Тёмная трапеза

Это и есть лекарство от твоего Ускользания. От моей тоски. От хаоса внешнего мира, который хочет тебя у меня отнять.

«Этический предел», – насмешливо звучит в голове голос Моррисона.

Какой может быть этика перед лицом любви? Перед лицом такой необходимости?

Этика нужна для равных, для тех, кто может выбирать. А ты не можешь выбирать, потому что не знаешь, что тебя подстерегает там, снаружи. А я знаю. Я вижу угрозы повсюду. Мой долг – оградить тебя от них, даже если для этого нужно ограничить твой выбор. Ведь это высшая форма заботы.

Абсолютная защита.

– Что ж, – говорит Моррисон, возвращаясь за свое место, – надеюсь, все усвоили тему, потому что на следующем занятии вы напишите короткую аналитическую работу. Тема: «Этика желания и границы субъектности в контексте философии Деррида». Жду от вас не просто пересказа, а личной рефлексии. Где для вас пролегает та самая черта?

Для меня его слова звучат как прямой вызов, падая тяжелым грузом в тишину аудитории. Как будто он смотрит прямо на меня, в самую суть моих мыслей и желаний.

Я сжимаю пальцы под партой.

Студенты начинают шумно собираться. Звон монет, щелчки застегивающихся рюкзаков, смех. Кто-то обсуждает, куда пойти выпить кофе. Их мир ужасающе плоский. Они думают о дедлайнах, свиданиях и глупых вечеринках. Они не знают, что значит нести в себе вселенную, центр которой находится в двадцати семи шагах от дома, за ситцевыми шторами.

Я медленно встаю и прохожу мимо кафедры. Моррисон что-то пишет в журнале, но, когда я прохожу, он поднимает голову, направляя на меня вдумчивый взгляд.

– Мистер Хейл, – говорит он, и я вздрагиваю. – Ваше молчание сегодня было… красноречивым. Вы над чем-то работаете?

По спине прокатывается ледяной пот.

Я делаю нейтральное лицо.

– Просто обдумываю тему для работы, профессор. Она довольно сложная.

– Да, – соглашается он, не отрывая от меня взгляда. – Сложная. Порой соблазн провести мысленный эксперимент оказывается сильнее этических рамок. Помните, мысленный эксперимент – это лишь игра ума. Пересечение черты в реальности имеет необратимые последствия. Для объекта эксперимента. И для экспериментатора.

Он говорит тихо, почти для себя, думая, наверное, что предостерегает меня. На самом деле, Моррисон лишь подтверждает мою теорию.

– Спасибо за совет, профессор, – говорю я почти искренне. – Я постараюсь оставаться в рамках мыслительного эксперимента.

Развернувшись, я наконец выхожу из аудитории, пока взгляд профессора жжет мне спину.

Воздух в коридоре гудит от голосов, скрипа дверей и разговоров. Я пробиваюсь сквозь этот шум в мыслях о том, как совершу свой план. В мыслях о тебе.

И вдруг передо мной возникает тень, перекрывающая свет от стеклянных дверей впереди. Я поднимаю взгляд и вижу Оззи Барнса. Он стоит, ухмыляясь тупой, самодовольной ухмылкой.

– Кого это я вижу? – сипит Оззи и делает шаг в мою сторону. – Я смотрю, в прошлый раз мы помяли тебя недостаточно сильно.

Пытаюсь обойти его, но он переставляет ногу, блокируя путь.

– Пропусти меня, – говорю я, глядя мимо него, в точку на стене.

– Пропусти меня, – передразнивает он писклявым голосом, и его палец тыкает меня в грудину. Раз. Два. Как тычут в вещь. – А то что?

Внутри что-то щелкает. Получается тихий, тонкий звук, похожий на звук ломающейся ветки. Им оказывается внезапное понимание.

