Тёмная трапеза

Это зрелище вызывает во мне презрение. Так ведут себя животные. Шумные, пахучие, лишенные всякого изящества. Он хватает то, что лежит на поверхности, довольствуясь дешевым хихиканьем и минутным трением. У него нет никакого терпения.

Джей Си отвлекается, бросая взгляд в сторону, и замечает меня.

– Чего уставился? – усмехается он, кладя вторую руку на ее грудь и сжимая, как будто хочет мне что-то доказать этим.

Я отвожу взгляд, делая вид, что листаю стопку заказов, наспех исписанных ручкой на бланках. За окном на грязноватый паркинг падает сиреневый свет уличных неоновых вывесок. Кто-то крутит музыку на старом CD и глушит последний «Джинтонник» до того, как нужно будет ехать.

Джеймика снова хихикает, в маленьком коридоре разносится эхо ее тонкого голоса. Я молчу дальше – тут этому быстро учат. Джей Си жмет свою подружку сильнее. Его бейсболка с эмблемой «Bulls» скривилась. Они часто занимаются этим прямо на рабочем месте, но жалобами к Уолтеру никто не занимается. По ночам он обычно разгадывает кроссворды из «USA Today» в разделе ресторанного оборудования, и в этот момент его лучше не тревожить.

Я снова зарываюсь в работу, на автомате отсчитывая лепешки и машинально поправляя на носу очки с заклеенной дужкой. Еще утром возился с ними у себя на кухне, клеил суперклеем, молясь, чтобы они продержались до завтра.

Часы снова щелкают. Ночь только начинается.

Я начинаю думать, как бы мне удержать тебя у себя. Как мне сделать это так, чтобы никто мне не помешал? Проблема в виде твоих родителей отсутствует, так как их у тебя нет. Ты говорила, что и друзей у тебя нет, но я не могу верить тебе на слово. Ты могла приукрасить этот момент.

– Хейл! – окликает меня Бетси, и я оборачиваюсь, едва не уронив очередную лепешку. – Тебя там зовут в зал.

Меня это удивляет. Обычно никто не зовет меня в зал. Это может означать, что кому-то не понравилось приготовленное мной блюдо.

Однако, не задавая никаких вопросов, я откладываю лепешку и иду к выходу из кухни.

Помещение, в котором едят посетители, – это совсем небольшое пространство с двумя десятками столиков.

Бетси провожает меня до столика номер шесть у окна. Я удивленно вскидываю брови, обнаружив за ним своих родителей, которых не ожидал так скоро увидеть.

Мама сидит аккуратно, сжав на коленях сумочку, а отец в своей неизменной «рабочей» позе: спина прямая, руки лежат на столе, будто на операционном столе, а взгляд оценивающе скользит по залу, отмечая детали.

Мне отчетливо помнится, что мама на последнем своем визите говорила о его скорой срочной командировке в Нью-Йорк, где его ждала конференция Американской коллегии хирургов и демонстрация новой лапароскопической техники, которая должна была сократить время операций на желчном пузыре.

Присутствие отца здесь кажется сюрреалистичным контрастом. На нем твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, купленный еще в восьмидесятых во время резидентуры, и галстук с едва заметным узором – подарок от фармацевтического представителя.

Тот факт, что родители приехали сюда, в мое случайное убежище, вместо того чтобы оставить сообщение на моем пейджере, означает лишь одно: меня ждет неприятный разговор. Не просто отцовский, а тот, что в его лексиконе называется «обсуждением перспектив».

Перед родителями – два стаканчика с водой. Они ничего не заказали.

– Привет, Эйши, – говорит мама, и ее улыбка выглядит напряженной, будто ее нарисовали у нее на лице.

– Командировка отменилась? – спрашиваю я, подойдя ближе.

Отец отрывает взгляд от изучения системы вентиляции и смотрит на меня.

