Бездна твоих глаз

Я замерла, перечитывая последнюю фразу. «Увидимся раньше, чем ты думаешь». Что это значило?

Весь остаток воскресенья я провела в странном ожидании. Я пыталась читать книгу, но строчки расплывались. Я играла с Люцифером, но мысли постоянно возвращались к Энсону. Я гадала, смогу ли я снова почувствовать ту удивительную тишину в его голове, если мы встретимся завтра. Или при свете дня всё изменится, и он окажется таким же громким и утомительным, как остальные?

Утро понедельника в редакции «Chic & Muse» ощущалось как затишье перед бурей. Едва я успела поставить сумку на стол, как селектор на моем столе прорезал тишину сухим голосом секретаря: «Эмел Роудс, Марк Антуан ждет вас. Немедленно».

Я вошла в кабинет. Марк стоял спиной к двери, глядя на панораму Парижа. На столе лежала утренняя газета и распечатки графиков акций, которые – я заметила краем глаза – поползли вверх. Моя наводка про Дюмона сработала.

– Ты молодец, Эмел, – произнес он, не оборачиваясь. Его мысли в этот момент были холодными и расчетливыми: «Девчонка оказалась золотой жилой. Но то, что она зацепила Энсона… это дар небес. Если я разыграю эту карту правильно, журнал станет неприкасаемым».

Он медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым.

– Ты ведь знаешь, что Камилла не умеет держать язык за зубами? Она уже разнесла по всей редакции, что ты уехала с бала под ручку с Энсоном.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Камилла… Ну, конечно. Она работает визажистом на всех наших съемках и знает каждый шорох в этих стенах.

– Скажи мне, – Марк подошел ближе, – ты хоть понимаешь, КТО такой твой Энсон?

– Он просто… Энсон, – тихо ответила я.

Марк издал короткий, сухой смешок.

– «Просто Энсон»? Это Энсон Ларуа. Глава медиа-холдинга, который выкупает контрольные пакеты акций по всей Европе. Он затворник, он ненавидит прессу, он не дает интервью и годами игнорирует наши приглашения на обложку. Мы охотимся за ним три года, Эмел. Три года! И тут моя ассистентка выводит его через черный ход.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Шишка. Огромная, недосягаемая шишка. Значит, та тишина в его голове… это была не просто скромность, а броня человека, привыкшего к колоссальной власти?

Марк Антуан положил руку мне на плечо. В его мыслях вспыхнула хищная радость: «Она напугана. Идеально. Сейчас я дам ей то, от чего она не сможет отказаться».

– Послушай меня, Эмел. Я предлагаю тебе сделку. Ты добьешься того, чтобы Энсон Ларуа подписал контракт на эксклюзивную серию интервью и фотосессию для нашего юбилейного номера. Если ты это сделаешь… ты перестанешь быть ассистенткой. Я назначу тебя младшим редактором отдела культуры. Своя колонка, личный бюджет, поездки в Милан и Нью-Йорк. Ты станешь лицом журнала.

Я смотрела на него, и мне стало физически тошно.

– Вы хотите, чтобы я использовала его? – мой голос дрогнул.

– Я хочу, чтобы ты использовала свой шарм, – жестко поправил он. – Он явно тобой заинтересован. Твоя задача – не отпускать его, пока на контракте не подсохнут чернила. Это твой билет в высшую лигу, Роудс. Неужели ты хочешь всю жизнь разносить кофе и затирать пятна от вина?

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. В голове набатом стучало: «манипулировать», «обманывать», «контракт».

Я вспомнила искренность в мыслях Энсона на набережной. Его радость от того, что он встретил кого-то «настоящего». А теперь я должна была подойти к нему с невидимым кинжалом за спиной. Каждое мое слово теперь будет иметь двойное дно.

В этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Сердце пропустило удар.

«Я внизу, у входа в ваше здание. У тебя есть десять минут на перерыв? Хочу угостить тебя тем самым мороженым, которое задолжал вчера. Э.»

Я посмотрела на экран, и мне захотелось заплакать. Мой «дар» теперь казался мне проклятием: я знала, что Марк Антуан сейчас смотрит в окно, надеясь увидеть Энсона, и я знала, что, если я пойду вниз, я начну самую грязную игру в своей жизни.

Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Сглотнула подступивший к горлу комок горечи и заставила себя расправить плечи. В конце концов, я ассистентка лучшего модного журнала Парижа, я привыкла притворяться, что у меня всё под контролем, даже когда мир рушится.

Спускаясь в лифте, я смотрела на свое отражение в зеркальных панелях. Глаза блестели – не то от волнения, не то от подступающих слез. «Просто иди вниз. Просто будь собой. По крайней мере, попытайся», – уговаривала я себя.

Едва я вышла из вращающихся дверей офисного центра на залитую солнцем улицу, как сразу увидела его. Энсон стоял у своей машины, прислонившись к крылу. На нем были простые темно-синие брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Никаких пиджаков, никакой охраны, никакой ауры «медиа-магната».

Когда он увидел меня, его лицо преобразилось. Та самая теплая, искренняя улыбка, которая вчера спасла мой вечер.

Я настроилась на его волну, ожидая, что теперь, зная о его статусе, я услышу в его голове грохот империи или холодные расчеты. Но там по-прежнему была та удивительная, чистая тишина, сквозь которую пробивалась лишь одна ясная мысль:

«Наконец-то. Весь день ждал этого момента. Она выглядит немного уставшей… надеюсь, этот чертов Марк Антуан не слишком нагрузил её с утра».

От этого сочувствия мне стало еще больнее. Он переживал за меня, в то время как я спускалась к нему, сжимая в голове «план захвата».

– Привет, – произнес он, делая шаг навстречу. – Ты как раз вовремя. Я нашел одно место всего в двух кварталах отсюда, там делают фисташковое мороженое, за которое люди готовы продать душу.

– Привет, Энсон, – я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. – После этого утра в редакции я готова продать душу даже за обычный фруктовый лед.

Он рассмеялся и предложил мне руку.

– Тогда идем. Я обещаю, что ближайшие пятнадцать минут мы не будем произносить слово «работа». Только вкус, солнце и… мы.

Мы пошли по тротуару, и я чувствовала себя последней преступницей. Каждое его случайное прикосновение, каждый добрый взгляд обжигали меня. Марк Антуан наверняка сейчас стоял у окна своего кабинета, прищурившись, и подсчитывал будущую прибыль, глядя на нас.

– Эмел, ты какая-то тихая сегодня, – заметил Энсон, когда мы остановились у маленького кафе с полосатым навесом. – Что-то случилось? Марк был недоволен твоим исчезновением?

В его мыслях мелькнуло беспокойство: «Она напряжена. Слишком сильно сжимает сумочку. Может, мне не стоило приходить без предупреждения? Не хочу быть для нее обузой».

– Нет, что ты, – я заставила себя улыбнуться и посмотреть ему прямо в глаза. – Наоборот. Марк… Марк был очень впечатлен моим вчерашним вечером. Оказывается, ты в этом городе личность довольно известная. Почему ты не сказал, кто ты на самом деле?

Я затаила дыхание, ожидая ответа. Мой дар ловил каждое колебание его настроения. Энсон внезапно замер, и я почувствовала, как тепло, исходившее от него мгновение назад, сменилось ледяным сквозняком. Его плечи напряглись, а улыбка погасла, оставив лишь вежливую, холодную маску.

Я тут же «услышала» его внутренний голос. Тишина, которая мне так нравилась, взорвалась горьким, усталым шумом:

«Опять. Началось. Неужели и она туда же? Неужели всё это вчерашнее – набережная, разговоры, тишина – было просто прелюдией к просьбе о чеке или интервью? Как же я надеялся, что она не знает… что ей просто понравился я, а не мой банковский счет».

– Вот видишь, – тихо произнес он, глядя куда-то поверх моей головы на вывеску кафе. – Стоит произнести мою фамилию, и магия исчезает. Именно поэтому я и не сказал.

Он повернулся ко мне, в его глазах я увидела такую глубокую усталость, что мне захотелось немедленно забрать свои слова обратно.

– Эмел, в Париже сотни людей, которые мечтают пожать мне руку только ради того, чтобы потом выгодно продать это рукопожатие. Для них я не человек. Я – инфоповод, контракт, «шишка», как ты выразилась. Я надеялся, что хотя бы один вечер смогу побыть просто парнем, который помог красивой девушке с платьем.

Его мысли продолжали пульсировать обидой: «Сейчас она начнет. «Энсон, мой босс очень просил…», «Энсон, нам нужно всего одно фото…». И мне придется снова строить стены».

