- -
- 100%
- +
Меня зовут Лиза, и мои глаза ничего не видят.
Лили, Лизонька, Лиза, а теперь уже Елизавета Павловна.
Когда я говорю «ничего», это значит действительно ни-че-го. Я абсолютно слепа. Вот уже сорок лет.
Раньше, когда я звалась Лили и ещё могла видеть, то закрывала глаза и представляла себе, каково это – быть слепой? На веки опускался кроваво-красный занавес, а я – смешно вспомнить – думала, что это и есть слепота. Я натыкалась на кровать и стены, путалась в нежданно возникших передо мной шторах и смеялась, смеялась…
Я мало что помню из того времени. Мне было всего три года, когда это случилось. Когда тьма стала надвигаться. Но кое-что помню.
Мир тогда был ярким, очень солнечным, даже зимой. Особенно зимой. Искры солнца, отскакивая от снега, били в глаза без промаха. Свет отражался в лужах под ногами и окон соседних домов. Помню цветы: синие, красные, белые, лиловые. И много-много зелёного.
***
Руки – моё сокровище. Что бы я без них делала?
Ими я вижу мир. Чтобы оставить нас, незрячих, в строю живых, роль глаз берут на себя другие чувства: слух, обоняние, осязание.
Так вот, я осязаю. Каждый предмет в нашей с мамой квартире был изучен моими любопытными пальцами вдоль и поперёк, каждый его сантиметр. Ворсистый ковёр на ощупь похож на травяное поле, плед на кровати – на мягкий сухой песок. Лампа горячая, стекло прохладное. Мама мягкая и тёплая.
Руками я строю мир заново, рисую карту в своей голове, чтобы никогда не ошибаться. Чтобы не выглядеть глупо, когда я натыкаюсь на предательские ножки стульев и болезненно-острые углы.
Мама ничего не сдвигала в нашей квартире целых двадцать два года.
Я знала, что дома меня никто не увидит, но глупо выглядеть не хотела. Особенно перед собой.
Мир за пределами квартиры изучать сложнее. Приходится напрягать все остальные чувства, даже те, о которых я раньше не подозревала. Руки и тут мне помогают: сжимают трость, и она становится продолжением меня, словно уродливая – наверное – тощая конечность.
С собакой было бы проще, но я всё понимаю: нас много, собак мало, на всех не хватает.
***
Когда всё начиналось, я ходила гулять только с мамой или бабушкой. Они в один голос пугали меня притаившимися повсюду опасностями. Они пугали – я боялась. Боялась всю жизнь и сейчас боюсь, но вида не показываю. Поднимаю голову, расправляю плечи и иду, постукивая уродливой – наверное – тростью по тротуару.
Я знаю, что люди меня обходят, огибают и сторонятся. Чувствую это кожей даже сквозь слои одежды. Чувствую всем своим нутром: они меня тоже боятся, будто я через прикосновение или даже воздушно-капельно передам им свою немощь. А ещё им любопытно. Не спрашивай, как я это ощущаю – сама не знаю. Говорю же, о некоторых чувствах я даже не подозревала. Им любопытно, как я справляюсь с трудностями, ведь для меня сложно то, что у них выходит само собой, без усилий: перейти оживлённый перекресток, найти скамейку, выбрать красивое платье. Они смотрят на меня и примеряют мою жизнь, натягивают мою шкуру, словно одежду, чтобы узнать: а справились бы они? Смогли бы жить так?..
Я не зверь в зоопарке, я – платье из чулана. Пыльное и страшное, костюм на Хэллоуин, который достают, только чтобы напугать и повесить обратно, с глаз долой.
***
Надо сказать, что я довольно стойко перенесла то, что со мной случилось. Может, потому что была ещё крохой.
Я быстро приспособилась к окружившей меня темноте, постоянным неудобствам и даже к мысли, что это навсегда. Я представляла, что живу теперь в чулане и с моими глазами всё в порядке, просто вокруг слишком темно. Это не со мной что-то не так, а с миром.
Во всём остальном я была обычным ребёнком, пока не поняла, что всё-таки отличаюсь от других.
В детстве мама с бабушкой пытались завести мне друзей. Приводили ко мне в комнату мальчиков и девочек, не таких, как я. Нормальных.
Подкладывали детишек мне в чулан, словно чужих щенков к собаке: не разорвёт ли? Признает и накормит молоком или не обратит внимания?
