Бездна твоих глаз

Его трусливое сочувствие только подхлестнуло мою досаду. Я продолжала бормотать извинения, пытаясь платком промокнуть пятно, но делала только хуже.

– Посмотрите на неё! Она еще и растирает это! – дама в перьях зашлась в язвительном смешке. – Марк Антуан совсем перестал следить за тем, кого приглашает.

Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Ощущение триумфа после «разоблачения» Дюмона испарилось. Я стояла посреди сияющего зала – мокрая, обруганная и абсолютно потерянная.

Я в последний раз бросила взгляд туда, где стоял таинственный мужчина. Но его уже не было. У дверей было пусто, только тяжелые портьеры едва заметно колыхались. Я осталась один на один со злой Клодин и своим безнадежно испорченным вечером.

– Прекратите этот цирк, Клодин. Вы прекрасно знаете, что это вы задели её локтем, – раздался спокойный, бархатный мужской голос, перекрывший визгливые причитания дамы.

Я подняла глаза. Передо мной стоял мужчина лет тридцати, чья внешность могла бы украсить обложку нашего журнала без всякой ретуши. Густые черные волосы были слегка взъерошены, а глубокие карие глаза смотрели на меня с искренним участием. В его облике не было напыщенности, которая пропитала этот зал.

Я инстинктивно приготовилась услышать в его голове что-то пошлое или высокомерное, но, когда наши взгляды встретились, я почувствовала облегчение. Его мысли были чистыми и удивительно спокойными:

«Бедняжка, совсем её заклевали. Клодин в своем репертуаре. Нужно увести девушку отсюда, пока она не расплакалась, и попытаться спасти этот потрясающий шелк».

– Пойдемте со мной, мадемуазель, – он мягко коснулся моего локтя, игнорируя возмущенный выдох Клодин. – Здесь недалеко есть дамская комната с отличным сервисом. Если поторопимся, пятно не успеет въесться в волокна.

Я пошла за ним, как под гипнозом. Он уверенно лавировал между гостями, оберегая меня от толчков, пока мы не оказались в уединенном коридоре, ведущем к туалетным комнатам. Здесь было тихо, только приглушенно доносилась музыка из главного зала.

– Простите, мне так неудобно, – пробормотала я, разглядывая огромное мокрое пятно на животе. – Я была так неосторожна…

– Не оправдывайтесь, – он улыбнулся, и от этой улыбки в уголках его глаз появились добрые морщинки. – В этом зале концентрация яда на квадратный метр превышает все нормы. Меня зовут Энсон.

– Эмел.

Он подвел меня к дверям дамской комнаты и, вопреки правилам приличия, заглянул внутрь, чтобы убедиться, что там никого нет.

– Заходите. Я сейчас попрошу горничную принести содовую воду и чистые полотенца. Главное – не трите ткань, просто промакивайте.

Его мысли в этот момент были сосредоточены только на деле: «Так, нужно найти кого-то из персонала… Жаль будет, если такое платье пропадет, оно ей очень идет. Надеюсь, она не слишком сильно расстроилась из-за этой старой карги».

Я зашла в роскошную уборную, облицованную розовым мрамором, и посмотрела на себя в зеркало. Вид был плачевный, но тепло, исходившее от этого незнакомца, странным образом успокаивало. Энсон… Это имя показалось мне смутно знакомым, но я не могла вспомнить, где его слышала.

Через минуту в дверь постучали. Это был он.

– Вот, возьмите, – он протянул мне через щель двери ведерко со льдом, минералку и стопку белоснежных салфеток. – Я подожду здесь, снаружи. Если понадобится помощь – зовите.

Я начала аккуратно приводить себя в порядок, чувствуя, как паника отступает. Его присутствие за дверью создавало странное ощущение безопасности. Но где-то на периферии сознания всё еще пульсировала та пугающая тишина, которую я ощутила, глядя на мужчину у дверей. Кто же он был? И почему Энсон – единственный, чьи мысли не вызывали у меня желания сбежать на край света?

Я сосредоточенно промакивала ткань, стараясь не втирать остатки вина в нежный шелк. Минералка и холодная вода сделали маленькое чудо – темное пятно заметно побледнело, превратившись в едва уловимую тень, которую в полумраке бального зала никто бы и не заметил.