– Отложилась, – отрезает он. Его взгляд скользит по моей униформе, потом по залу. Он смотрит на все, как на личное оскорбление. – Решили навестить тебя. Посмотреть, как ты… «процветаешь».

Последнее слово он произносит с такой ледяной иронией, что у меня сжимается желудок.

– У нас все хорошо, – говорю я. – Вы хотите что-нибудь? Тако? Я могу…

– Мы не пришли есть это дерьмо, – перебивает отец. Он ставит локти на стол, складывает пальцы. – Мы пришли поговорить. О твоем будущем. Вернее, о его отсутствии.

Мама кладет руку ему на запястье:

– Артур…

Но он не обращает внимание, продолжая:

– Как проходит твоя учеба? Миссис Тернер говорит, что ты часто витаешь в облаках, и твои результаты за последнее время по некоторым предметам огорчают.

В ушах начинает гудеть.

Я вижу, как мелькает фигура Уолтера, он смотрит в нашу сторону, хмурясь. Он ненавидит, когда персонал отвлекается.

– Ну? – голос отца звучит тихо, но каждый слог отчеканен. – Хочешь и дальше жарить мясо и заворачивать его в лепешки? Собираешься всю жизнь проходить в этой клоунской форме?

– Это временно, пап. Я коплю.

– И на что же ты копишь? – он фыркает. – Что бы это ни было, сколько ты собираешься копить? В этом месте тебе что-либо светит лишь через лет тридцать.

Я чувствую, как краснею. От злости. Перевожу взгляд на маму, сидящую молча рядом с отцом. Она никогда не посмеет перебить его или поделиться своим мнением. Мне кажется, у нее его и нет.

Засучив рукава, я резко отворачиваюсь, намереваясь раствориться в душном полумраке кухни. Мне здесь, среди этого фальшивого семейного уюта, делать нечего.

– Боже правый! – Его низкий режет тишину. Я застываю на месте. – Я тебя обидел, мальчик мой? Разве я сказал неправду, а?

Отец произносит это с холодной точностью. Не кричит. В этом и есть вся его сила.

– Вот в чем суть, – продолжает он. Его пальцы слегка постукивают по поверхности стола, отбивая тихий, раздражающий ритм. – Все, к чему ты стремишься – второсортно. Ты жалкий поваренок в дешевой забегаловке и им и останешься.

Мама делает резкий, короткий вдох, будто ей внезапно не хватает воздуха. Ее рука тянется к жемчужному ожерелью на шее.

– Мы, конечно же, гордимся, – продолжает папа, – тем, что наш сын в девятнадцать лет воняет, как долбаная школьная столовая. – Он медленно встает. Стул издает протяжный, мучительный скрип. – Я не буду тратить остаток своей жизни, наблюдая за тем, как ты закапываешь свой потенциал в землю. Я видел слишком много смертей, чтобы терпеть медленное самоубийство собственного сына. Ты хочешь быть взрослым? Будь им. Полностью. Плати за тот дом, который мы тебе купили, чтобы у тебя была «твоя крепость». Отныне – ни цента. Ни одного. И дальше можешь продолжать вытирать чужие крошки со столов. У тебя, я вижу, талант к этому. Может быть, это условие вынудит тебя наконец взяться за ум.

Отец резко отворачивается, поправляя манжет пиджака, и твердыми мерными шагами идет к выходу.

Мама задерживается на секунду. Ее глаза, полные слез, которые не смеют пролиться, блуждают между моим застывшим лицом и удаляющейся спиной мужа. Рука в перчатке слегка дрожит, тянется через стол в неловком жесте, который должен был стать для меня утешением. Но я отшатываюсь.

– Тебе пора, – произношу я равнодушно.

И тогда мама кивает, встает, хватает свою сумочку и, не поднимая глаз, почти бежит за отцом. Они не оглядываются. Дверь с колокольчиком звенит один раз, когда они выходят в холодные октябрьские сумерки.