Мы пытались играть, но всё заканчивалось одинаково: ребёнок просился домой от скуки. Я не могла как следует нарядить куклу да и в карты со мной не поиграешь. Даже книжки у меня странные, с бугорками и без картинок. Тогда для слепых были только такие.
Однажды девочка, которую сватали мне в подруги, даже расплакалась: «Не хочу с ней играть! Она странная, я её боюсь…»
Боялись дети не случайно. На улице, копаясь в песке и поправляя вечно сползающие очки, я порой слышала, как мамы говорят своим чадам: «Не бросайся песком – ослепнешь».
Или: «Вот упадёшь, разобьёшь башку – станешь таким же».
Я представляла, как они показывают на меня пальцем. Мама с бабушкой, пока та не умерла, напускались на таких мамаш с бранью, но такие, как насморк, – неизбежны.
Я была наглядным устрашающим пособием для всего двора.
«Сломанная ты моя», – вздыхала бабушка.
***
Мама меня очень любит. Хотя её любовь давно утонула в чувстве вины, и теперь не отличить одно от другого.
Она не уследила, и я стала такой. Это её бремя, её крест за грехи и глупость молодости.
Бабушка утешала её, как могла: «Дурёха, не брани себя, тебя и рядом тогда не было».
«Вот именно что не было», – отвечала мама.
Ребёнком я часто слышала из соседней комнаты её сдавленный вой раненой волчицы. Бабушка ругалась, что в доме не осталось ни одной чистой наволочки без следов маминой туши для ресниц.
Я ни в чём не знала отказа. Меня заваливали куклами и прочими игрушками, развивающими, специальными. Были даже пазлы для слепых: цилиндры, которые нужно было проворачивать так, чтобы собрать фигуру одного цвета. Цветов я всё равно не видела, поэтому радости игрушки мне не доставляли. Зато всегда было чем занять руки.
Они жили более насыщенной жизнью, чем я: читали, вязали, крутили и собирали. А я лишь гадала, что у них получается.
Так я изучила формы, цвета, буквы, цифры. Пальцы стали моими глазами, а книги – лучшими друзьями.
Я могла получить всё, что захочу, кроме главного – яркого и цветного мира, который – я убеждена – за годы моей слепоты не изменился. Но благодаря книгам я могла создавать мир сама.
***
Меня отдали в школу, где было много таких же, сломанных. Наконец я ничем не отличалась от других и даже приоткрыла дверь своего чулана, чтобы впустить гостей.
Но меня не оставляло чувство, что реальность разделилась надвое: настоящий мир был за пределами спецшколы и моего чулана. Мы для остального мира – второй сорт, что бы там о нас ни говорили.
Больше, чем когда мной пугали, меня задевал благоговейный шёпот при моем появлении или, того хуже, – молчание. Люди замечали меня и замолкали на долю секунды, но и её было достаточно, чтобы понять: я не такая, как они.
Но я упорно стремилась выйти из чулана в другой мир, настоящий. Если гулять, так по оживлённым улицам, если дружить, так с теми, кто видит. Получалось не слишком хорошо. Меня так и не приняли в стаю, ведь со мной слишком много возни.
Юношеские годы я переживала тяжелее всего. Лет в тринадцать меня неотступно стал преследовать вопрос: как я выгляжу?
Мама считала меня красивой, но в этом щекотливом вопросе ей веры не было.
Помню своё отражение в зеркале: слегка лопоухая девчонка с неприбранными русыми волосами и глазищами в пол-лица. Но прошло уже столько лет, и я изменилась. Ощупывала уши: всё так же торчат, но их прикрывают длинные, до пояса, волосы. Глаза так и остались большими. Нос… нос как нос. Губы мне казались слишком тонкими, но мне не с чем было сравнить.
Оставалось лишь принять себя такой, как есть, всё равно другой мне уже не стать. Со временем я поняла, что никому, в сущности, до меня дела нет, и внешность волновала меня уже не так, как страх навсегда остаться в одиночестве. Мамы не станет, а кому, кроме неё, я нужна такая, сломанная? В лучшем случае таким же, как я. И как вы себе представляете нашу совместную жизнь? Будем постоянно натыкаться друг на друга и неловко извиняться? Обхохочешься. Про дела постельные я вообще молчу. О них я узнала из любовных романов, но сразу отправила эту тему на самую дальнюю полку чулана. Глупее, чем в момент в буквальном смысле слепой страсти, выглядеть нельзя. В общем, для меня тема была закрыта.
