- -
- 100%
- +
Я останавливаюсь в трех шагах от края твоего свитера. Ты не чувствуешь. Твое внимание там, в выдуманном мире, пока настоящий мир стоит у тебя прямо за спиной.
Ветерок, которого до этого не было, вдруг качнул верхушку травы. Прохладная струя скользит по моему лицу. И, как по сигналу, ты поднимаешь голову и смотришь в темноту перед собой, туда, где начинается чаща. Прислушиваешься.
Я замираю. Если ты обернешься сейчас, ты увидишь меня. Но ты не оборачиваешься. Просто о чем-то думаешь. Это жест нервозности. Ты ждешь, и ожидание становится некомфортным.
Он задерживается, – думаю я, и эта мысль оказывается сладкой. Может, этот «он» не придет. Может, передумал. Может, он такой же ненадежный, как и все другие люди.
Но тут ты делаешь нечто невыносимое. Откладываешь книгу в сторону, на траву, и достаешь из кармана джинсов маленькое зеркальце. Поправляешь волосы, проводишь пальцем по нижней губе, будто стирая невидимую пылинку. Готовишься. Для него.
Этот простой, женственный жест прожигает меня насквозь. Вся та кислота ревности, что клокотала внутри, мгновенно испаряется, оставляя после себя чистый гнев.
Ты не просто ждешь. Ты готовишься для него. Прихорашиваешься. В темноте. В пустом поле. Для кого-то, кто, возможно, даже не придет.
Я делаю последний шаг. Моя тень накрывает тебя, падая на раскрытую книгу и твой свитер, заливая твой маленький островок света непроглядной чернотой.
Ты замираешь. Зеркальце выскальзывает из твоих пальцев и падает в траву беззвучно. Ты не кричишь. Не дышишь. Ты просто сидишь, скованная внезапным, ужасом или просто удивлением, понимая, что ты не одна уже несколько минут. Что за тобой наблюдали.
Очень медленно ты начинаешь поворачивать голову. Твое лицо вполоборота, расширенные глаза ловят лунный свет. Они ищут меня в темноте, но видят только неясный силуэт, заслоняющий звезды.
– Кто ты? – На удивление твой голос не кажется напуганным.
Я не отвечаю. Просто смотрю, наслаждаясь твоим видом. Ты такая красивая, мое Искушение. И эта красота не может быть погублена. Я не позволю.
Приближаюсь и опускаюсь на корточки перед тобой. Теперь мы на одном уровне.
– Айшер? – узнаешь меня ты.
На душе становится тепло от того, как твой голос произносит мое имя.
– Ты кого-то ждешь? – спрашиваю я.
Твои глаза щурятся, как будто ты не уверена в том, что это действительно я и тебе не показалось. Дышишь часто-часто.
– Почему ты здесь одна? – продолжаю я. – Это опасно.
Ты улыбаешься.
– Но ты ведь здесь, Айшер. Значит, я в безопасности. Не правда ли?
Твоя улыбка нежная, чуть растерянная, и в ней столько глупого, слепого доверия, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.
О, моя наивная. Моя прекрасная, глупая девочка. Ты даже не представляешь, насколько ты права. И насколько – ужасно неправа.
Тепло от твоих слов растекается по груди. Ты видишь во мне защитника. И это… это так близко к правде, что почти ею и является. Просто ты не видишь стен самой крепости. Не понимаешь, что ворота уже захлопнулись.
– Да, – выдыхаю я, и голос мой звучит хрипло от нахлынувшего чувства. – Ты в безопасности. Пока я здесь. Всегда, когда я здесь.
Не отвожу взгляда. Ловлю твою улыбку, впитываю ее, как единственный источник света в этой темной осенней ночи. Ты расслабляешься. Видишь во мне знакомое лицо, а не угрозу. Ты даже слегка откидываешься назад, опираясь на локти, и твоя поза становится менее скованной.
– Просто не могла уснуть, – говоришь ты, глядя куда-то поверх моего плеча на звезды. – Дома душно. А тут тихо. И пахнет травой… как в детстве.
Ты говоришь это так просто, будто и правда пришла сюда только за этим. Будто не было того тайного, крадущегося ожидания, которое я читал в каждом твоем движении.
Ты лжешь мне? Прямо сейчас? И от этой лжи снова закипает что-то темное и едкое.
– Одной все равно не стоит, – говорю я. – Мир полон нехороших людей. Они могут увидеть тебя такую. Одну.