Приведя себя в порядок, я глубоко вдохнула и вышла в коридор. Энсон стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Заметив меня, он тут же выпрямился, и его лицо озарила мягкая, одобряющая улыбка.

– Ну как? Спасательная операция прошла успешно? – спросил он.

Я снова заглянула в его мысли. Там была тихая гавань: «Слава богу, она улыбается. У неё такие глаза… в них столько всего намешано, будто она прожила за этот вечер целую жизнь. Нужно отвлечь её, чтобы она окончательно забыла про ту фурию в перьях».

– Кажется, мы победили, – я указала на платье. – Спасибо вам, Энсон. Если бы не вы, я бы, наверное, просто сбежала оттуда через черный ход.

– Ну, бегство – это крайняя мера, – усмехнулся он. – Хотя, признаться, я и сам об этом подумывал последние полчаса. Этот бал напоминает мне выставку породистых собак: все скалят зубы, но при этом стараются выглядеть безупречно.

Мы медленно пошли обратно в сторону зала, но не спешили возвращаться в самую гущу толпы.

– Вы здесь с кем-то? – осторожно поинтересовался он.

– С Марком Антуаном. Я работаю в его журнале, – ответила я, наблюдая за его реакцией.

«А, понятно. Бедняжка, работать на этого тирана – то еще испытание. Но она держится молодцом», – промелькнуло в его голове. А вслух он сказал:

– Марк – сложный человек, но у него нюх на таланты. Раз вы здесь, значит, вы для него не просто ассистентка.

Мы остановились у открытого окна, выходившего в сад. Прохладный ночной воздух приятно коснулся моего лица. Энсон молчал, и это было самое комфортное молчание в моей жизни. Я не чувствовала от него ни капли той похоти или высокомерия, которыми дышали остальные мужчины в этом доме. Он просто наслаждался моментом, и его спокойствие передавалось мне.

– Знаете, – он повернулся ко мне, его карие глаза в свете луны казались почти черными. – Иногда в таком месте, как это, самое важное – найти человека, с которым можно просто… помолчать. Без масок и без обязательств.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Но в этот самый момент я снова ощутила то самое покалывание в затылке. Тот ледяной взгляд, который я потеряла из виду.

Я обернулась. В конце длинного коридора, в тени колонн, стояла высокая фигура. Тот самый мужчина, чьи мысли были для меня закрыты «черной дырой». Он стоял неподвижно, и, хотя его лицо было скрыто тенью, я точно знала – он смотрит прямо на нас. Точнее, на Энсона.

В голове Энсона в этот миг что-то изменилось. На секунду его спокойствие сменилось резкой вспышкой тревоги: «Опять он здесь… Почему он следует за мной? Неужели он решил устроить сцену прямо на балу?»

Энсон внезапно тряхнул головой, словно отгоняя неприятное видение, и его взгляд снова стал теплым и живым. Он посмотрел на меня, потом на тяжелые золоченые двери, за которыми продолжал шуметь бал, и в его глазах промелькнул озорной огонек.

– Знаете, Эмел, – он понизил голос до заговорщического шепота. – У меня есть предложение, которое может показаться вам безумным.

Я заглянула в его мысли. Там не было ни капли фальши, только искреннее желание вырваться из этой золотой клетки: «Надо уходить. Прямо сейчас. Она слишком настоящая для этого балагана, и я больше не выдержу здесь ни минуты. Если она согласится, этот вечер станет лучшим в году».

– Какое же? – я невольно улыбнулась, заражаясь его настроением.

– Давайте сбежим, – просто сказал он, протягивая мне руку. – Прямо сейчас. Оставим этих снобов обсуждать котировки и новые диеты. В Париже есть места гораздо интереснее, где на платья не разливают коктейли, а люди не носят маски двадцать четыре часа в сутки.

Я на секунду заколебалась, вспомнив про Марка Антуана, который наверняка будет искать свою «правую руку». Но потом я подумала о гудящей голове, о бесконечном потоке чужих секретов и о том, как сильно мне хочется просто побыть собой.

