Бездна твоих глаз

Пролог

Парижским утром, которое должно было быть идеальным, я сидела в кафе «Le Petit Coin» и чувствовала, как на меня наваливается очередная волна скуки. Мои кучерявые волосы, обычно непослушные, сегодня казались особенно тяжелыми, а светло-голубые глаза, которые подруга называла «завораживающими», сейчас могли бы использоваться для игры в гляделки с пустотой.

Напротив меня сидел он. Очки в толстой оправе, горчичный кардиган поверх бледной клетчатой рубашки, и та самая, уже знакомая мне по десяткам первых свиданий, аура «маменькиного сынка». Поль, кажется. Или Пьер? Неважно.

– …и тогда мама сказала, что мне стоит попробовать этот новый рецепт рататуя, он очень легкий… – его голос тянулся, как нуга, и я едва сдерживала глубокий вздох.

Я кивнула, изображая живой интерес, хотя мозг уже рисовал сцены побега: «Ох, кажется, у меня задымилась квартира!» или «Простите, мой кот только что научился говорить и зовет меня домой!» Любой предлог был бы лучше, чем еще минута разговоров о рататуе его мамы.

Вся эта абсурдная ситуация была результатом давления Камиллы. Моя лучшая подруга, сама безнадежный романтик, последние полгода активно сватала меня всем, кто хоть раз улыбнулся в мою сторону. «Эмел, тебе пора найти кого-то! Ты же такая красивая! Ты не можешь все время быть одна!» – ее слова эхом отдавались в моей голове, заставляя снова и снова открывать чертов сайт знакомств.

Я опустила взгляд на свой кофе, пытаясь найти в нем хоть какую-то отдушину.

– …так вот, я подумал, что ты, наверное, любишь французскую кухню… – Поль с надеждой посмотрел на меня.

Я подняла глаза, стараясь выглядеть мило, хотя внутри меня уже росла волна раздражения. Я любила французскую кухню, но точно не рататуй мамы Поля.

– Да, конечно, Поль, – я выдавила из себя улыбку, которая, как мне казалось, была похожа на паралич лицевого нерва. – Кто же не любит хорошую домашнюю еду? Это… очень мило с твоей стороны.

Я сделала вид, что поправляю свои непослушные кудри, а сама украдкой взглянула на часы. Прошло всего пятнадцать минут, а по ощущениям – вечность. Поль воодушевился моим ответом, его очки смешно сползли на кончик носа, и он потянулся поправить их указательным пальцем. В его глазах вспыхнул опасный огонек – он явно собирался рассказать вторую главу саги о кулинарных талантах своей матери.

– Знаешь, Эмел, ты кажешься мне такой… глубокой личностью, – пробормотал он, заглядывая мне в глаза.

– Глубокой? – я повторила это слово, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости.

В этом была главная ирония моей жизни. Все вокруг считали, что я вижу людей насквозь, но на самом деле в вопросах мужчин я была полным профаном. Как люди вообще находят общий язык? Как они понимают, что это «тот самый»?

Для меня мужчины были инопланетными существами с непостижимой логикой. Глядя в глаза Полю, я видела его намерения, но они казались мне скучным набором программных кодов. Я не умела кокетничать, не знала, как правильно реагировать на комплименты, и каждое свидание превращалось для меня в утомительный экзамен по предмету, который я прогуляла.

– Да, – продолжал Поль, всё сильнее подаваясь вперед, отчего от него повело запахом старой бумаги и мятных леденцов. – У тебя такой взгляд… Ты как будто ищешь в человеке что-то скрытое.

«Я ищу выход из этого кафе», – подумала я, но вслух лишь неопределенно хмыкнула.

Камилла всегда говорила: «Эмел, ты слишком строга! Мужчины – это просто люди, попытайся их прочувствовать, а не анализировать». Легко ей говорить. Она видит в парне «прекрасного принца», а я вижу «неудачника в кардигане, который не может сам выбрать носки».

Поль тем временем вытащил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.

– Я тут составил список тем, – он застенчиво улыбнулся, поправляя очки. – Пункт первый: влияние климатических изменений на популяцию садовых улиток. Как ты к этому относишься?