Я произношу это, наблюдая за твоим лицом. Ищу тень вины, намек на то, что мои слова попали в цель. Но ты лишь пожимаешь плечами, и это движение заставляет ткань твоей кофты немного натянуться.
– Никого тут нет. Кроме нас.
Кроме нас. Эти два слова звучат для меня как молитва и как клятва одновременно. Да. Кроме нас. Так и должно быть. Всегда.
– Сейчас – да, – соглашаюсь я. – А пять минут назад? А через пять минут? – Я делаю паузу, давая тебе представить эти тени, которые могли бы материализоваться из темноты вместо меня. – Ты не можешь быть так безрассудна.
Ты смотришь на меня, и твоя улыбка немного меркнет, сменяясь легким раздражением. Тебе не нравится этот тон нравоучений. Ты считаешь, что ты уже достаточно взрослая и сама решаешь, где тебе быть.
– Айшер, я просто хотела побыть одна.
Слово «одна» режет мне слух.
– Ты не одна, – поправляю я тихо. – Ты никогда не будешь одна. Потому что я всегда буду рядом. Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.
На твоих губах снова возникает улыбка. На этот раз она мягче и сильнее.
Ты опускаешь взгляд на мои губы, и мне становится тяжелее размышлять от этого. Тебе удается смущать меня, мое Искушение. Это так странно.
– Ты со всеми так заботлив? – спрашиваешь ты, притягивая к своей груди коленки. – Это довольно мило для парня, что часто молчит.
Что, если я приглашу тебя к себе? Сейчас. Согласишься ли ты прийти? И остаться?
Я молчу дольше, чем нужно. Просто смотрю на тебя, пытаясь прочитать в твоих глазах насмешку, игру или что-то еще.
– Нет, – наконец выдавливаю я. – Не со всеми.
– И чем же я заслужила твою заботу?
– Тем, что просто существуешь, – отвечаю я, и слова кажутся неуклюжими, слишком прямыми на фоне твоего легкого тона. Ненавижу эту неуклюжесть.
Тишина, наполненная стрекотом сверчков и биением моей крови в висках, становится невыносимой.
– Молчание не значит безразличие, – говорю я. – Оно значит наблюдение. Я многое видел. Многое понял. И я понял тебя.
Твоя улыбка немного уходит, но ты продолжаешь смотреть мне в глаза, делая меня ужасно уязвимым.
– Ты пришла сюда не только читать, – продолжаю я, уже увереннее. Глаза не отпускают твои. – Ты пришла, потому что тебе одиноко в четырех стенах, правда? Потому что мир за окном кажется слишком громким и слишком пустым одновременно. И тишина этого поля… она кажется лучше.
Я вижу, как в твоих глазах появляется удивление. А потом ты опускаешь голову и внезапно касаешься моей руки. По телу пробегает волна мурашек от этого прикосновения, и в груди снова вспыхивает пламя желания.
– Когда я говорила, что ты не такой, как другие парни, я не ошиблась, – говоришь ты. – На самом деле ты прав. Я не просто читать пришла сюда. Я жду кое-кого.
Твоя поза снова начинает казаться напряженной.
– Кого? – интересуюсь я.
– Одного парня с библиотеки, в которой я работаю, – говоришь ты, и твой взгляд скользит мимо меня, в сторону тропинки. Ты даже не пытаешься скрыть это. Ты выпускаешь мою руку, и там, где секунду назад было тепло твоего прикосновения, теперь зияет холодная, обжигающая пустота. – У нас должно было пройти свидание здесь, но, кажется, он опаздывает. Или просто не придет.
Слова летят в меня, как камни, и бьют в лицо.
Библиотека… Неужели у тебя есть жизнь, о которой я не знал? Место, куда ты ходишь каждый день. Где ты улыбаешься другим. Где ты работаешь. Вот, куда ты ходишь по утрам, ровно в восемь тридцать пять, всегда в мешковатом свитере, джинсах и с коричневой сумкой. И там, среди пыльных стеллажей и тихих читальных залов, ты встретила кого-то.
Парня.
Безликое, ублюдочное слово. Оно описывает любого.
Эта мысль прожигает меня насквозь, как раскаленное железо. Ты выбрала это место, эту ночь, эту луну… для него. Ты готовилась. Поправляла волосы. Смотрела в зеркальце. Все это… для него.
Ревность заливает все внутри, выедая мягкие ткани. Она превращает воздух, который я вдыхаю, в едкий дым. В горле стоит горький, как желчь, ком.