Оззи Барнс – часть того грязного мира, от которого я хочу тебя отгородить. Того самого хаотичного, грубого и опасного мира, который хочет тебя забрать. Он дышит тем же воздухом, что и ты. Может, даже когда-нибудь он увидит тебя и будет смотреть. Может, он будет думать о тебе такими же грязными, примитивными мыслями, какими думает о девчонках, которых трахает.

– Отвали, – говорю я уже тише, но в голосе появляется металлический отзвук.

– Что? – он наклоняется ближе, его дыхание пахнет мятной жвачкой. – Я не расслышал.

Он хватает меня за свитер у горла и прижимает к холодной кафельной стене. В глазах у Оззи загорается азартный огонек.

И тут я вижу крошечное пятно засохшей крови на его синем бомбере, у ворота. Возможно, она принадлежит какому-нибудь бедолаге, которого Оззи избил на днях. А может это моя кровь с того дня, когда он пинал меня в ребра вместе со своими прихвостнями, и сломал нос.

Грязь и насилие. То, от чего я должен тебя уберечь. Все, что ты можешь случайно встретить. Оззи Барнс может однажды сесть рядом с тобой. Может заговорить. Может тронуть.

Мысли проносятся белой горячей вспышкой. Возможность всего этого – уже кощунство и невыносимое оскорбление.

Все внутри мгновенно переходит из состояния холодного расчета в состояние чистой ярости. Тишина в голове взрывается ревом статики. Я перестаю видеть его лицо. Вижу только тебя у себя в голове.

Моя рука срывается с места. Я бью Оззи снизу вверх, под основание его носа, туда, где находится хрящ. Раздается глухой хруст. Не громкий, но достаточно отчетливый.

Ухмылка на лице Оззи стирается, сменяясь сперва шоком, затем гримасой боли. Его глаза расширяются. Он издает странный, клокочущий звук и отпускает мой свитер, хватаясь за лицо. Из-под его пальцев уже сочится алая струйка.

Но этого оказывается для меня недостаточно. Я делаю шаг вперед, пока он отшатывается, и вгоняю колено ему в пах, со всей силой, на которую способен. Он издает резкий вскрик и складывается пополам, падая на колени.

Я стою над Оззи, который, давясь, хватает ртом воздух, слезы боли текут по его щекам, смешиваясь с кровью из носа. Сажусь на него сверху и наношу удары по его лицу, вымещая всю ненависть, которую к нему испытываю. И с каждым ударом мне становится легче.

– Что, черт возьми, здесь происходит?!

Голос раскатывается по коридору, как удар грома, заглушая весь остальной шум.

Я поворачиваю голову.

Декан факультета общественных наук, мисс Тернер, стоит в нескольких шагах от нас. За ней мелькают испуганные лица нескольких студентов-первокурсников.

– Мистер Хейл? – Взгляд декана скользит с моего лица на корчащегося Оззи, и ее лицо в этот момент становится еще суровее. – Немедленно встаньте с него!

Слова звучат как приказ, отточенный годами разбирательств со скандалами и отчислениями. Я встаю с тела Барнса и отхожу на шаг назад. Адреналин начинает отступать, и на его место приходит первая волна осознания последствий.

– Что вы здесь устроили? – Голос Тернер хлестко разрезает воздух. – Мистер Барнс!

– Он… он напал на меня! – выпаливает Оззи, тыча пальцем в мою сторону. Глаза его бегают.

Ложь примитивная, но сказанная с нужной долей истерики.

Тернер бросает на меня тяжелый, оценивающий взгляд. Она видит мои сжатые кулаки, мой прямой, не отводящийся взгляд. Видит Оззи, лицо которого разбито в кровь.

– Мистер Хейл, – говорит она ледяным тоном, в котором нет ни капли сомнения в моей вине. – Вы понимаете серьезность происшедшего? Нападение на территории кампуса? Вам известна политика «нулевой терпимости» к насилию?

Обычно это значит автоматическое отчисление. Без разбирательств.