А если серьёзно, таким, как мы, всегда был нужен кто-то третий: нянька для великовозрастных беспомощных детишек, чтобы убирать, готовить и оплачивать счета. Мама взвалила бы на себя и эту ношу: надо же, девочка нашла себе пару под стать, пусть и он живёт теперь с нами. Только такой жалости мне было не нужно, до сих пор её не выношу.
***
Прослушала запись: получилось, будто я только и делаю, что жалуюсь на судьбу. Не думай, что я жалею себя, просто иногда становится грустно от того, что не все мечты могут сбыться.
Но было и много хорошего. Например, музыка.
Ещё в начальных классах я поняла, как сложно будет устроиться в жизни. Думала, для нас существует только два пути: или творчество, или упаковывать бахилы. Конечно, я выбрала первое и не прогадала.
Ты помнишь, мама мне ни в чем не отказывала, и уговаривать её долго не пришлось. Когда я переступила порог музыкального класса, меня захлестнули яркие запахи дерева и лака, волшебная какофония неумелой ученической игры, и я поняла, что полюблю это место всем сердцем. Так и случилось.
Я выбрала скрипку, хотя знала, что будет тяжело. Но ни один инструмент не звал меня так сильно, не пел со мной в унисон так, как она. Её голос напоминал плач моей души по утраченному; она открыла миру, как же сильно я люблю жизнь, несмотря ни на что. Скрипка стала моим голосом, а смычок – продолжением руки. Натренированные пальцы и слух сразу поняли, что делать, и день за днём я всё больше приближалась к совершенству.
Когда я играла, то забывала о том, что мои глаза не видят: они мне были не нужны. Музыку я видела чем-то другим. Пальцы пробегали по рельефу шрифта, и я уже знала, какой получится симфония.
Страх одиночества забился в самый тёмный уголок сознания: с музыкой я никогда не была одинока.
Конкурс за конкурсом я оставляла конкурентов позади и стала местной знаменитостью. В газетах обо мне писали: «Слепая девочка поразила жюри своей виртуозной игрой». Мало кто знал, как тяжело мне давалась учёба: я не могла одновременно играть и читать с листа, поэтому каждое произведение разучивала медленно, пальцами, пока не стала воспринимать любую мелодию на слух. По той же причине я не могла играть в оркестре, не могла видеть дирижёра. Моя судьба – извечное слепое соло.
Вполне ожидаемо я решила связать жизнь с музыкой и без проблем поступила на музыкальный факультет. Вечерами после учёбы я спрашивала электронного помощника о ближайших оркестровых концертах и заказывала билеты всегда в один и тот же ряд. В назначенные дни надевала выбранное на ощупь платье до щиколоток и отправлялась в концертный зал. Там терпела небольшое унижение – билетёрша помогала раздеться и провожала до кресла – и окуналась в свой мир. В темноте рождалась музыка, и я видела её. Разгорающийся огонь крещендо; густой и тяжёлый, подобный океанским волнам гравэ; мерцающие искры в ночном небе – спиккато; цветные всполохи деташе. Я придумывала новые цвета, формы, каких, наверное, никогда не существовало в реальности, представляла диковинных зверей и невероятно красивых людей. Я ослепла ещё до того, как впитала общепринятые каноны красоты, и тебе мой мир мог бы показаться странным. Он был только моим.
Вот тогда всё и началось.
***
Концерт только начался, зал притих и уподобился лодкам, уносимым набиравшим силу потоком музыки. Я погрузилась в свой любимый мир, но что-то было не так.
Кто-то проталкивался по ряду, где я сидела, шёпотом извиняясь на ходу. Я всегда садилась в последнем ряду у стены, чтобы не мешать пришедшим после меня, и обычно оставалась в одиночестве: эти места нельзя назвать популярными. Но человек двигался прямиком ко мне и сел рядом. Правым боком я ощутила исходящий от него жар и поняла, что это мужчина.
Мыслями я вернулась к концерту, но меня снова прервали.
– Неудобное место, – шепнул мой сосед. – Почти ничего не видно.
Я вздохнула. В темноте зала он, вероятно, не заметил, с кем сидит.
– Зато прекрасно слышно, – грубовато ответила я и тут же устыдилась своего хриплого голоса.
– Жаль, я забыл очки, – сказал сосед и зажужжал замками. – А, вот же они!
Я запыхтела от негодования и попыталась сосредоточиться на музыке. Но темнота перед глазами так и осталась непроницаемой.