Я посмотрела на него, потом на листок, потом в окно, где по парижским улочкам спешили люди, живущие настоящей, а не «списочной» жизнью. В голове пульсировала только одна мысль: я абсолютно, безнадежно не умею выбирать мужчин. И если это – лучшее, что может предложить мне Париж и сайт знакомств, то, возможно, мне стоит купить еще одного кота и смириться с ролью городской сумасшедшей.

– Улитки? – переспросила я, чувствуя, как крайняя степень абсурда начинает меня забавлять. – Знаешь, Поль, это… очень специфическая тема.

Я снова посмотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю того, что Камилла называла «искрой». Но там была только бездна. Бездна скуки и маминого рататуя.

Я только открыла рот, чтобы вежливо уточнить, какой именно вид улиток его беспокоит больше всего, как Поль вдруг замолчал. Его застенчивая улыбка испарилась, а за линзами очков что-то неуловимо изменилось. Он аккуратно сложил свой список обратно в карман кардигана и сложил руки в замок на столе.

– Впрочем, улитки подождут, – произнес он совершенно другим голосом – низким, сухим и каким-то пугающе деловым. – Мы тратим время. Я изучил твой профиль, ты увидела меня. По-моему, всё понятно. Так что, Эмел? Поедем к тебе или ко мне? Мама как раз уехала до вечера в Версаль к тете.

Я опешила. Моя рука с ложечкой замерла на полпути к чашке. Мозг лихорадочно пытался сопоставить этот вопрос с образом парня, который пять минут назад заикался, обсуждая овощное рагу. Это был тот самый момент, когда я в очередной раз осознала: я абсолютно, катастрофически не понимаю мужчин. Как этот «библиотекарь» в нелепом свитере мог так резко и беспардонно перейти к делу?

– Прости, что? – переспросила я, надеясь, что мой французский просто решил мне отказать в это утро. – Поедем… куда?

– Мы же взрослые люди, – Поль поправил очки, и теперь в этом жесте мне виделась не скромность, а какая-то неприятная самоуверенность. – К чему эти прелюдии с кофе? Ты красивая, я свободен. У меня дома отличная коллекция виниловых пластинок и… тишина.

Я смотрела на него, во мне боролись два чувства: дикий хохот и желание немедленно вызвать такси. Значит, под этим слоем горчичной шерсти и цитат его матушки скрывался вот такой прямолинейный делец? Или это был его способ «быть мачо», вычитанный на каком-нибудь форуме для одиноких сердец?

– Поль, – я наконец обрела голос, чувствуя, как мои голубые глаза расширяются от изумления. – Я думала, мы здесь ради… общения. Об улитках там, о климате…

– Общение – это для слабаков, – отрезал он, и я едва не подавилась воздухом. – Так что? Решай. У меня через два часа запись к стоматологу, нам нужно поторопиться.

В этот момент я поняла, что Париж, со всей его романтикой и уютными кафе, официально издевается надо мной. Я посмотрела на Поля, который теперь нетерпеливо постукивал пальцами по столу, и осознала, что мужчины для меня – это не просто закрытая книга, а книга, написанная на вымершем языке, где каждая страница склеена чем-то липким и неприятным.

– К стоматологу? – я приподняла бровь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более интригующе. – О, Поль, ты настоящий стратег. Люблю мужчин, которые ценят каждую минуту своего времени.

Внутри меня всё кричало от отвращения, но азарт вдруг перевесил. Если этот день уже превратился в фарс, почему бы не довести его до финала? Я кокетливо накрутила прядь волос на палец и слегка прикусила губу, наблюдая, как Поль победно выпрямил спину. Он явно решил, что его тактика «альфа-библиотекаря» сработала.

– Ну, раз мама в Версале, а время поджимает… – я грациозно поднялась со стула, подхватила сумочку и многозначительно посмотрела на выход.– Пойдем? На улице как раз стоит мое такси.

Поль вскочил, едва не опрокинув стул. Его глаза за линзами очков заблестели от предвкушения.

– Только один нюанс, Поль, – я остановилась у самого столика, изящно поправляя ремешок сумочки на плече. Я заглянула ему в глаза, стараясь придать своему взгляду ту самую «глубину», о которой он разглагольствовал пару минут назад. – Настоящий мужчина ведь не позволит даме платить за кофе перед таким… ответственным продолжением вечера? Оплатишь счет, пока я вызываю машину?