Я смотрю на тебя. Ты все еще поглядываешь в ту сторону и ждешь. Напряженная, но уже с легкой тенью разочарования на лице, а я весь горю от злости рядом с тобой.
– Свидание, – шепчу я. Слово выходит хриплым и разорванным.
Я встаю. Движение дается с трудом, будто мои суставы заржавели. Я возвышаюсь над тобой, и теперь моя тень накрывает тебя целиком.
– Тогда не буду мешать вам.
Он собирается трогать тебя? Его руки уже были на тебе? Или только собираются? Он смел думать о тебе так, как думаю я?
Почему ты пригласила его сюда? Ночью.
Ты должна быть только моей, мое Искушение! Ты уже стала моей!
Я уже почти растворяюсь в тени деревьев, когда оборачиваюсь в последний раз. Ты сидишь, поджав колени, маленькая и потерянная в огромном темном поле.
– Удачи, – говорю я тихо, так, чтобы ветер донес до тебя лишь шепот. И так, чтобы ты не уловила в моем голосе обиду.
А сам уже иду.
Ты наверняка думаешь, что я просто вернусь домой, позволив какому-то парню остаться с тобой наедине. Но, разумеется, это не так. Я только делаю вид, что ухожу, тогда как сам дожидаюсь, пока ты вернешься к своему ожиданию и книге, забыв обо мне, чтобы спрятаться. И наблюдать за вами обоими.
Я должен знать о нем все. Знать, почему ты выбрала его. Почему ты согласилась встретиться с ним ночью в парке? Чем же он так тебя привлек?
Отойдя в тень, – туда, куда не падает свет от фонаря, – я прячусь за толстым стволом дерева. Уверен, меня совсем не видно, и парень, который вот-вот появится, меня тоже не заметит.
Ты опускаешь голову и снова проходишься по страницам книги, окунаясь головой в чтение. Меня беспокоит даже то, что ты так увлечена какими-то вымышленными персонажами, пока я здесь, живой и настоящий, в тьме умираю от безумия, мечтая о тебе рядом с собой. Как же ты со мной жестока, мое Искушение.
Проходит минут пять, прежде чем что-то начинает меняться.
Свет фонаря выхватывает мужскую высокую фигуру. Она приближается к тебе, и, заметив ее, ты встаешь, чтобы поприветствовать гостя.
– Привет, – говорит он и улыбается.
– Привет, – отвечаешь ты и позволяешь ему поцеловать тебя в щеку.
Я сгораю на месте, глядя на это. Мне хочется вырвать ему губы, которые посмели тебя коснуться.
– Что читаешь? – спрашивает парень, кивнув в сторону твоей книги. Я уверен, его это не интересует искренне. Он просто хочет занять тебя.
– «Преступление и наказание».
– Ух ты. И о чем эта книга? – Он делает шаг ближе.
– О совести, – говоришь ты тихо. – О том, что можно убить человека и остаться в живых. Но нельзя убить в себе мысль о том, что ты это сделал. Она съедает изнутри, как кислота. – Делаешь паузу и снова смотришь на него, и твой взгляд теперь прямой и пронзительный. – А еще о том, что наказание – это не тюрьма, а ты сам. Твоя собственная голова. И сбежать от него невозможно.
Парень молчит, и я по одному его лицу понимаю, что его это ничуть не впечатлило. Он выглядит как один из тех, кого мало волнует литература, и больше – бессмысленные ситкомы или комиксы. Его взгляд скользит по обложке, потом возвращается к тебе, и в уголках его губ играет снисходительная полуулыбка.
– Звучит… мрачновато, – наконец говорит он, пожимая плечами. – Я бы заскучал. Жизнь и так сложная штука, зачем еще и в книгах страдать?
Он делает еще один шаг, сокращая дистанцию до неприличной.
– Может, лучше поговорим о чем-нибудь другом? О любви, например, – его голос становится ниже. – Куда интереснее, чем копаться в чьей-то больной голове.
Я чувствую, как во мне закипает ярость. Он просто отмахнулся. Свел твои слова, твою мысль, всю эту сложную, хрупкую вселенную внутри тебя к простому «мрачновато». Как будто это просто плохая погода, от которой можно спрятаться.
Он протягивает руку, чтобы коснуться твоей. Этот жест вот-вот станет последней каплей для меня.
Но я продолжаю стоять на месте. Мне не за чем выходить и разбираться с происходящим сейчас. Возможно, тебе это не понравится и ты расстроишься. Или разозлишься. Действовать нужно иначе. Не в открытую.