Я остаюсь стоять у столика номер шесть, глядя им вслед, еще долго. Мне показалось, что прошло не меньше нескольких часов. И все это время давно привычный мне запах жареного мяса и сыра кажется удушающим. Из динамиков доносится припев «Gangsta’s Paradise», а где-то на фоне Уолтер окликает меня с кухни:

– Чертов щенок, вернись к своим чертовым обязанностям! Шевелись!

Я смотрю на пустой столик, где только что решилось то, как я буду жить дальше. Платить за проживание в доме, который отец подарил мне на восемнадцатилетие. Не так уж это, наверное, и плохо. Все могло быть хуже.

– Иду, – хриплю я, заставляя себя сдвинуться с места.

Я толкаю распашные двери кухни и сразу же получаю в лицо волну жара, пара и запаха пережаренного лука. Здесь жизнь не останавливается ни на секунду.

Джей Си, потный и красный как рак, мечется между плитой и столом заказов.

– Где тебя черти носят?! – рявкает он, швыряя на раздачу тарелку с тако, с которого стекает жирный соус. – Третий столик ждет картошку уже вечность!

– Уже делаю, – бросаю я, хватая сетку с замороженной картошкой.

Я опускаю ее в кипящее масло. Раздается громкое шипение, и облако пара бьет в вытяжку.

Зарплата у меня небольшая, а чаевые и вовсе могут довести до слез отчаяния. Все до этого уходило на еду и бензин для моей машины, а теперь меня ждут коммунальные платежи за дом… Я бы мог взять еще пару смен, но у меня есть колледж. Неужели мне придется заняться дополнительно ночной уборкой, чтобы хоть немного увеличить доход?

– Эй! Не спи! – Джеймика пихает меня локтем. – Твоя картошка сейчас сгорит!

Я дергаю сетку вверх, сыплю золотистые бруски в миску и щедро солю их.

Отец думает, что напугал меня. Думает, что я приползу к нему через неделю, умоляя не наказывать меня таким образом.

Но вместо страха я впервые испытываю болезненное желание увидеть его мертвым.

* * *

Припарковав машину, я выхожу и хлопаю дверью. Звук получается достаточно громкий на этой пустынной улице. Повернувшись к твоему дому, я замечаю зажженный свет на втором этаже. Ты в своей комнате. Снова чем-то занимаешься.

О, как бы я хотел сейчас быть с тобой там.

После твоего пребывания у меня вчера ночью, теперь мне кажется, что сердце жилища вырвали с корнем. Словно мое Искушение всегда жило в этих стенах. Я успел привыкнуть к мыслям о том, что ты станешь частью моего дома. Будешь рядом, гораздо ближе, чем когда-либо. И осознание того, что ты все еще не принадлежишь мне, меня убивает.

Войдя в дом, я снимаю очки и ставлю их на тумбу в прихожей. Глаза устали точно также, как руки и ноги. Я поднимаюсь на второй этаж, на ходу снимая одежду. Она остается бесформенной кучей на кафельном полу ванной. Включаю воду, выкрутив кран почти до предела горячей, и шагаю в душевую кабину.

Первые струи обожгли кожу, но я даже не поморщился. Мне нужно это чувство. Мне нужно содрать с себя этот день: запах дешевого фритюра, презрение отца и усталость.

Но больше всего я хочу смыть с себя ощущение пустоты, которое накрыло меня, стоило тебе уйти вчера.

Я упираюсь ладонями в мокрую стену и опускаю голову, позволяя кипятку бить по затылку и плечам. Пар заполняет кабину, создавая душный кокон, в котором остаемся только я и мои навязчивые мысли.

Закрываю глаза, и темнота под веками мгновенно рисует твой образ. Тот свет в твоем окне… Чем ты сейчас занята? Расчесываешь волосы? Читаешь? Или, может быть, тоже думаешь обо мне?