Я ожидала чего угодно: галантного кивка, суетливого поиска кошелька или хотя бы смущенного согласия. Но Поль вдруг замер. Весь его боевой пыл «мачо» мгновенно испарился, уступив место какой-то ледяной, почти канцелярской твердости. Он поправил очки, которые снова съехали на кончик носа, и посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему сжечь библиотеку.

– Нет, – отрезал он, даже не дрогнув. – В моем понимании отношения строятся на абсолютном паритете. На сайте знакомств в графе предпочтений у меня четко указано: «каждый сам за себя». Это принципиальный момент, Эмел.

Я моргнула, чувствуя, как челюсть медленно стремится к полу.

– Принципиальный момент? – переспросила я. – Ты серьезно? Мы обсуждаем пять евро за латте после того, как ты предложил мне поехать к тебе, пока твоя мама в Версале?

– Именно, – Поль оставался невозмутим, прижимая свой блокнотик к груди, как щит. – Моя симпатия к тебе не отменяет твою финансовую ответственность за съеденный круассан. Почему я должен инвестировать в этот досуг в одностороннем порядке?

Я смотрела на этого человека в кардигане и не знала, смеяться мне или плакать. Как можно быть одновременно таким наглым и таким мелочным? Как Камилла умудрилась найти этот «бриллиант» в куче навоза парижских дейтинг-сервисов?

– Знаешь, Поль, – я ослепительно улыбнулась, пятясь к дверям, пока он не успел схватить меня за рукав и потребовать мелочь. – Ты прав. Инвестиции должны быть оправданы. И, боюсь, твой рататуй и улитки – это проект с отрицательной доходностью.

Я развернулась и буквально вылетела из кафе на свежий воздух, не дожидаясь ответа.

– Эмел! Вернись! А как же счет?! – донеслось мне в спину из открытой двери «Le Petit Coin».

Я прибавила шагу, почти переходя на бег, лавируя между столиками на террасе и туристами с картами. Мои кудри подпрыгивали в такт шагам, а в голове пульсировала только одна мысль: «Больше никаких мужчин. Никогда».

Я свернула за угол, тяжело дыша, и остановилась у парапета набережной. Руки слегка дрожали от смеси гнева и абсурдности ситуации. Я посмотрела на свои ладони, потом на прохожих, чувствуя себя абсолютно беззащитной перед этим миром странных, нелогичных людей.

Дрожащими пальцами я выудила телефон из сумочки и с яростью нажала на быстрый набор. Камилла ответила после первого же гудка.

– О, Эмел! Ну как? Он оказался таким же милым, как на фото? – ее голос сочился патокой и надеждой.

– Милым?! Камилла, это был не мужчина, это был калькулятор в горчичном кардигане! – закричала я в трубку, не обращая внимания на оборачивающихся парижан. – Он предложил мне поехать к нему, пока «мама в Версале», а когда я попросила оплатить счет за несчастный кофе, он завел лекцию о финансовом паритете! Пять евро, Камилла! Он зажал пять евро!

Я была так поглощена своим негодованием, что даже не заметила, как подошла к краю проезжей части.

– Ты не представляешь, какой это был сюрреализм, – продолжала я, ступая на «зебру». – Он реально достал блокнот, чтобы поговорить об улитках… Я клянусь, если ты еще раз…

Визг тормозов разрезал воздух слишком поздно. Я только успела повернуть голову на звук, как боковым зрением уловила вспышку – стремительную, агрессивную тень цвета ночного неба. Удар пришелся в бедро, и мир мгновенно перевернулся. Телефон вылетел из рук, асфальт больно ударил по ладоням, а голова отозвалась резкой, пульсирующей болью, будто внутри лопнула струна.

Я упала на бок, задыхаясь от шока. Перед глазами всё плыло, Париж превратился в размытое акварельное пятно. Где-то вдалеке надрывалась Камилла в моем улетевшем под скамейку телефоне: «Эмел? Что за шум? Эмел?!»

Машина даже не притормозила. Сквозь пелену в глазах я успела разглядеть лишь удаляющийся гладкий кузов – темно-синий «Ягуар». Он пролетел на красный свет и скрылся за поворотом, оставив после себя лишь запах жженой резины и пыль.

Я попыталась подняться, но мир качнулся вправо. Тошнота подступила к горлу, а в ушах возник странный, тонкий звон, похожий на радиопомехи. Мне казалось, что мои мысли рассыпались на тысячи осколков.