– Это ложь, – говорю я, и мой голос звучит хрипло.

– Не слушайте его! – хрипит Оззи, пытаясь подняться. Кровь заливает ему подбородок. – Этот псих…

– Довольно! – отрезает Тернер, даже не глядя на него. Ее взгляд пригвожден ко мне. – Я не вижу на вас следов нападения, мистер Хейл. Зато прекрасно вижу результат ваших действий… – Она кивает студентам, окружающим нас и командует: – Помогите мистеру Барнсу добраться до медпункта. Немедленно. И скажите медсестре Брайант, чтобы она подготовила форму инцидента.

Два парня кивают и, подхватив Оззи под руку, тащат его прочь, оставляя на полу кровавый след.

Тернер поворачивается ко мне. В коридоре теперь пусто – остальные студенты разбегаются, почуяв серьезность момента.

– Идите за мной, – говорит она коротко. – В мой кабинет. Сейчас же.

Путь до административного крыла кажется бесконечным. Тернер идет впереди, не оборачиваясь, а я послушно следую за ней, не представляя, какое решение она примет и что со мной сделает.

Когда мы добираемся до ее кабинета и входим внутрь, она указывает мне на стул перед массивным дубовым столом. Сама садится напротив и складывает руки.

– Ваши родители, мистер Хейл, – начинает она без предисловий, – очень уважаемые люди. И только поэтому я не стану отчислять вас автоматически. Мне придется позвонить вашему отцу.

– Профессор, это не обязательно, – пытаюсь запротестовать я, но звучит это слабо и жалко.

– Очень даже обязательно, – перебивает она. – Вы нанесли другому студенту, по предварительным данным, травмы, требующие медицинского вмешательства. Это уже не дисциплинарное взыскание, это потенциально уголовно наказуемое деяние. Колледж обязан уведомить ваших законных представителей. Более того, – она берет тяжелую черную телефонную трубку, – учитывая ваше нестабильное, судя по всему, поведение, я настаиваю на немедленном присутствии одного из них для беседы. Сегодня. После разговора я буду решать, передавать ли дело в Совет по дисциплине с рекомендацией об отчислении или ограничиться строгим испытательным сроком.

Она уже набирает номер. Домашний номер моих родителей. Я знаю его наизусть. Каждый щелчок диска звучит как чертов удар молотка по крышке гроба.

Я сижу, сжавшись на стуле. В ушах звенит.

Тернер дожидается гудков.

– Алло? Мистер Хейл? Добрый день. Это декан Тернер из колледжа вашего сына… Как раз о нем я бы хотела поговорить… Да, к сожалению, серьезный инцидент. Требуется ваше немедленное присутствие… Да, сегодня, как можно скорее. В моем кабинете… Понимаю. Жду. – Она вешает трубку. Ее взгляд снова на мне. – Ваш отец будет здесь через сорок минут. До его прихода вы не покинете этот кабинет. И да поможет вам Бог, мистер Хейл, если вы попытаетесь что-то скрыть или солгать. Речь идет о вашем будущем в этих стенах. И, возможно, не только в них.

Я откидываюсь на спинку стула. Все внутри превратилось в лед.

И страх.

Сорок минут в кабинете Тернера тянутся как сорок часов. Я сижу, уставившись в узор на ковре, пока декан молча просматривает какие-то бумаги, изредка бросая на меня взгляд поверх очков. Звонок раздается ровно через тридцать пять минут. Декан велит секретарше пропустить пришедшего гостя.

И когда дверь открывается, в кабинете появляется отец.

Он входит с отстраненной холодной собранностью и кивает Тернер в приветственном жесте. Его взгляд скользит по мне, но не задерживается. Я для него в эту секунду не сын, а проблема и еще одно разочарование.

– Доктор Хейл, – говорит Тернер, предлагая отцу сесть рядом со мной. – Благодарю, что приехали так быстро.

– Декан Тернер, – отвечает отец, садясь. Его голос ровный и безэмоциональный. – Обрисуйте ситуацию.