Сказать по правде, запахам в своей жизни я отводила незначительную роль. Могла определить, что лежит передо мной на тарелке и заметить запах тления ещё до внешних проявлений порчи. Маму я узнала бы всюду: она пахла перезревшим виноградом и немного кислой капустой. Свой природный запах она прятала под флёром ландыша и бергамота, но к вечеру её естественное амбре всегда брало верх.
Мужчина по правую руку от меня пах совершенно по-другому.
Оглушающий, наглый, мускусный аромат. Немного древесной коры и сосновой хвои. Букет лесных трав. Свежесть ледяного прозрачного ключа. Человек, пахнувший так, не мог быть мягкотелым и суетным, каким показался мне вначале. От него исходила спокойная, жёсткая, не терпящая компромиссов мужественность.
За этой плотной вуалью ароматов я почувствовала запах его кожи: такой же свежий, но приятно сладкий. Без всякой робости он вторгался в мой мир и разрушал его волшебство. Я злилась на него, но больше на себя за то, что не могла сосредоточиться. Концерт прошёл для меня впустую. Мужчина незаметно ушёл, унося с собой всю коллекцию запахов, что без малого два часа не давали мне покоя.
На следующий музыкальный вечер я возлагала большие надежды: на гастроли приехал знаменитый итальянский скрипач. Я неловко пробралась по последнему ряду, запинаясь о свою же трость, и неожиданно наткнулась на чьи-то колени. В нос ударили мускус и хвоя.
– Добрый вечер, – сказал мой сосед, пропуская меня. – Знаете, я начинаю привыкать к этому месту. Оно не так уж отвратительно, как мне казалось.
Я ощутила, как воздух колыхнулся от его улыбки. Он, несомненно, заметил мои трость и очки; почему-то это показалось мне важным.
В этот раз скрипач-виртуоз всё-таки увлёк меня в музыкальную вселенную, но тот вечер навсегда был отмечен ароматом моего уже дважды соседа по ряду.
Нам предстояло сидеть бок о бок ещё много вечеров подряд. Он слушал игру молча, и его присутствие выдавали лишь вежливое: «Добрый вечер» и, конечно, его бьющее в ноздри амбре. В конце концов, я поймала себя на мысли, что жду вечеров уже не ради музыки, а ради того, чтобы узнать: придёт ли незнакомец на этот раз и сядет ли снова рядом, и сама же этой мысли испугалась. Забыла тебе сказать: я с детства страдаю неуёмным любопытством. Едва добравшись до середины книги, обязательно заглядываю в конец, чтобы наперёд знать, что мои страхи за героя напрасны. А ещё я по любому поводу задаю себе вопросы и всегда ищу на них ответы. Этим мы с тобой похожи.
Вот и тогда я спрашивала себя: зачем я жду наших безмолвных встреч?
Мужчины, к слову, не было на привычном месте лишь дважды. Два вечера подряд я в волнении кусала ногти и проводила ладонью по пустующему креслу.
Затем он снова объявился. Его «добрый вечер» меня не удовлетворил. Язык чесался спросить его о причине долгого отсутствия, но кто я ему, чтобы требовать ответа – жена? А, может, он и вправду женат? Почему тогда приходит сюда в одиночестве?
Отгремели аплодисменты – люди потянулись к выходу. Я терпеливо ждала, когда сосед поднимется с кресла. Вместо этого он шепнул: «Жду вас на крыльце». От его дыхания мне стало жарко.
Прокладывая путь тростью, я вышла на крыльцо и задалась другим вопросом: зачем я иду к этому человеку? И сама же ответила: из любопытства.
Я нашла его по запаху.
– Позвольте вас проводить, – попросил он и спрятал мою ладонь в своей.
Кольца на пальце не было.
С минуту я колебалась, раздумывая, могу ли довериться незнакомцу и даже открыть, где я живу. Но он так крепко держал мою руку, будто не собирался отпускать, что сомнений не осталось. Он станет мне либо стеной, либо убийцей.
Я пошла за ним, ведомая его сильной рукой.
– Вы – та самая, – сказал он по пути.
Я вскинула брови.
– Та самая девушка со скрипкой. Я слышал вашу игру. С тех пор прошло пять лет. Вы не изменились, чего не скажешь обо мне.
Помолчав, он добавил:
– Ваша музыка помогла мне.
– В самом деле? – спросила я, смутившись.
На щёки упали первые холодные капли. С громким хлопком он раскрыл надо мной зонт.
– Я был художником без имени, и моя страсть к живописи угасала по мере того, как я скатывался в нищету. А потом я услышал вас. Мне пришла в голову мысль: если она смогла совершить невозможное, так чего же я жду? Почему не могу сделать то, что вполне в моих силах? Вы стали мне музой.