Прохожие начали подбегать ко мне, кто-то что-то спрашивал на французском, чьи-то руки коснулись моих плеч. Я подняла голову, пытаясь сфокусировать взгляд на мужчине, который помогал мне сесть.

И тут это случилось.

Звон в ушах резко оборвался, сменившись оглушительной тишиной. Я посмотрела в глаза незнакомцу – обычные карие глаза доброго прохожего. Но вместо цвета и формы я вдруг увидела нечто иное. Прямо в его зрачках, как на прозрачном экране, промелькнуло: «Черт, я опаздываю на встречу, надеюсь, она не умрет у меня на руках, а то придется давать показания в полиции…»

Я зажмурилась и тряхнула головой. «Сотрясение», – подумала я. – «У меня просто галлюцинации». Но когда я открыла глаза и посмотрела на другого мужчину, протягивающего мне платок, в его взгляде четко прочиталось: «Какое красивое пальто, интересно, оно сильно испачкалось в крови?»

Я застыла. Мир вокруг перестал быть просто картинкой. Теперь каждый взгляд пронзал меня правдой, которую я не просила.

Я судорожно выдохнула, пытаясь отползти от «добрых самаритян». Голова раскалывалась, а реальность двоилась: с одной стороны – заботливые лица и сочувственные вздохи, с другой – грязные, эгоистичные обрывки фраз, которые вспыхивали в моих мыслях, стоило мне пересечься взглядом с любым мужчиной в толпе.

– Мадемуазель, не двигайтесь, скорая уже едет! – произнес парень в спортивной куртке. Но его глаза транслировали совсем другое: «Надеюсь, она не забрызгает мои новые кроссовки, пока ждем врачей».

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. «Это шок. Это просто шок от удара», – твердила я себе, прижимая ладонь к пульсирующему виску.

– Ваш телефон, – кто-то коснулся моего плеча.

Я приоткрыла один глаз. Пожилой мужчина протягивал мне мой смартфон с треснувшим экраном. Из динамика всё еще доносился приглушенный, панический голос Камиллы: «Эмел! Ответь! Я вызываю полицию!»

Я забрала трубку, стараясь не смотреть на старика, но случайно скользнула взглядом по его лицу. «Бедная девочка, выглядит совсем как моя внучка… лишь бы обошлось».

Это было так странно и неуместно, что я едва не вскрикнула. Почему я слышу это? Почему это происходит только с мужчинами? Рядом стояла женщина, она что-то громко объясняла полицейскому, но в её глазах была тишина – просто беспокойство, никаких всплывающих «титров».

Вскоре воздух прорезала сирена. Меня аккуратно погрузили на носилки. Внутри машины скорой помощи пахло антисептиком и старой кожей. Молодой фельдшер начал светить мне в зрачки маленьким фонариком.

– Как вас зовут? Вы помните, что произошло? – спросил он.

Я посмотрела на него, и меня тут же накрыло: «Очередная авария… Скорее бы конец смены, дома ждет холодное пиво и футбол».

Я отвернулась к стенке автомобиля, чувствуя, как по щеке катится слеза. Сотрясение мозга – это понятно. Но этот бред, эти чужие голоса в голове… Я чувствовала себя так, будто кто-то взломал настройки моего сознания и вывел на экран самый постыдный мусор человеческих мыслей.

– Эмел Роудс, – прошептала я, вцепляясь в свой разбитый телефон. – Меня сбил темно-синий «Ягуар».

– Хорошо, Эмел. Мы сейчас отвезем тебя в больницу, – фельдшер улыбался, но я уже знала, что на самом деле он думает о том, как у него затекли ноги.

Я закрыла глаза, надеясь, что, когда я проснусь в больничной палате, этот кошмар исчезнет вместе с головной болью.

Глава 1

Больничные коридоры клиники Отель-Дьё ослепляли стерильной белизной. Меня везли на каталке в кабинет МРТ, и каждый проходящий мимо санитар или врач становился для меня источником нежелательной информации. Потолок плыл перед глазами, но стоило каталке притормозить, и мой взгляд невольно цеплялся за очередного мужчину в белом халате.

– Сейчас сделаем сканирование, Эмел, не волнуйтесь, – произнес подошедший рентгенолог. Это был статный мужчина с аккуратной бородкой.