– А как же приличия? – шутливо спросила я, но мои пальцы уже коснулись его ладони.

– Приличия придумали те, кому нечего сказать друг другу, – Энсон легонько сжал мою руку. – У меня за углом припаркована машина. Мы можем поехать поесть лучшего мороженого в городе или просто посмотреть на Сену без толпы папарацци.

В его голове всплыла картинка: тихая набережная, свет фонарей, и мы вдвоем. Это было так заманчиво, что я не выдержала.

– Хорошо, Энсон. Ведите. Только чур, через черный ход, чтобы Марк Антуан не увидел меня в окно.

Он тихо рассмеялся, этот смех был самым приятным звуком за весь вечер. Мы почти бегом бросились по узкому служебному коридору, мимо удивленных официантов с подносами. Я придерживала подол изумрудного платья, оно шуршало по паркету, словно живое.

Когда мы выскочили на прохладный ночной воздух через боковую дверь для персонала, я наконец-то вздохнула полной грудью. Здесь не было ментального шума, только запах мокрого асфальта и далекий гул машин.

– Ну вот и всё, мы на свободе! – Энсон торжествующе посмотрел на меня. – Идемте, моя машина вон там.

Он подвел меня к аккуратному, неброскому, но явно дорогому автомобилю. Пока он открывал для меня дверь, я мельком «услышала» его последнюю мысль перед тем, как завести мотор: «Надеюсь, она не передумает. В ней есть что-то такое… Честное. Редкая находка для такого вечера».

Я села на переднее сиденье, и мы плавно тронулись с места, оставляя сияющий особняк и все его тайны позади. В салоне пахло кожей и легким парфюмом Энсона – чем-то древесным и свежим. Огни ночного Парижа расплывались в окнах длинными золотистыми нитями, и впервые за долгое время я чувствовала, что шум в моей голове превратился в мягкий шепот.

Энсон вел машину уверенно, но не спеша. Он не пытался заполнить тишину пустой болтовней, и я была ему за это благодарна.

– Знаете, Эмел, – заговорил он, когда мы проезжали мимо освещенного Лувра, – я часто прихожу в такие места, как этот бал, и каждый раз чувствую себя так, будто играю в спектакле на иностранном языке. Все слова понятны, но смысла в них – ноль.

Я посмотрела на его профиль. В его мыслях было странное, светлое одиночество: «Интересно, она тоже чувствует себя здесь чужой? У неё такой взгляд… будто она знает о жизни что-то, чего не знают все эти люди в бриллиантах».

– Я понимаю вас, – тихо ответила я. – Иногда хочется просто выключить звук. Весь этот гул, претензии, ожидания…

– Именно, – он на секунду взглянул на меня и улыбнулся. – Поэтому я и решил, что нам нужно место, где слышно только город.

Он свернул в один из неприметных переулков недалеко от моста Искусств и припарковался у самого парапета Сены. Вода внизу была темной и маслянистой, в ней дрожали отражения фонарей.

– Выходите, – сказал он. – Обещанное мороженое придется заменить на прогулку, потому что в два часа ночи лучшие лавки Парижа спят. Но вид отсюда стоит любого десерта.

Мы вышли из машины. Ветер с реки тут же растрепал мои кудри, которые Камилла так бережно укладывала, но мне было всё равно. Я облокотилась на каменный парапет, чувствуя, как прохлада камня успокаивает горячие ладони.

– Расскажите мне о чем-нибудь настоящем, Эмел, – попросил он, вставая рядом. – Не о журнале, не о моде и не о том, кто на кого сегодня косо посмотрел. О чем вы думаете, когда смотрите на звезды?

Я замерла. Это был опасный вопрос для человека, который слышит чужие мысли. Но рядом с ним мне не хотелось лгать.

«Он не похож на остальных», – думала я, глядя на его руки на парапете. – «Его мысли не липкие. С ним я не чувствую себя экспонатом в музее».

– Я думаю о том, – начала я, глядя на огни Сите, – как много людей сейчас в этом городе смотрят в окно и чувствуют себя совершенно одинокими, даже если в соседней комнате кто-то есть. И о том, что настоящая близость – это когда тебе не нужно притворяться лучше, чем ты есть на самом деле.