Сегодня на одного человека в твоей жизни станет меньше, мое Искушение, и я позабочусь об этом.
VIII. АЙШЕР
Холодильник тихо гудит на фоне.
Вода льется сначала холодная, потом теплая. Я намыливаю грязные от земли руки мылом, пахнущим хвойным лесом. Тщательно промываю каждый палец, ладони, пространство под ногтями. Вода смывает пену, унося ее в слив. Я вытираю руки полотенцем и вешаю его ровно на крючок.
Меня одолевает жажда, и я хватаю стакан, в который набираю воду из фильтра. Пью медленно, глядя в темное окно, где отражается моя собственная спокойная тень.
Все в порядке. Все на своих местах.
Ставлю стакан в раковину. Иду по коридору. Паркет слегка поскрипывает под ногами. Мои шаги ровны и неторопливы, как и то чувство, что поселилось у меня в душе.
Рука тянется к выключателю в ванной, но останавливается в сантиметре от него. Через матовое стекло пробивается тусклый свет уличного фонаря. Думаю, этого достаточно.
Я толкаю дверь.
Воздух здесь другой. Гуще. Тяжелее. Пахнет медью, сырой землей и чем-то сладковато-приторным, что щекочет заднюю стенку гортани.
Я делаю шаг внутрь.
Он лежит в ванне.
Его спина прижата к холодному акрилу, голова запрокинута на бортик, так что лицо обращено к потолку. Застывшие глаза открыты. В тусклом свете они не отражают ничего, кроме влажной пленки. Как у рыбы на прилавке.
Его рубашка темна и тяжела. Она впитала в себя так много крови, что прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Цвет черно-бордовый, как старый, засохший бургундский соус. Одна его рука свесилась за борт, пальцы почти касаются кафеля. Кончики его пальцев неестественно бледны. Рот широко открыт и заполнен до самых краев землей. Влажной, плотно утрамбованной черной землей, из которой торчат мелкие камешки и бледный, обломанный корешок какого-то растения. Она выпирает из его губ, лежит на языке, забита в горло. Как будто он пытался проглотить целый пласт почвы.
Или как будто ее в него втиснули. Насильно.
В ванной стоит абсолютная тишина. Нет даже звука капающей воды.
Я стою и смотрю на свою работу. На детали.
Все на своих местах.
Я наклоняюсь и поправляю его свисающую руку, чтобы она не мешала открывать дверцу шкафчика. Потом выпрямляюсь, бросаю последний взгляд на свое творение. На эту переполненную землей немоту.
«Мрачновато», – звучит у меня в голове его голос.
Уголки моих губ сами собой ползут вверх.
Да. Теперь достаточно мрачно.
Тишина после ритуала с землей приятна, но это только первый акт. Первое наказание. Но его тело цело. А целое тело – это улика, проблема и неаккуратность.
Он украл твой поцелуй, который должен был принадлежать мне одному. Он осквернил святыню. Просто заставить его замолчать мало. Нужно стереть его самого.
Я выхожу из ванной и приношу старый, прорезиненный фартук. Надеваю поверх него прозрачный дождевик, натягиваю желтые перчатки, завалявшиеся в нижнем ящике. Подготавливаю инструменты: нож с узким, гибким лезвием, ножовка по металлу, столярное долото и молоток и садовые сучкорезы. Для того, чтобы все это притащить сюда, мне приходится пройтись по всему дому и кладовке.
Начинаю с того, что проще всего упаковать и что несет главное оскорбление – с рук. Сучкорезы с хрустом перекусывают запястья. Звук похож на сломанную ветку, только глуше. Кисти падают в оцинкованное ведро, которое я использую для мытья машины.
Ноги потребовали ножовки. Я пилю бедренные кости выше колена. Звук металла по кости получается сухой и скрежещущий. Мелкие опилки кости смешиваются с кровью. Я вспоминаю, как пилил этим же инструментом ветку, мешавшую спутниковой тарелке, однажды утром.
Туловище самое тяжелое.
Я переворачиваю его на живот на полиэтиленовой пленке, которой обычно заворачиваю бутерброды. Чтобы добраться до позвоночника, мне приходится разрезать кожу и мышцы спины острым ножом. Потом я вставляю лезвие ножовки между позвонками и начинаю пилить.
Это занимает намного больше времени, чем я ожидал. Пот течет по моему лбу до самого подбородка, заливая мне все лицо. Периодически я останавливаюсь, чтобы смывать литры крови, все льющиеся из порезов.
Теперь голова.