– Мне ещё не приходилось выступать в этой роли, – ответила я.
Я готова была слушать его бесконечно. Нет, не его похвалу – она вгоняла меня в краску, – а голос – сильный, но мягкий баритон.
Чуть позже я узнала, что он почти вдвое старше меня, а его картины спустя годы усердной работы и часто безответного стука в двери агентств, возможных заказчиков и выставочных центров наконец принесли ему славу и деньги. Мы шли к вершине в одно время, но его взгляд был обращен к музе, а мой – к недостижимой мечте стать не тем, кем я себя считала – беспомощным и безнадёжным инвалидом.
Он проводил меня до двери и сказал напоследок:
– Я куплю вам новые очки. Эти вам не идут.
И он купил.
Ты, конечно, уже догадался, кем был тот мужчина.
Наш путь к счастью был неспешен, мой спутник вообще никогда не спешил, поэтому я могла шагать с ним нога в ногу. Я в страхе ждала, когда моя сказка закончится, и он признается лишь в жалости ко мне, но не любви. Прочитай когда-нибудь Цвейга; я напоминала себе его парализованную Эдит в её любви к бравому лейтенанту. Но в моей истории был иной сюжет.
Он никогда не подчеркивал моё особое положение, будто не видел мою слепоту. Для него я была нормальным человеком, и, в конце концов, поверила, что так оно и было.
Одним вечером мы по привычке сидели в последнем ряду, и тут на моём пальце очутился тонкий ободок кольца. Ничего не предвещало такого решительного шага, мы даже за руки держались редко. Я перестала дышать, повернулась к нему и поцеловала, первый раз в жизни.
Он помог перевезти мои вещи из маминого дома.
Возможно, ты не захочешь слушать то, что я скажу дальше. Но когда запись попадёт тебе в руки, ты будешь уже достаточно зрелым, чтобы понять.
В тот вечер я ступила на неизведанную тропу. Все мои чувства обострились до предела. Сказать по правде, я испугалась. Боялась всё испортить и показаться ему жалкой. Но страх был ничем по сравнению с диким желанием ухватиться за спасительно протянутую ладонь, что выведет меня из опостылевшего чулана, дать волю буре, копившейся за годы самоотречения.
Его руки и губы возникали из пустоты, и было невозможно предсказать, где они окажутся в следующий раз. Я даже растерялась от непредсказуемости происходящего и сжалась в комок, невольно оберегая свое непривычное к прикосновениям тело, но, в конце концов, уступила его настойчивости. Иногда я сама не знала, плачу я или смеюсь. Кожа искрилась там, где её касалась мужская щетина, а запахи в душном, пропитанном влагой воздухе сводили с ума.
А потом он завязал себе глаза. Он стал мной, а я поняла, что любви не нужны глаза.
После такого таинства должно было случиться что-то важное. Что-то волшебное.
***
Больше всего я жалею о том, что не могу посмотреть на тебя.
Бывало, среди ночи я подходила к тебе и прислушивалась: дышишь ли? Такой маленький, что страшно взять на руки. Я боялась запнуться и уронить тебя, но с каким-то неведомым звериным чутьём обходила препятствия, и моей ловкости позавидовала бы даже кошка.
Так же, как когда-то себя, я изучала тебя: ощупывала крохотное личико, гладкие пяточки, пухлые пальчики. В голове у меня сложился твой портрет, менявшийся с годами. Ты, должно быть, привык к моим странным прикосновениям; поначалу смеялся, потом перестал замечать.
Те книжки, что я читала, помнишь? В них не было картинок, но ты просил читать ещё и ещё, пока не засыпал: твоё дыхание становилось глубоким и спокойным, как океан в штиле.
Быть родителем без глаз невероятно сложно, но мы справились: я, твой отец, мама, а потом и няня. В этом мире возможно всё. Когда-нибудь даже таким, как я, будут возвращать способность видеть.
Зачем я наговорила тебе всю эту историю?
Каждый день я благодарю небеса за твои глаза, за то, что ты видишь. Затем, чтобы ты не забывал об этом.
Затем, чтобы ты понимал меня лучше.
Чтобы был счастлив тем, что имеешь, но всегда тянулся к звёздам.
Чтобы мой голос остался с тобой, даже когда меня не будет рядом.
Я дарю тебе свою историю сегодня, в день твоего совершеннолетия. С днём рождения, сынок.