Энсон внимательно слушал, в его голове промелькнула волна тепла: «Она удивительная. Как будто она видит самую суть вещей. Мне хочется просто стоять здесь и слушать её голос до самого рассвета».

Он сократил расстояние между нами, но сделал это так деликатно, что я не отстранилась.

– Вы сегодня спасли мой вечер, Эмел, – произнес он. – И дело не в Клодин и не в платье. Просто… я давно не встречал кого-то, кто был бы настолько настоящим.

Я посмотрела на него, и на мгновение мне показалось, что мир вокруг нас окончательно затих. Исчез гул далеких машин, стих шелест листвы, остались только его теплые глаза и мягкий свет фонаря.

– Знаете, Энсон, – тихо ответила я, мой голос прозвучал удивительно спокойно, – в моем мире «настоящее» – это большая редкость. Обычно я вижу только обертки: красивые слова, дорогие костюмы, отрепетированные улыбки. Но сегодня… сегодня мне впервые за долгое время не хочется закрыть глаза или убежать.

Я сделала крошечный шаг навстречу, чувствуя, как шелк платья касается его брюк.

– Вы сказали, что я что-то ищу. Возможно, вы правы. Я искала тишину. И, кажется, нашла её рядом с вами.

Я заглянула в его мысли, ожидая увидеть там всплеск торжества или мужского азарта, но там было нечто гораздо более глубокое. «Тишина…» – эхом отозвалось в его сознании. – «Она понимает. Она действительно чувствует то же самое. Не хочу её отпускать. Только не сейчас, когда я наконец-то встретил кого-то, кто не играет роль».

– Значит, мы нашли её вместе, – произнес он, его рука, до этого осторожно поддерживавшая мой локоть, переместилась выше, к моему плечу. – Это странно, Эмел. Мы знакомы всего пару часов, а у меня такое чувство, будто я знаю вас всю жизнь. Или, по крайней мере, знал когда-то очень давно.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри расправляется какая-то тугая пружина, которая держала меня в напряжении с самого момента аварии.

– Может быть, в прошлой жизни мы тоже сбежали с какого-нибудь пафосного бала, – пошутила я, но в глубине души подумала: «Если бы ты знал, Энсон, насколько буквально я тебя «знаю»».

Мы пошли дальше по мостовой, туда, где старые платаны склоняли свои ветви к самой воде. Мои каблуки негромко постукивали по брусчатке, и Энсон, заметив, что я чуть пошатнулась на неровном камне, тут же подставил мне свой локоть.

– Осторожнее, мадемуазель. Парижские мостовые не щадят тех, кто носит вечерние туфли, – усмехнулся он.

Я оперлась на его руку, чувствуя твердость его мышц под тонкой шерстью пиджака. В его мыслях не было ни грамма самоуверенности, только искренняя забота: «Надо было предложить ей свои кеды, которые валяются в багажнике… хотя в них она вряд ли будет выглядеть как лесная нимфа. Надеюсь, ей не холодно».

– Здесь так тихо, – прошептала я, вдыхая запах реки и приближающейся осени. – Кажется, что тот особняк и бал – это просто декорации к фильму, который мы уже досмотрели.

– Так и есть, – подтвердил Энсон. – Настоящий Париж – он здесь. В трещинах на стенах, в этом холодном ветре и в людях, которые гуляют по ночам, потому что им тесно в четырех стенах своих амбиций.

Мы остановились под светом старого газового фонаря. Его желтоватый свет дрожал на изумрудном шелке моего платья, скрывая следы недавнего инцидента. Энсон вдруг повернулся ко мне и легонько коснулся пряди моих волос, которую растрепал ветер.

– Знаете, Эмел, – его голос стал чуть тише, – когда я увидел вас там, в зале, мне показалось, что вы всё время что-то ищете. Взглядом, мыслями… Вы смотрели на людей так, будто читаете сложную книгу на языке, который только вы одна понимаете.

Я вздрогнула. Неужели я так явно выдавала себя? Я поспешно заглянула в его сознание, боясь увидеть там подозрение. Но там было лишь любопытство и глубокая симпатия: «В её глазах такая глубина… Иногда мне кажется, что она видит меня насквозь. Но мне это почему-то совсем не страшно».