Земля во рту, смешанная со слюной и кровью, образовала грязную пасту. Я использую охотничий нож и молоток. Упираясь ножом в основание черепа и постукивая молотком по обуху, я медленно прорезаю связки и отделяю голову. Она падает с глухим стуком о дно ванны, заполненное кровью.
Грудную клетку я вскрываю, перекусывая ребра теми же сучкорезами. Каждый надлом отдается в костяшках пальцев резким и сухим треском. Под реберной решеткой открывается темная алая полость. От нее поднимается слабая дрожь пара.
Еще теплые внутренности – сердце с тусклым жиром аорты, печень, тяжелые мокрые доли легких – с глухим плеском падают в большое пластиковое ведро из-под краски. Они заполняют его почти до половины, образуя блестящую массу.
Беру две пластиковые бутылки «Drano». Сквозь прозрачные стенки виден густой, маслянистый гель цвета мутного меда. Откручиваю крышку первой. Химический пронзительно-едкий запах бьет в нос сразу. Он щиплет слизистую, заставляет сглотнуть.
Выливаю гель прямо на центр кровавой груды. Реакция начинается немедленно. Возникает низкое, яростное шипение. Гель «Drano» будто проваливается, вжимается во влажную плоть, и там, где он касается, ткань мгновенно белеет, как вареное мясо курицы. Белые пятна расползаются со скоростью горения, и из-под них тут же начинает сочиться пенистая, желтоватая жидкость.
Ведро становится теплым в моей руке, а через десять секунд пластик уже довольно горячий. Тонкие стенки слегка выгибаются от внутреннего давления, издавая напряженный скрип. Через полупрозрачный белый пластик видно, как вся масса приходит в движение: она медленно переворачивается сама в себе, как лава. Цвет меняется на глазах – от красного к грязно-розовому, потом к сплошному, однородному коричневому с желтыми, мыльными разводами.
Я навинчиваю крышку, звук становится приглушенным, переходя в глухое бульканье и непрерывное шипение. Запах теперь пробивается сквозь щели у ручки – смесь хлорной извести и горелого жира.
Я отступаю, упираясь спиной в холодный кафель. От ведра волнами идет слабое, сухое тепло. То, что было человеком, превращается внутри в едкую темную кашу.
Вернувшись на кухню, я хватаю большие черные мешки для мусора – самые плотные, какие есть в доме. Но я не доверяю им до конца. Поэтому каждый кусок сперва приходится завернуть в несколько слоев газеты и старой вощеной бумаги, а потом уже поместить в мешок и завязать его.
И по итогу кости конечностей и таза завернуты в газетные сводки, мягкие ткани туловища упакованы в вощеную бумагу и брошены в пакеты, а голова завернута в полотенце с выцветшим логотипом и затем помещена в двойной мешок.
Я иду на кухню и освобождаю место в морозильной камере. Вынимаю упаковки замороженной пиццы, овощей и немного мяса. Складываю все в раковину. Полки морозилки потеют от теплого воздуха. Тяжелые свертки с костями я кладу на дно, а объемные пакеты с мягкими тканями – сверху. Ведро с внутренностями, тщательно обмотанное скотчем, временно занимает угол, рядом с раковиной.
Смотрю на часы. Цифры светятся в полумраке кухни: 4:17. Я простоял на ногах восемь часов подряд. Восемь часов непрерывного труда.
Возвращаюсь в ванную. Воздух здесь тяжелый, спертый, и пропитан запахом железа. Вода в ванне густая, цвета запекшейся вишни, почти черная, с маслянистым, радужным отливом на поверхности, где плавают отдельные, более светлые жировые пятна. В ее толще колышутся взвеси – нечеткие, волокнистые тени, похожие на размочаленные нитки.
Я беру пластиковый ковшик, и пленка на поверхности нарушается, когда я зачерпываю им немного воды. Она хлюпает в ведро тяжелой мутной субстанцией. Каждое зачерпывание поднимает со дна мелкие, зернистые частицы, которые оседают не сразу. Это занимает еще сколько-то времени. Я считаю. Рука от локтя до запястья ноет от однообразного движения. В конце выливаю все содержимое ведра несколькими подходами в унитаз и смываю.
Потом – сливное отверстие. Из него торчит спутанный комок – волосы, переплетенные с чем-то студенистым и серо-розовым. Я протыкаю его куском толстой проволоки, найденной в гараже, но он не проваливается, а сопротивляется, цепляясь за изгибы. Приходится вывинчивать, наматывая эту влажную, склизкую массу на конец проволоки, пока она не оторвется.
