Я улыбаюсь. Это прозвучало забавно.

– Что-то случилось? – спрашиваю я снова, начиная уже теряться от твоего поведения. Мое сердце колотится где-то в горле, а легкие отказываются вдыхать достаточно воздуха, чтобы мысли прояснились.

Ты перестаешь улыбаться, и взгляд твой становится чуть более серьезным, но по-прежнему остается мягким. Ты чуть склоняешь голову набок, и прядь твоих волос скользит по щеке. Я ловлю себя на мысли, как сильно хочу убрать ее за твое ухо.

– Ты не сидел у окна, – говоришь ты, и эти слова звучат так просто, что переворачивают весь мой внутренний мир.

Я замираю.

Неужели ты…

– Что? – выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Это так нелепо. Я, взрослый парень, стоящий перед девушкой, которая, кажется, видит меня насквозь.

Ты делаешь легкий шаг вперед, и вот твои кеды уже касаются порога моего дома. От тебя пахнет чем-то свежим и неуловимо знакомым, что заставляет меня еще глубже вдохнуть и на мгновение забыть обо всем.

– Обычно ты там, – объясняешь ты, указывая наверх. – А сегодня тебя не было.

Смущение сменяется на совершенно иррациональный дикий восторг, смешанный с недоумением. Я не знаю, что ты имеешь в виду, но твое присутствие сейчас здесь стирает все вопросы.

– Я… я просто… – начинаю, но не могу найти достойного объяснения. Как будто оправдываюсь за свою рутину.

Ты по-прежнему смотришь на меня, и в твоих глазах виднеется любопытство и что-то, что я боюсь назвать надеждой.

– Я подумала, вдруг тебе нужна помощь, – говоришь ты, и твои слова звучат искренне, без всякого подвоха. – Когда увидела, что ты вернулся домой со сломанными очками и странно прихрамывая…

Мой мозг отказывается обрабатывать информацию. Ты пришла сюда, потому что волновалась? Из-за меня? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ты пришла сюда, чтобы узнать, все ли у меня в порядке? – переспрашиваю я, пытаясь убедиться, что не ослышался.

Ты киваешь, и уголки твоих губ снова приподнимаются в легкой, теплой улыбке.

– Не то, чтобы мне было трудно зайти.

Я стою, как вкопанный, не в силах оторвать от тебя взгляд. Дверь все еще широко распахнута, и сквозняк едва колышет мои волосы. Мое Искушение стоит прямо передо мной, и впервые за долгое время я чувствую, что не просто существую, а живу.

– Прости, – наконец выдыхаю я, делая шаг назад, чтобы освободить проход. – Проходи, пожалуйста. Я…

– Нальешь мне чай? – подхватываешь ты, подмигнув.

Ты становишься так близко ко мне, что сердце у меня в груди совершает мощный кувырок. Ты вкусно пахнешь, и этот легкий аромат, смешиваясь с запахом моего дома, кажется самым идеальным на свете. Я чувствую тепло твоего тела, твой вздох, когда ты проходишь мимо, и на мгновение мир вокруг замирает.

Я делаю еще один шаг назад, чтобы не столкнуться, и мои ладони невольно сжимаются в кулаки, чтобы не потянуться к тебе. Я провожаю тебя взглядом, когда ты входишь в прихожую. Твой взгляд скользит по вешалке, по полкам для обуви, по картине, висящей напротив двери. В каждом твоем движении чувствуется легкость и уверенность, которых так не хватает мне сейчас.

– У тебя довольно милый дом, – добавляешь ты, поворачиваясь ко мне. – Я ожидала увидеть хаос. Ну, знаешь, как обычно выглядят дома одиноких парней.

Я просто киваю, пытаясь собрать свои мысли в единое целое. Голова кружится от переизбытка чувств.

Ты здесь. В моем доме. Просишь чаю. Это не сон?

– Проходи в гостиную, Джолин. – Твое имя ласкает мне слух, когда я его произношу. – Проходи в гостиную, я сейчас.

Ты легко киваешь и направляешься к арке, ведущей в мою скромную гостиную. Я наблюдаю, как твоя спина исчезает за проемом, и только тогда позволяю себе глубоко вдохнуть. Воздуха все еще не хватает. Мне кажется, что я сейчас лопну от напряжения и счастья.

Нужно взять себя в руки. Мое Искушение здесь. И оно ждет чаю.

Я быстро иду на кухню, стараясь не споткнуться, и ставлю чайник. Полощу лицо, избавляясь от следов крови. Руки слегка дрожат, когда я достаю две кружки, одну из которых никогда раньше не использовал для гостей. Это особенная кружка, которую я купил, просто потому что она напомнила мне о тебе – красная, с тонким узором. Теперь она будет твоей.

Я лихорадочно осматриваю кухню. Нужно достать что-нибудь к чаю. Печенье? Вафли? Что ты любишь? Я понятия не имею. Я всегда только смотрел на тебя издалека и никогда не видел, чтобы ты ела сладкое.

Из гостиной доносится негромкий звук, похожий на шорох ткани или легкое движение. Ты все еще там. Ждешь. Мой висок начинает нервно пульсировать.

Соберись, идиот! – мысленно кричу я себе. Это шанс. Возможно, единственный. И его нельзя упустить.

Я хватаю первое, что попадается под руку из вазочки – несколько рассыпчатых печений, похожих на цветочки, и ставлю их на небольшую тарелку. Чайник свистит, и я поспешно заливаю кипяток в кружки. Красная для тебя, обычная белая для меня. Это кажется невероятным. Делая глубокий вдох, я беру поднос с кружками и печеньем. Каждый шаг кажется шагом в новую реальность. В реальность, где ты не просто мираж из окна, а живая и настоящая.

Я захожу в гостиную, и мое сердце пропускает удар. Ты стоишь у книжного шкафа, склонив голову, и рассматриваешь корешки книг. Мой старый, немного обшарпанный шкаф с потрепанными томиками вдруг кажется чем-то священным, только потому что ты к нему прикоснулась.

Ты оборачиваешься, когда слышишь мои шаги, и твои глаза встречаются с моими. В них пляшут искорки, и я на мгновение забываю, как дышать.

– Мне просто стало интересно, что ты читаешь, Айшер.

Я ставлю поднос на журнальный столик перед диваном, стараясь не выдать свое волнение, и жестом приглашаю тебя сесть. Ты подходишь и опускаешься на мягкую подушку. Я сажусь напротив, на кресло, чувствуя себя невероятно неловко. Внезапно все мои и без того скудные навыки общения куда-то испарились.

– Спасибо, – говоришь ты, беря ту самую красную кружку. Твои пальцы касаются теплого фарфора, и я чувствую, как легкий жар распространяется по моей груди. Ты делаешь глоток, и на твоих губах появляется довольная улыбка. – Очень вкусно.