Мне стало невыносимо тошно. Я чувствовала себя предательницей, стоящей перед ним с невидимым списком требований от Марка Антуана. Каждое слово Марка о «сделке» и «билете в высшую лигу» теперь казалось грязным пятном, гораздо более страшным, чем то, что было на моем платье.

– Прости, – я невольно коснулась его руки, пытаясь вернуть ту искру, что была между нами. – Я не хотела, чтобы это звучало… так. Просто в редакции только об этом и говорят.

Энсон тяжело вздохнул, и напряжение в его мыслях чуть спало, но не исчезло совсем.

– Я не виню тебя. Просто… давай договоримся? Здесь, под этим навесом, нет «главы холдинга» и нет «ассистентки». Если ты хочешь общаться со мной из-за того, кто я в газетах – скажи прямо сейчас, и мы разойдемся. Я привык к деловым сделкам, Эмел. Но я не привык, когда ими прикрывают дружбу.

Я смотрела на него и понимала: если я сейчас промолчу о задании Марка, это будет ложь. Но если я скажу правду – я потеряю его навсегда.

«Господи, Марк, что ты со мной делаешь…» – подумала я, ощущая, как внутри всё переворачивается от отвращения к самой себе.

– Я просто хочу съесть это чертово фисташковое мороженое, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – С Энсоном, который вчера вытирал мое платье салфетками. Больше мне ничего не нужно.

Он внимательно посмотрел на меня, изучая мое лицо, словно пытаясь найти там подвох. В его голове пронеслось: «Она говорит правду? Или она просто очень хорошая актриса? Пожалуйста, пусть это будет правда…»

Энсон долго всматривался в мои глаза, словно пытаясь найти в них скрытый QR-код или печать Марка Антуана. Его взгляд постепенно смягчился, и ледяная стена, которую он воздвиг секунду назад, начала подтаивать.

– Хорошо, – выдохнул он, в его голове снова воцарилась та самая благословенная тишина, лишь слегка окрашенная облегчением. – Фисташковое так фисташковое. Но предупреждаю: если ты попытаешься заговорить о бизнесе, я заберу твою порцию себе.

Он зашел в кафе и через минуту вернулся с двумя огромными вафельными рожками. Мы уселись на невысокий каменный парапет в тени каштанов, подальше от входа в редакцию.

– Знаешь, – произнес он, аккуратно слизывая каплю подтаявшего мороженого, – иногда мне кажется, что я живу в стеклянном кубе. Все смотрят, все оценивают, но никто не решается просто постучать и спросить, как дела. Всегда есть какой-то скрытый мотив. «Энсон, посмотри этот проект», «Энсон, приди на этот ужин».

Я слушала его, и каждое слово отзывалось во мне болезненным уколом совести. В его мыслях было такое редкое для его круга спокойствие:

«С ней легко. Даже после того, как она упомянула мою фамилию, она не начала лебезить. Сидит, ест мороженое, и у неё даже капелька на носу… Такая настоящая. Не хочу возвращаться в офис».

– Я не знала, что ты затворник, – честно сказала я, стараясь не думать о Марке, который, возможно, сейчас сходит с ума от любопытства в своем кабинете. – Для меня ты просто парень, который не побоялся Клодин.

– Клодин – это мелочи, – улыбнулся он. – Поверь, акционеры на совете директоров бывают куда страшнее. Но там я знаю правила игры. А здесь… здесь я просто хочу наслаждаться моментом.

Мы сидели и просто ели мороженое, болтая ногами, как подростки, сбежавшие с уроков. Мы обсуждали всё: от того, почему голуби в Париже такие наглые, до того, какой фильм стоит посмотреть, если хочется просто посмеяться.

Мой дар молчал. Точнее, он работал, но не приносил никакой боли. Мысли Энсона были как чистое зеркало – в них не было двойного дна. Он действительно просто наслаждался компанией «ассистентки из пригорода». И это делало мою задачу по его «обработке» еще более невыполнимой.

– Мне пора возвращаться, – с неохотой произнесла я, когда рожок закончился. – Марк Антуан не прощает долгих обедов.

Энсон встал и подал мне руку, помогая подняться с парапета.

– Эмел, – он задержал мою ладонь в своей чуть дольше, чем требовали приличия. – Спасибо. За то, что не стала спрашивать про контракты. Ты даже не представляешь, как это было мне нужно.