Я посмотрела на него, и в голове тут же отозвалось: «Черт, обед через пять минут, а тут привезли эту… Надеюсь, она не будет паниковать внутри аппарата, иначе я точно не успею в то кафе за углом».

Я зажмурилась. Это было невыносимо. Мысли мужчин вокруг меня напоминали шумный радиоэфир, где каждый вещал о своем: о голоде, о ссоре с женой, о новой машине или просто о том, как им надоела работа. И ни один, ни один не думал о том, что говорит вслух!

Меня поместили в узкую трубу томографа. Ритмичный стук аппарата заглушал внешние звуки, но не мог заглушить то, что я уже «считала». Я лежала неподвижно, стараясь дышать ровно, и думала о том темно-синем «Ягуаре». Почему водитель даже не притормозил? Был ли он пьян или просто слишком торопился?

Когда меня выкатили обратно, ко мне подошел лечащий врач – пожилой доктор с добрыми морщинками вокруг глаз. Он держал в руках результаты моих анализов.

– У вас легкое сотрясение и пара ушибов, дорогая. Вам очень повезло, – сказал он мягко, похлопав меня по руке.

Я посмотрела на него, ожидая увидеть какую-то скрытую корысть, но его глаза транслировали странную смесь: «Надо выписать ей рецепт на это новое лекарство, оно эффективное… И не забыть купить цветы жене, сегодня тридцать лет нашей свадьбы».

Впервые за этот день мне стало не так противно. Значит, не все мужчины – эгоистичные подобия Поля или этого фельдшера. Но сама мысль о том, что теперь я навсегда прикована к этому «подслушиванию», пугала меня до дрожи.

– Доктор, – прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. – Мне кажется… мне кажется, я слышу то, чего не должна.

Он понимающе улыбнулся, поправляя очки:

– Это шок, Эмел. Галлюцинации и спутанность сознания часто бывают после удара головой. Поспите. Завтра всё вернется на свои места.

«Если бы вы знали, как вы ошибаетесь», – подумала я, глядя, как он уходит. В его голове в этот момент играла мелодия какого-то старого вальса.

Я осталась одна в палате. Париж за окном погружался в сумерки. Я взяла свой разбитый телефон – на экране висело тридцать пропущенных от Камиллы. Я не была готова ей объяснять, что теперь я не просто «плохо разбираюсь в мужчинах». Теперь я знала их слишком хорошо.

Я отложила телефон в сторону, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Тишина больничной палаты должна была успокаивать, но пульсирующая боль в затылке не давала провалиться в глубокий сон. Я проваливалась в липкую дрему, где перед глазами снова и снова проносился темно-синий «Ягуар», а вместо рева мотора слышался многоголосый мужской шепот.

Скрип двери заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Было уже совсем темно, только бледный свет из коридора разрезал палату. Вошел санитар – высокий, сутулый мужчина в мешковатой форме. В руках он держал поднос с ужином.

– Не спите, мадемуазель? – его голос был тихим, почти вкрадчивым. – Принес вам перекусить.

Он поставил поднос на прикроватный столик, и я невольно посмотрела ему в глаза. В ту же секунду меня обдало ледяным потом. Это не были просто мысли об обеде или усталости. Это была зловонная, липкая волна первобытной тьмы.

«Какая куколка… Смуглая кожа, эти кудряшки… Ночью в этом крыле будет пусто, дежурная медсестра любит прикорнуть на посту. Надо будет вернуться через пару часов. Она слабая, даже крикнуть толком не сможет… Я сделаю всё, что захочу, и спишу на её галлюцинации после удара…»

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его лицо оставалось бесстрастным, он даже слегка улыбался «дежурной» вежливой улыбкой, но внутри него извивалась мерзкая склизкая змея. Каждое слово в его голове было пропитано похотью и ощущением безнаказанности. Он смотрел на мои плечи под тонкой больничной рубашкой, и я физически почувствовала этот взгляд, как будто по мне проползло что-то грязное.

– Приятного аппетита, – добавил он, задержав взгляд на моих губах на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

«Да, ночью я обязательно зайду проверить, как ты спишь…» – прозвучал финальный аккорд в его сознании, прежде чем он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и меня била крупная дрожь. Это не были галлюцинации. Удар машины не просто сломал перегородку между мной и чужими мыслями – он сорвал маски со всех «приличных» людей вокруг. Если бы не эта способность, я бы просто заснула, доверившись больничной тишине. А теперь я знала: через два часа этот человек вернется. И он не собирается меня лечить.

Взгляд упал на поднос с едой. К горлу подступила тошнота. Нужно было что-то делать. Звать на помощь? Доктор скажет, что это бред после сотрясения. Бежать? Но куда, в одних тапочках и с кружащейся головой?

Я отодвинула поднос так резко, что чай выплеснулся на салфетку. К черту ужин. Если этот урод планировал нападение, он вполне мог подсыпать в еду снотворное, чтобы я даже не дернулась. В голове пульсировала ярость, вытесняя страх. Он думает, что я беззащитная жертва с отшибленными мозгами? Ошибаешься, подонок. Теперь я знаю о тебе всё.

Дрожащими ногами я спустилась с кровати. Голова кружилась, но злость давала силы. Первым делом – вещи. Я осторожно заглянула в узкий шкаф у стены. Слава богу, пакет с моей одеждой и обувью был там. С трудом натягивая джинсы и свитер, я то и дело прислушивалась к шорохам за дверью. Каждый звук казался мне его шагами.

Переодевшись, я схватила тяжелую деревянную табуретку, стоявшую у окна. Она была старой, дубовой – то, что нужно. Сердце колотилось где-то в горле. Я выключила свет в палате и спряталась в тени за дверью, вжимаясь спиной в холодную стену.

Прошло около часа. Тишина в коридоре стала звенящей. И вот – едва слышный скрип. Кто-то осторожно нажал на ручку. Дверь медленно отворилась, и в палату скользнул темный силуэт.

Я не видела его глаз в темноте, но я слышала его нутро. Этот липкий, торжествующий голос в его голове: «Спит… сладкая… сейчас мы повеселимся…»

Он сделал шаг к пустой кровати, наклоняясь над одеялом, которое я предусмотрительно свернула валиком. В этот момент я вышла из тени. Вложив всю свою ненависть к Полю, к водителю «Ягуара» и к этому мерзавцу в один замах, я обрушила табуретку ему на затылок.

Глухой удар. Санитар охнул и рухнул на пол, как мешок с костями. Табуретка треснула, но выдержала. Я замерла, тяжело дыша, готовая ударить снова, если он шевельнется. Но он был в глубоком нокауте.

– Повеселился? – прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Я выскочила в коридор, прижимая разбитый телефон к груди. Ночной пост медсестры действительно пустовал – она ушла куда-то в другое крыло. Я пронеслась мимо, едва касаясь пола, и выскочила на запасную лестницу.

Прохладный ночной воздух Парижа ударил в лицо, когда я выбралась через черный ход на улицу. Голова кружилась, ноги были ватными, но я шла вперед, подальше от этой проклятой больницы.

Я стояла на углу темной улицы, пытаясь поймать такси.

Машины проносились мимо, обдавая меня брызгами и равнодушием. Париж ночью казался чужим и хищным. Наконец, старенький «Пежо» притормозил у обочины. Я запрыгнула на заднее сиденье, едва не хлопнув дверью от избытка адреналина.

– Улица Муффтар, пожалуйста. Прямо сейчас, – выдохнула я, вжимаясь в угол сиденья.

Водитель, пожилой араб в помятой кепке, посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Я не хотела, но взгляд сам зацепился за его глаза. В голове тут же щелкнуло: «Бедная девчонка, бледная как смерть… Наркоманка, что ли? Лишь бы не стошнило в салоне, мне завтра внуков в школу везти».

Я прикрыла глаза рукой. По крайней мере, он не хотел меня убить или надругаться. Обычное человеческое раздражение теперь казалось мне верхом добродетели.

Когда такси остановилось у моего дома, я дрожащими руками расплатилась и буквально вывалилась наружу. Знакомая кованая калитка, узкая лестница, запах старого дерева и лаванды – всё это обещало безопасность, в которой я так отчаянно нуждалась.

Как только я провернула ключ в замке и вошла в прихожую, из темноты выплыла грациозная черная тень. Мой кот, Люцифер, встретил меня коротким требовательным «мяу». Он не терся об ноги, как обычные коты, а замер напротив, внимательно изучая мой помятый вид своими изумрудными глазами.