Мыльная пена стекает по груди, но в своем воображении я чувствую не воду, а текстуру твоей кожи. Гладкая, теплая, живая. Вчера ты была так близко, что я мог бы протянуть руку и прижать тебя к себе. Но я сдержался. А сейчас, в одиночестве, сдерживаться было не нужно.

Фантазия вспыхивает яркой болезненной вспышкой. Я представляю, как ты стоишь здесь, под этими струями, обнаженная и прижатая ко мне. Мои руки скользят по твоим плечам, сжимая их до синяков.

Голод скрутил желудок.

Я представляю, как наклоняюсь к твоей шее и вдыхаю аромат твоего тела. Мои губы раздвигаются, зубы касаются нежной кожи над ключицей. Я чувствую сопротивление плоти, ее упругость. Какая ты на вкус? Соленая, как море? Или сладкая, как запретный плод?

Мысль о том, чтобы прикусить твою кожу, прорвать этот тонкий барьер и ощутить тебя на языке, заставляет мое дыхание сбиться. Это безумное наваждение. Я хочу поглотить тебя, чтобы ты никогда больше не смогла уйти, чтобы ты навсегда растворилась во мне.

– Ты должна быть моей, – шепчу я, и слова тонут в гуле воды, растворяясь в облаке пара.

Рука скользит вниз по животу, пальцы опускаются еще ниже, к основанию живота, где уже пульсирует плотное, налитое кровью тепло. Образ того, как я пробую твою плоть, смешивается с животным желанием, становясь невыносимо острым. Я стою под обжигающим душем, смывая с себя запах еды, но позволяя тьме внутри расцветать все пышнее. Ты – мой десерт, мое главное блюдо, мой единственный голод, который я когда-либо хотел утолить до дна, до самых костей.

Вода барабанит по спине, оставляя красные пятна, но настоящий пожар бушует глубже, под кожей, в том месте, где сходятся страх и ярость.

Я обхватываю себя, уже твердого и горячего, и скольжу вверх. Дыхание становится рваным, отражаясь от потрескавшейся кафельной плитки эхом моего одинокого безумия. Закрываю глаза так крепко, что перед взором плывут и лопаются красные и фиолетовые круги, и в этом пульсирующем багровом тумане есть только ты. Не идеализированный образ, а конкретный, осязаемый: твое запястье, тонкая кость под кожей, твоя улыбка, обращенная ко мне, ямочки на щеках, и твоя спина.

Я представляю, как ты выгибаешься в моих руках от моей ненасытности.

Пальцы скользят по набухшей головке, собирая капли влаги, уже выступившие на ее щели, смешивая их со струями душа. Каждое движение, каждый проход ладони от основания к кончику, приближает меня к той грани, где воображаемое становится на секунду плотью, где я наконец-то забираю то, что считаю своим по праву этой жгучей потребности.

Воздух в ванной становится густым. Плитка холодная под прислоненным лбом, но внутри меня лихорадочный жар, который вот-вот найдет свой взрывной выход в судорожном толчке бедер и горячей разрядке в кулаке.

В этой фантазии нет места отказам.

Я воображаю, как мои пальцы впиваются в твою плоть, оставляя следы. Мысль о том, как мои зубы смыкаются на твоем плече, прорывая оборону, доводя нас обоих до исступления, и заставляет голову кружиться.

Напряжение внизу живота скручивается в болезненный узел, требуя немедленной разрядки. Моя рука сжимается так крепко, что пальцы впиваются в горячую напряженную плоть. Боль от сжатия смешивается с нарастающим, невыносимым давлением в самой чувствительной точке, где каждый нерв кричит о скорой развязке.

Я хочу не просто обладать тобой, мое Искушение. Я хочу впитать тебя, стереть границы между нашими телами самым порочным способом.