«Я должен увидеть её завтра. И послезавтра. Я не могу её упустить», – отчетливо прозвучало в его голове.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу чувства вины. Я развернулась и пошла к дверям офиса, чувствуя его взгляд на своей спине. Я знала, что как только я переступлю порог, мне придется лгать. Либо Марку, либо Энсону. И ни один из вариантов не сулил мне ничего, кроме разбитого сердца.

Я вошла в здание редакции, и прохладный воздух кондиционеров тут же смыл остатки солнечного тепла с моей кожи. С каждым шагом к лифту я чувствовала, как на меня снова наваливается этот тяжелый, многоголосый гул чужих мыслей.

Офис жил своей обычной суетливой жизнью, но сегодня всё казалось мне фальшивым. Проходя мимо стола секретаря, я поймала на себе жадные взгляды коллег-мужчин.

«Смотри-ка, вернулась… На губах фисташковое мороженое, а в глазах – Ларуа. Интересно, Марк уже в курсе, что его «пешка» делает успехи?» – пронеслось в голове у одного из редакторов моды.

Я быстро зашла в дамскую комнату, чтобы умыться. В зеркале на меня смотрела девушка с растрепанными волосами и виноватыми глазами. Я стерла следы мороженого и постаралась придать лицу то самое «деловое» выражение, которое так ценил Марк.

– Соберись, Эмел, – прошептала я своему отражению. – Ты просто делаешь свою работу.

Я вернулась на свое рабочее место и погрузилась в рутину. Нужно было разобрать почту, подготовить пресс-релизы и проверить расписание съемок на следующую неделю. Но буквы на экране компьютера то и дело складывались в имя «Энсон».

Через час ко мне подскочила Камилла. Она якобы пришла за уточнениями по графику визажа, но её глаза горели нездоровым блеском.

– Ну?! – прошипела она, наклоняясь к моему уху. – Я видела вас из окна кофейни на первом этаже. Вы выглядели как герои из романтической комедии. Марк Антуан в своем кабинете уже, кажется, дыру в полу протер, ожидая твоего отчета. Он вызывает тебя через пять минут.

– Камилла, пожалуйста, не сейчас, – отрезала я, не отрывая взгляда от монитора.

– Ладно-ладно, молчу, – она выпрямилась, но я видела, как она едва сдерживается, чтобы не запрыгать на месте от нетерпения.

Раздался короткий звонок селектора. Сердце упало куда-то в область желудка.

– Роудс, ко мне. Сейчас же, – голос Марка был сухим и острым, как бритва.

Я встала, взяла свой блокнот и направилась в его кабинет. По пути я встретила нашего финансового директора. Его мысли ударили мне в виски:

«Если эта девчонка не выжмет из Ларуа контракт, нам придется урезать бюджет на осенние съемки. Всё поставлено на эту карту. Она обязана его уговорить, чего бы ей это ни стоило».

Я вошла в кабинет. Марк Антуан сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Он не предложил мне сесть.

– Ну? – он вскинул бровь. – Вижу, прогулка удалась. Судя по твоему лицу, он всё еще на крючке. О чем вы договорились? Когда мы сможем выслать ему черновик контракта?

Я смотрела на него и понимала, что сейчас наступает момент истины. Марк ждал от меня стратегии обольщения, а я видела перед собой только одинокого человека на парапете Сены, который доверил мне свою тишину.

Я сцепила руки за спиной, чтобы Марк не заметил, как они дрожат, и выдержала его колючий взгляд. В голове у него царил хаос из цифр и амбиций: «Она медлит… Неужели она настолько глупа, что не понимает ценности момента? Или Ларуа оказался крепким орешком?»

– Марк Антуан, всё не так просто, как вам кажется из окна кабинета, – мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё переворачивалось. – Энсон Ларуа – патологический затворник, и он прекрасно чувствует любую фальшь. Если я сейчас, на второй день знакомства, вытащу из сумки ваш контракт, он просто развернется и уйдет. И больше никогда не поднимет трубку, когда увидит номер нашего журнала.

Марк прищурился, барабаня пальцами по лакированной поверхности стола.

– И сколько же времени тебе нужно, Роудс? Ты понимаешь, что конкуренты тоже не спят?