– Я просто ассистентка в модном журнале, Энсон, – я постаралась придать голосу легкости. – Моя работа – наблюдать. За деталями, за жестами, за тем, как люди врут себе и другим.

– И что же вы увидели во мне? – он чуть прищурился, в его карих глазах заплясали искорки.

Я замолчала, глядя на него. Я видела его спокойствие, его нежелание участвовать в фальшивых играх высшего света и то, как сильно ему не хватало кого-то, с кем можно быть просто Энсоном.

– Я увидела человека, которому скучно на балах, – честно ответила я. – И который умеет спасать платья и вечера совершенно незнакомых девушек.

Он рассмеялся, и этот звук эхом разнесся над сонной Сеной. Мы продолжали гулять, разговаривая обо всём на свете: о любимых булочных, о том, как ужасно шумят соседи по воскресеньям, и о том, что в Париже самые красивые закаты – на крышах.

Я напрочь забыла о своем «проклятии». С Энсоном оно работало иначе – его мысли были не шумом, а тихой мелодией, которая дополняла его слова, а не противоречила им.

Когда мы дошли до конца набережной, он остановился и посмотрел на часы.

– Боюсь, карета скоро превратится в тыкву, а рассвет вытеснит остатки этой магии. Но я очень не хочу, чтобы этот вечер заканчивался просто так.

– Я тоже этого не хочу, – призналась я, глядя на то, как первые робкие блики рассвета начинают окрашивать небо над Сеной в нежно-сиреневый цвет. – Честно говоря, я уже и забыла, когда в последний раз чувствовала себя так… легко. Без необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям или играть роль «идеальной помощницы».

Я подняла на него взгляд и добавила с легкой улыбкой:

– Тыква – это, конечно, классика, но, боюсь, если я завтра не высплюсь, то в понедельник Марк Антуан превратит в тыкву меня саму прямо на редакционной планерке.

Энсон тихо рассмеялся, в его мыслях промелькнуло нежное одобрение: «У неё потрясающее чувство юмора даже после такого безумного дня. Нужно обязательно увидеть её снова, в обычном кафе, в джинсах, просто так…»

– Тогда я просто обязан доставить вас в целости и сохранности до того, как магия окончательно рассеется, – он галантно открыл для меня дверцу машины. – Позволите?

Пока мы ехали к моему дому, в салоне играла тихая джазовая мелодия, идеально дополнявшая атмосферу уходящей ночи. Когда машина затормозила у моего подъезда, Энсон заглушил мотор и повернулся ко мне. Он не спешил выходить, и я почувствовала, как он немного волнуется.

– Эмел, – он достал свой смартфон, – я не мастер эффектных жестов, но я был бы очень рад, если бы вы разрешили мне позвонить вам. Скажем, в понедельник? Когда мир снова станет шумным, и нам обоим захочется немного тишины.

Его мысль в этот момент была почти детской в своей искренности: «Пожалуйста, не откажи. Только бы она не подумала, что я просто вежлив…»

Я взяла его телефон и быстро ввела свой номер, чувствуя, как внутри приятно щекочет предвкушение.

– Я буду ждать, Энсон. И спасибо еще раз. За платье, за вечер и за то, что вытащили меня из того зала.

Мы обменялись номерами, и короткий «писк» входящего сообщения на моем телефоне поставил финальную точку в этом вечере.

Я вышла из машины и замерла у дверей подъезда, провожая взглядом габаритные огни его автомобиля. В голове было непривычно пусто и спокойно. Поднявшись к себе, я первым делом увидела Люцифера – он сидел на комоде, недовольно щурясь на мой парадный вид.

– Ну что ты так смотришь, Люци? – я скинула туфли и устало опустилась на пол прямо в изумрудном платье. – Кажется, я встретила человека, чьи мысли мне не хочется заглушать музыкой.

Кот спрыгнул на пол и подошел ко мне, уткнувшись холодным носом в мою ладонь. Я закрыла глаза, и последним, что я услышала перед тем, как провалиться в глубокий сон, был его довольный мурлыкающий ритм.