Запрокидываю голову, хватая ртом влажный воздух, и сдавленный, хриплый стон вырывается из горла, смешиваясь с шумом воды. Ритм руки становится хаотичным, неистовым. Большой палец яростно трется по мокрой щели на кончике, и это последнее, невыносимо острое ощущение становится спусковым крючком.

В момент пика мне почти кажется, что я чувствую этот желанный привкус во рту. И вырывается первая горячая волна, бьет судорожной пульсацией по ладони и тут же смывается струей душа. За ней – вторая, третья, менее интенсивные, но все такие же выжимающие из меня все, до последней капли. Резкая вспышка пронзает тело, заставив колени подогнуться, и я с силой упираюсь лбом в холодный мокрый кафель, пока последние спазмы вытряхивают из меня остатки спермы, оставляя после себя лишь пустоту в голове.

Я стою, тяжело дыша, пока остаточные волны дрожи проходят по мышцам. Вода уносит все в слив, но она не может смыть мою одержимость. Разрядка принесла лишь минутное облегчение, за которым последовало пугающее осознание: теперь я хочу тебя еще сильнее, чем прежде.

* * *

После проведенного в полном одиночестве ужина я иду по холодному ламинату в свою комнату. Не включаю свет, ограничившись только старой настольной лампой с зеленым абажуром. Она отбрасывает конус желтого света на стол.

Я подхожу к окну. Отодвигаю штору ровно настолько, чтобы видеть, что снаружи, но самому при этом оставаясь невидимым. За стеклом темная ночь. Фонари во дворе уже тускло горят, освещая тихую улицу. А напротив, совсем недалеко, светится твое окно.

Сердце, только утихшее, снова начинает биться тяжело и глухо где-то под ребрами. Я впитываю взглядом этот прямоугольник света. Твоя комната. Легкие, полупрозрачные занавески. Я знаю каждую их складку. Тень за тканью колышется, вытягивается, обретает форму. Дыхание замирает в груди. Я почти прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и холод проникает в кожу, но внутри все горит.

Ты выходишь из глубины комнаты к окну. В простой хлопковой майке и коротких шортах. Тянешься, запрокидываешь голову. Линия твоей шеи в мягком свете лампы кажется невероятно хрупкой. В горле у меня пересыхает. Ты что-то ищешь на подоконнике, склонив голову набок. Свет ложится на твое плечо, на изгиб ключицы, на мягкую линию предплечья. Я смотрю на тонкую кожу на внутренней стороне твоего запястья. Язык сам проводит по губам. Почти чувствую нежную и теплую текстуру. Представляю, как мои зубы смыкаются почти ласково на этой мягкой плоти. Как кожа сначала сопротивляется, а потом поддается. Открывает тайну вкуса, скрытую под ней.

Ты берешь стакан воды с подоконника и делаешь глоток. Слежу, как влага блестит на твоей нижней губе, как работают мышцы горла при глотке. Мои собственные пальцы сжимаются в кулаки. Ты отходишь в центр комнаты, в самую яркую зону света.

И начинаешь раздеваться.

Сначала ты снимаешь майку, перехватывая ее за край и стягивая через голову. Твои волосы на мгновение рассыпаются по плечам беспорядочной, огненной волной. Свет падает на твою спину, очерчивая линию позвоночника.

Я задерживаю дыхание.

Ты поворачиваешься боком, чтобы бросить майку на стул. И я вижу твою грудь с розовыми сосками. Мягкий, плавный изгиб, начинающийся чуть ниже ключицы. Кожа там выглядит невероятно гладкой, бархатистой даже на таком расстоянии, будто впитавшей весь мягкий свет комнаты. Я почти чувствую ее на кончиках своих пальцев – ту упругую, податливую гладкость, которая чуть прохладнее на поверхности и таит под собой глубокое, сокровенное тепло. А под самым изгибом ложится тень. Мой взгляд прилипает к этой линии света и тьмы. Я представляю, как мои губы, а затем и зубы, касаются именно этой границы. Как кожа там должна быть особенно нежной, особенно ароматной. Как она, должно быть, теплеет и слегка покрывается мурашками от прикосновения.

Ты движешься, твоя грудь слегка колышется. А потом надеваешь бюстгальтер, и тонкая ткань приподнимает и обрамляет мягкую тяжесть.

Голод внутри меня становится невыносимым. Ты словно прячешь сокровище, и это действие для меня самое сладостное и самое мучительное оскорбление одновременно.

Ты наклоняешься, чтобы снять шорты. Мышцы на твоих бедрах напрягаются, кожа натягивается. Я вижу изгиб ягодиц. Каждый сантиметр обнажающейся плоти – это удар по моему самоконтролю. Я представляю, как мои ладони ложатся на эту теплую кожу, как пальцы впиваются в нее, оставляя следы. Как я прижимаюсь губами к самой чувствительной точке на твоей шее и чувствую, как ты вся вздрагиваешь.

Ты выпрямляешься на несколько секунд. Стоишь перед зеркалом, склонив голову и поправляя волосы. Ты не худышка. Свет ласкает плавный изгиб твоего мягко выпуклого живота, скользит ниже, к треугольнику рыжеватых, чуть вьющихся волос на лобке – яркому, медному пятну, контрастирующему с более светлым оттенком кожи. Этот пучок кажется самым откровенным и интимным штрихом во всей этой чудесной картине. На боках, там, где они встречаются с бедрами, лежат нежные, едва заметные складки. Твои бедра полные и округлые.

Ты прекрасна в этой наготе. Как спелый плод, сорванный с ветки и ждущий, когда его попробуют.

Мой рот наполняется слюной. Это неконтролируемый рефлекс. Мой язык вдавливается в нёбо, представляя вкус теплой кожи с легкой солоноватостью у основания шеи. Я хочу ощутить эту мягкость целиком – губами, зубами, языком. Утонуть в ней.

Ты идешь к шкафу. И начинаешь одеваться, пряча то, что должно принадлежать мне. То, что я уже мысленно присвоил. Надеваешь джинсы, с трудом втискивая в них бедра, и эта борьба с тканью заставляет меня стиснуть зубы. Потом темную кофту, которая облегает твою грудь, подчеркивая ее форму, которую я только что видел. Ты собираешь волосы в высокий хвост, обнажая шею, и наносишь что-то на губы.

Ты собираешься куда-то. Куда? Может быть, на свидание?

Мысль пронзает меня, как ледяная игла. Острая и ядовитая ревность смешивается с голодом, создавая гремучую смесь. Моя рука сама тянется к стеклу, пальцы распластываются по холодной поверхности, как будто я могу протянуть их через двор, через стекло, схватить тебя за это запястье и втянуть обратно, в тень, где ты в безопасности. Где ты принадлежишь только моему взгляду.

Ты берешь сумку, смотришься в зеркало и улыбаешься своему отражению. И гасишь свет. Прямоугольник света исчезает, растворяясь во тьме.

Я отступаю от своего окна в темноту комнаты. Пустота после твоего ухода приносит физическую боль. Но под ней клокочет что-то новое. Собственнический гнев. Страх, что тебя могут коснуться другие руки. Посторонние губы.

Я должен этому помешать.

Потому что ты только моя.

И с этими мыслями я накидываю на себя кожаную куртку и выбегаю из комнаты.

VII. АЙШЕР

На дворе – тихая и пустая ночь.

Наша улица длинная и прямая, уставленная редкими домиками с темными окнами. Фонари горят через один, отбрасывая на асфальт желтые размытые круги света. Воздух теплый и неподвижный, пахнущий скошенной травой и пыльным асфальтом. Здесь ни души. Ни звука, кроме стрекотания сверчков и редкого лая собаки вдалеке.

Я замираю в тени своего крыльца, вжимаясь в стену, и вижу тебя.

Ты уже почти в конце улицы, под последним работающим фонарем на повороте. Твоя фигура в свете кажется маленькой и хрупкой. Ты идешь неспешно, слегка покачивая сумкой, и сворачиваешь за угол, на параллельную улицу, такую же темную и безлюдную.

Ты идешь куда-то пешком? Без своей машины? Интересно, куда ты?

Сердце колотится чаще. Я отталкиваюсь от стены и двигаюсь следом. Ступаю бесшумно по мягкой траве у края тротуара, избегая освещенных участков. Мои ботинки почти не издают звука на асфальте. Я словно тень, скользящая от одного островка тьмы к другому.

Ты идешь, не оглядываясь. Твой путь ведет вглубь спального района, к небольшому парку. Я сокращаю дистанцию, оставаясь в темноте. Когда ты проходишь мимо чьего-то гаража, свет от уличного фонаря на мгновение выхватывает твой профиль. Ты выглядишь такой беззащитной. И тебе определенно не следует гулять поздно ночью на безлюдной улице. Кто знает, кто тебе может встретиться на пути?

Мы пересекаем еще одну улицу. Ты сворачиваешь на аллею, ведущую к парку. Я останавливаюсь у края, за стволом большого клена, и просто наблюдаю. Ты направляешься к полю, к дальнему его краю, где трава выше.

Я замираю в двадцати шагах от тебя. Пальцы впиваются в грубую кору дерева. Ты останавливаешься, оглядываешься по сторонам. Ищешь кого-то? Потом расстилаешь на траве свой тонкий свитер и садишься. Достаешь из сумки книгу и открываешь ее.

Вот оно что… Ты просто хочешь почитать на природе? Но почему ночью?

Я почти не дышу. Глаза выедают тебя из темноты. Ты одна. Пока что одна.

Но, может, ты все же ждешь кого-то? Кого-то, кто придет чуть позже? Возможно. Никто ведь не приходит сюда ночью, просто чтобы почитать. Это абсурд.

Каждая минута, что ты сидишь там, погруженная в строки – это пытка для меня. Я всматриваюсь в темноту за твоей спиной, в просветы между деревьями. Жду, когда из мрака выступит чья-то фигура. Когда раздастся шелест шагов, и ты поднимешь голову, и на твоем лице расцветет улыбка. Та, которую я видел в окне.

Улыбка не мне.

Я представляю, как он подходит. Как садится рядом. Как его плечо касается твоего. Как он заглядывает тебе в книгу и что-то шепчет на ухо. Как ты смеешься тихим, смущенным смехом. Как его рука ложится поверх твоей на странице… а потом медленно, так медленно, скользит по твоей руке, к локтю, к плечу…

Меня разъедает кислота ревности. Разъедает все изнутри, оставляя только черную, ядовитую пустоту и одно желание: уничтожить. Уничтожить того, кто посмеет. Уничтожить саму возможность.

Ты переворачиваешь страницу. Ты все еще одна, а я все еще стою за деревом и наблюдаю за тобой. Неужели ты пришла раньше, чтобы подготовиться? Чтобы настроиться?

Я не могу больше этого выносить. Это ожидание хуже всего. Каждая твоя улыбка, адресованная вымышленным персонажам в книге, крадется у меня. Каждый твой спокойный вздох – это предательство.

Глубоко и беззвучно вздыхаю и отрываю ладони от коры. Пора положить конец этому фарсу. Пора показать тебе, что ночь, и парк, и ты сама – не для него.

Я делаю первый шаг из-за дерева. Трава приглушает звук. Иду прямо к тебе, все еще невидимый в тени. Ты не слышишь. Ты все еще в своей книге, в своем глупом, наивном ожидании.

Второй шаг. Третий. Расстояние между нами тает. Десять шагов. Пять…

Ты переворачиваешь страницу и вздыхаешь. О чем же этот вздох? О судьбе героини? Или ты скучаешь? Считаешь минуты до его прихода?