– Ему нужно доверие, а не деловое предложение, – я сделала шаг вперед, стараясь выглядеть максимально убедительно. – Он уже начал подозревать, что я подослана вами. Мне пришлось потратить весь обед только на то, чтобы убедить его в обратном. Если мы будем давить сейчас – мы проиграем всё. Мне нужно больше времени. Нужно, чтобы он сам захотел сделать нам одолжение.

«Хитрая девчонка…» – пронеслось в голове Марка. – «Возможно, она права. Энсона не возьмешь нахрапом, его нужно приручать. Но если она просто тянет время или влюбилась в него, я её уничтожу».

– Хорошо, – наконец произнес он, откидываясь на спинку кресла. – Я даю тебе месяц. Но помни, Эмел: я жду не просто «дружеских прогулок», а результат, который можно будет напечатать на глянце. Если через тридцать дней у меня не будет хотя бы предварительного согласия на интервью – ты вернешься к перекладыванию скрепок. И Камилла тебе не поможет.

– Я поняла, – кивнула я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота.

Я вышла из кабинета, едва сдерживая желание сорваться на бег. Я только что купила себе тридцать дней. Тридцать дней лжи человеку, который впервые за долгое время заставил мое сердце биться чаще.

Я вернулась к своему столу и увидела, что экран телефона снова светится. Новое сообщение от Энсона:

«Забыл сказать… У меня есть одно секретное место, откуда видно весь Париж, и там нет ни одной живой души. Хочешь поехать туда сегодня вечером?»

Я закрыла лицо руками. Мне было противно от того, как ловко я манипулировала Марком, но еще страшнее было от мысли, что я начинаю манипулировать Энсоном, принимая его приглашения. Мой дар, который позволял мне видеть ложь других, теперь безжалостно подсвечивал мою собственную.

Тридцать дней. Целый месяц жизни под прикрытием. С одной стороны, это была огромная отсрочка, а с другой – тридцать дней ежедневного страха, что Марк потеряет терпение, а Энсон почувствует подвох.

Я посмотрела на экран телефона. Его приглашение светилось мягким светом, как спасательный круг в мутной воде моих интриг. «Секретное место… без живой души».

– Эй, очнись! – Камилла бесцеремонно заглянула через мое плечо. – Ты уже пять минут гипнотизируешь выключенный монитор. Что сказал этот тиран в галстуке? Он тебя уволил или выдал премию за «дипломатию на мороженом»?

Я быстро перевернула телефон экраном вниз.

– Он дал мне месяц, Камилла. Тридцать дней на то, чтобы Ларуа подписал контракт.

Глаза подруги расширились.

– Месяц?! – Камилла ахнула, и, хотя я не могла слышать её мысли, её лицо превратилось в пособие по стратегическому планированию. – Эмел, ты понимаешь, что это значит? Марк Антуан никогда не дает столько времени, если не видит реальной добычи. Он уверен, что ты его зацепила!

Она схватила меня за руку и заговорщицки понизила голос:

– За тридцать дней можно горы свернуть. Если ты правильно разыграешь карты, ты не просто получишь колонку редактора, ты станешь самой влиятельной женщиной в этом издательстве. Но будь осторожна… Марк будет проверять каждый твой шаг.

Я не слушала её. Слова «за тридцать дней» тикали в моей голове как часовой механизм на бомбе.

– Камилла, хватит, – я резко высвободила руку и отвернулась к столу, делая вид, что крайне заинтересована в стопке старых пресс-релизов. – Твои стратегии сейчас – последнее, что мне нужно.

– Да ладно тебе! – она не унималась, присаживаясь на край моего стола и едва не смахнув стакан с карандашами. – Я же как лучше хочу. Послушай, у меня есть знакомая в «Vogue», так она рассказывала, что Ларуа обожает классику. Если ты появишься на следующем свидании в том шелковом платье с открытой спиной…

– Камилла, я сказала – хватит, – мой голос прозвучал суше, чем я планировала. – У меня гора неразобранной почты, макеты Дюмона, которые Марк требует к вечеру, и голова, которая готова взорваться. Я не хочу это обсуждать. Вообще.

Подруга обиженно надула губы, и хотя я не слышала её мыслей, по тому, как она сложила руки на груди, было ясно: она считает меня неблагодарной. Для неё это была увлекательная игра, захватывающий сериал, где она – главный сценарист и стилист. Для меня же это была пытка.