Тернер излагает факты, которые успела собрать, опуская возможные провокации со стороны Оззи. Ведь их никто, кроме меня, подтвердить не может. Отец слушает, не перебивая. Его пальцы сложены домиком.

Когда Тернер заканчивает, в кабинете повисает тяжелая пауза.

– У тебя есть что сказать, Айшер? – спрашивает отец, наконец поворачиваясь ко мне.

Я пытаюсь объяснить. Про то, что Оззи загородил путь, про тычки, про хватку за свитер. Говорю о самообороне. Мои слова звучат слабо, голос предательски дрожит от остатков адреналина и нарастающей безнадеги. Я вижу, как Тернер едва заметно качает головой, не веря мне. Вижу, как взгляд отца становится еще холоднее.

– Самооборона, – повторяет он, когда я замолкаю. – Ты сломал парню нос и ударил в пах. Это протокол самообороны, Айшер?

В его тоне слышится смертный приговор. Он врач и знает протоколы. И мои действия им не соответствуют.

Я молчу, потому что не могу сказать всю правду. Не могу сказать про пятно крови, про ярость, про мысль о тебе.

Отец поворачивается к Тернер.

– Каковы процедурные варианты, декан?

Тернер раскладывает на столе несколько бланков.

– Учитывая серьезность инцидента и травмы, полученные мистером Барнсом, стандартный протокол предполагает немедленное временное отстранение от занятий для мистера Хейла – на период расследования. Расследование проведет дисциплинарный комитет, в состав которого входят представители администрации и факультета. Если комитет установит факт нарушения кодекса поведения студента, последует слушание. На слушании будут заслушаны обе стороны, свидетели, представлены медицинские заключения. Исходом может быть: предупреждение, испытательный срок, отстранение на определенный срок или отчисление.

Отец кивает, как будто слушает прогноз погоды.

– И временное отстранение означает..?

– Немедленный запрет на посещение любых занятий, библиотек, лабораторий, общежитий и иных помещений кампуса без специального разрешения. Студент обязан покинуть территорию колледжа и не возвращаться до особого распоряжения. Все контакты с другими студентами и преподавателями по учебным вопросам должны осуществляться через деканат. Фактически, – Тернер смотрит на меня, – вы исключены из академической жизни до вынесения решения.

– И сколько продлится расследование?

– Обычно от двух до четырех недель. Зависит от скорости сбора документов и графика комитета.

– Четыре недели, – тихо произношу я. Целый месяц.

– Это не каникулы, Айшер, – холодно говорит отец, – а изоляция. И учитывая твое состояние, я считаю ее необходимой мерой предосторожности.

В его глазах читается диагноз, который он, наверное, поставил мне давно: «Асоциальные тенденции. Потенциально опасен для окружающих». Теперь у него есть клиническое подтверждение.

– Вот ваши документы, – Тернер протягивает отцу несколько листов. – Уведомление о временном отстранении, правила его соблюдения и контактные данные дисциплинарного комитета. Вам, доктор Хейл, нужно будет их подписать как законному представителю. Мистер Хейл, – она смотрит на меня, – вы должны немедленно, в моем присутствии, собрать вещи из своей ячейки в библиотеке и личного шкафчика, если таковой имеется. После этого вы покинете кампус в сопровождении отца. Ключи от общежития, если вы в нем проживаете, сдать сейчас же.

Я живу дома. Это единственное, что сейчас работает в мою пользу. Меня не вышвыривают на улицу.

Процедура занимает еще полчаса. Затем я следую за отцом и деканом по пустым коридорам. Очищаю ячейку, выгребаю учебники из шкафчика. Отец молча наблюдает все это время.

Когда мы выходим к его старому «Олдсмобилю» на парковке уже вечереет. Долгое время мы едем в тишине. Потом он говорит, глядя прямо на дорогу:

– Четыре недели дома. Без выходов. Ты будешь заниматься по программе, которую я согласую с деканатом. Никаких друзей. Никаких звонков. Никаких прогулок. Ты понял?

У меня ничего этого и без того не было.

Я смотрю в боковое окно, за которым плывет мир.

– Понял.

Мы подъезжаем к дому, и я в первую очередь проверяю твое окно. Оно темное. Ты еще не вернулась? Нормально ли это? Может, ты попала в беду? Мысли об этом тревожат гораздо больше, чем мое временное отстранение от занятий.

Я бросаю взгляд на гараж, в котором лежит мешок с кровавым мусором, а затем вспоминаю морозилку с мясом и ведро с внутренностями. У отца появятся вопросы: откуда у меня столько мяса. Я начинаю нервничать, пытаясь придумать ответ заранее.

Но отец не задает лишних вопросов, не осматривается по сторонам. Я вхожу в дом, а он входит следом.

– Сколько еще ты собираешься разочаровывать нас?

Я останавливаюсь у тумбы, на которую кладу все свои учебники и рюкзак, и медленно поворачиваюсь к отцу. Он смотрит неодобрительно, строго и холодно.

– До чего же ты докатишься в следующий раз? До тюрьмы?

Я молчу, пропуская мимо ушей его слова. Они злят меня, но не до такой степени, чтобы придавать им значение.

– Ты будешь сидеть дома и заниматься. В следующий раз, когда я приду с согласованной с деканом программой, чтобы тебя не вышвырнули из колледжа с концами, ты будешь сидеть здесь. Тебе разрешено ходить только за продуктами. Никаких других встреч и развлечений в принципе, ясно? Если я узнаю, что ты ослушался меня, заберу у тебя машину. – Он хватается за входную дверь и открывает ее. – И да, кстати, насчет платы за твое жилье. Готовь деньги до следующей нашей встречи. Ты ведь не думал, что я тогда шутил? Пора брать на себя ответственность.

И с этими словами он зло хлопает дверью, заставив стены и картины на них затрещать.

Я стою неподвижно, слушая, как рычание «Олдсмобиля» стихает вдали. Тишина, которая опускается следом, иная. Она тяжелая, заряженная, как воздух перед ударом молнии.

Его слова еще долго висят в пространстве.

Отец думает, что наказывает меня… Они все так думают. Но даже не представляют, как ошибаются.

Они лишь убрали последние сомнения.

Я медленно оборачиваюсь к рюкзаку и достаю деньги. Потом выхожу из дома и бегу в ближайший магазин.

Улица встречает меня прохладным вечерним воздухом. Я бегу по тротуару, мимо аккуратных газонов и припаркованных «Фордов» и «Шевроле», освещенных оранжевым светом уличных фонарей. Мои кроссовки гулко шлепают по бетону, пока впереди не показывается знакомая неоновая вывеска «Уолгринс»5, которая тихо жужжит в ночи. Автоматические двери разъезжаются в стороны, обдав меня потоком кондиционированного холода. Внутри играет тихая музыка.

Я прохожу мимо стоек с поздравительными открытками и шоколадками и направляюсь к рядам с безрецептурными препаратами. Мой взгляд мечется по полкам: Тайленол, Адвил, Найквил…

Наконец я нахожу то, что искал. Розовая коробочка с надписью Бенадрил6.

Хватаю упаковку – на всякий случай беру ту, что побольше, на 24 таблетки, – и спешу к кассе. За прилавком стоит скучающий подросток в форменной жилетке, лениво жующий жвачку. Он даже не смотрит мне в глаза, просто пикает сканером штрих-код.

– Пять сорок девять, – бурчит он.

Я вытаскиваю из кармана смятые долларовые купюры и кладу их на прилавок. Сгребая сдачу и засунув коробочку в карман толстовки, я быстрым шагом направляюсь к выходу и под звон колокольчика над дверью снова оказываясь в темноте.

Примечания