Теперь сама ванна. Я насыпаю целую гору порошка с хлоркой на влажную поверхность. Сухие, синеватые гранулы с шипением впитывают влагу, превращаясь в едкую кашицеобразную пасту, пахнущую удушающей химией, которая перебивает железо. Беру щетку на длинной ручке и начинаю тереть. Скрежет абразива по гладкой поверхности получается сухой. Затем под слоем пасты начинают проступать розовые разводы. От трения они становятся ярче, расползаются, превращаясь в бледно-розовые, почти прозрачные пленки, которые цепляются за акрил.
Я тру, упираясь всем телом, перенося вес с ноги на ногу. В плечах возникает глухое, жгучее онемение, сухожилия на запястьях ноют от напряжения. Хлорная пыль щиплет глаза и горло.
Смываю струей воды из гибкого шланга. Розовые разводы исчезают, но на месте самых стойких остаются тусклые матовые пятна.
Осматриваю стены и кафель. На белой плитке, на высоте метра от пола – темно-коричневые брызги. Я оттираю их той же щеткой. Только после четвертого захода с чистой водой они начинают бледнеть, оставляя после себя лишь легкие желтоватые подтеки, въевшиеся в затирку между плитками.
На занавеске для душа обнаруживаются мелкие точечные крапинки. Я срываю ее одним резким движением и бросаю в пустое ведро.
Инструменты лежат на полу. Я пускаю горячую воду и держу ножовку под струей. Прочищаю каждый «зуб» старой зубной щеткой с жесткой щетиной. Из пазов вымываются мелкие, волокнистые частицы. То же самое проделываю с сучкорезами. В шарнире, где сходятся лезвия, забилась серая волокнистая масса. Я разжимаю и сжимаю ручки, пока горячая вода и щетка не выковыривают последние крошки. Очищаю следом и нож с топором.
И приступаю к полу. Я вытираю все тряпками, которые потом летят в мусорный мешок вместе с моим фартуком и дождевиком, перепачканными кровью. Заливаю пол «Лизолом» из бутылки. Едкий сосновый запах вступает в схватку с медным ароматом крови и побеждает. Теперь пахнет больничным коридором.
Я выношу переполненный черный мешок вместе с головой в гараж и ставлю его рядом с другим мусором. Позже мне нужно будет решить, что с ним делать.
Когда я возвращаюсь домой, мои онемевшие руки дрожат от напряжения, но разум холоден и ясен, а на лице возникает легкая улыбка. Мне удалось избавить тебя от того, кто не заслуживает даже просто находиться рядом с тобой. И, возможно, ты будешь интересоваться, куда он делся. Но это уже будет не важно, мое Искушение. Его больше нет, как нет и угрозы причинить тебе вред. Никто не сможет разбить тебе сердце. Никогда.
И никто больше не скажет тебе тех отвратительных слов, что прозвучало из уст этого ублюдка.
Ты в полной безопасности.
Я сажусь на стул и устало вздыхаю. Представляю тебя. Твое лицо, твой смех, твою легкость, которой он так грубо угрожал. Он не заслуживал даже твоего взгляда, не то что права находиться рядом и дышать одним воздухом. И теперь он не сможет.
Возможно, завтра или через день ты будешь думать о нем и расстраиваться, вспоминая произошедшее. Мысль о твоем мимолетном огорчении на мгновение омрачает мое удовлетворение. Но это временная тень на солнце. Потому что это огорчение – ничто по сравнению с той болью, которую он мог бы тебе причинить в будущем.
Ты в полной безопасности, – повторяю я про себя как мантру. Пока я дышу, пока мое сердце бьется, никакая угроза не посмеет даже приблизиться к тебе.
Я вырезал ее. Я растворил ее. Я упаковал ее в черные мешки и спрятал подальше от тебя.
Я встаю и иду в гостиную. Останавливаюсь у дивана, на котором ты сидела, и опускаюсь на него, и кости с облегчением принимают привычное положение. Из груди вырывается глубокий вздох. По спине растекается приятная тяжесть. Только сейчас я осознаю, что насквозь промок. Моя влажная от пота футболка прилипла к коже. Я хватаю ее за края и одним резким движением срываю через голову, после чего швыряю на пол. Голую кожу обдает приятной прохладой. Воздух комнаты касается оголенного торса, и я чувствую каждую его струйку. Чувствую, как высыхает пот на плечах, как холодеет кожа на животе. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана и просто дышу.