– Ой, какие мы деловые, – фыркнула она, вставая. – Ладно, работай. Но не забывай, дорогая: через тридцать дней карета превратится в тыкву, если ты не принесешь Марку его драгоценный контракт. А я, между прочим, уже присмотрела тебе туфли для твоего первого выхода в качестве редактора.

– Иди уже, – бросила я вслед, не поднимая глаз.

Когда дверь за ней закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Тишина офиса была относительной – сквозь тонкие стены я всё равно ловила обрывки мыслей, пробегавших мимо курьеров и верстальщиков.

«Интересно, Ларуа действительно так хорош в постели, как о нём говорят?» – промелькнуло в голове у парня из рекламного отдела, который как раз проходил мимо моей двери.

«Странно, что он выбрал эту серую мышку из ассистенток…» – подумал другой.

Меня передернуло. Я чувствовала себя так, словно меня выставили на витрину, и каждый прохожий считал своим долгом оценить мои шансы на успех. Но страшнее всего было то, что я начала ощущать себя именно тем, кем меня видел Марк – наживкой.

Я снова открыла сообщение от Энсона. «Хочешь поехать туда сегодня вечером?»

В груди теснилось странное чувство: дикое желание увидеть его, услышать его тишину и одновременно – непреодолимый страх. Каждый раз, когда я буду смотреть ему в глаза, я буду видеть те тридцать дней, которые Марк выжег на моем календаре.

Я тяжело вздохнула и на несколько секунд прижала прохладный корпус телефона ко лбу. Совесть царапала изнутри, но желание еще раз коснуться той тишины, которую дарил мне Энсон, перевесило все доводы рассудка.

Мои пальцы быстро набрали ответ, прежде чем я успела передумать:

«Я с удовольствием. Только предупреждаю: день был сумасшедшим, так что я могу быть не самым лучшим собеседником».

Ответ прилетел почти мгновенно:

«В этом и прелесть моего секретного места – там можно просто молчать. Буду у твоего офиса в семь».

Весь оставшийся рабочий день я провела как в тумане. Марк Антуан пару раз проходил мимо моего стола, его мысли каждый раз обжигали меня, как раскаленный свинец: «Ну же, Роудс, не подведи. Ты сейчас – моя лучшая инвестиция. Главное, чтобы Ларуа не сорвался с крючка до того, как мы подпишем бумаги».

Я старалась не поднимать глаз, делая вид, что поглощена таблицами. Мне было физически больно осознавать, что мой босс считает наши с Энсоном чувства всего лишь «удачной сделкой».

В семь вечера я вышла на улицу. Энсон уже ждал меня. Увидев его, я почувствовала, как узел в груди немного ослаб. Его мысли, когда он увидел меня, были полны искренней радости: «Она пришла. У неё такой усталый вид… Бедная девочка, этот журнал выжимает из неё все соки. Сегодня я не позволю ей думать ни о чем серьезном».

– Привет, – он подошел и мягко взял меня за руку. Его ладонь была теплой и надежной. – Поехали? Город ждет.

Мы ехали молча, и это не было натянутое молчание. Я закрыла глаза, слушая, как в его голове шум большого города сменяется тихим, уютным гулом. Он действительно не хотел от меня ничего, кроме моего присутствия.

Когда мы поднялись на ту самую крышу, о которой он говорил, и перед нами открылся ночной Париж, я почувствовала, что начинаю дышать. Ветер трепал подол моего пальто, а огни внизу казались далекими и неважными.

– Ты сегодня какая-то… прозрачная, Эмел, – негромко сказал Энсон, подходя ко мне сзади. – Будто ты здесь, но твои мысли где-то очень далеко.

Я обернулась. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

– Просто иногда реальность оказывается сложнее, чем хотелось бы, – ответила я, и это была чистая правда.

Энсон внимательно посмотрел на меня, в его взгляде не было настойчивости – только искреннее сопереживание. Он не пытался нарушить моё личное пространство, хотя стоял достаточно близко, чтобы я могла уловить едва заметный запах его одеколона.

– Реальность в этом городе часто напоминает плохо выстроенные декорации, – негромко произнес он, поворачиваясь к панораме города. – Люди тратят годы на то, чтобы казаться теми, кем они не являются. И самое грустное, Эмел, что в какой-то момент они сами начинают в это верить.

Я настроилась на его мысли. Там была тихая, глубокая печаль, лишенная эгоизма: