Трип на юг

Брахман и Псы

Антон.

Нагишом Антон прошел в ванную, тщательно почистил зубы, глядя на трехминутные песочные часы.

Ночь удалась. Потребовалась лишь капля усилий, чтобы разочарованные неудачей девицы поддались его обаянию. С красоткой в татуировках он полночи носился по улицам, взрывая тишину музыкой и смехом из окон автомобиля. Про Москву рассказал с три короба; легенда с каждым разом обрастала подробностями, удивлявшими его самого, – ему бы с таким воображением книги писать. Впрочем, наутро он и сам не помнил, что ей наплел; память захлопнулась, милостиво оставив обрывок воспоминания с Брахманом и его фирменным зельем.

Черт бы побрал эту отраву… Есть у зелья гадкое свойство – неизбежная утренняя тошнота.

Антон тяжело вздохнул. Вечер, ночь, любое время суток без дела казались менее реальными, чем часы, проведенные за монитором. Вот и сейчас он проснулся, а будто спит. Вспомнилось вчерашнее утро, это была симфония: каждый удар по клавише – новый звук, свежий мотив, словно не экран перед ним, а чудесный «Стейнвей» Билла Эванса.

За ночь волнение улеглось, настоялось, словно дорогой алкоголь, и наконец нахлынула эйфория: счет пополнился на двадцать монет с токийской криптовалютной биржи, и пусть это стоило большой крови – тем слаще победа. Одно беспокоило: не всё прошло гладко, нейрозащитник, обученный на таких же, как Антон, желающих поживиться в чужой кормушке, успел его зацепить. Но, похоже, обошлось, и япошкам никогда не узнать, кто покопался в их тайнике, кто на самом деле человек, назвавшийся Ноунеймом, кто уверен в себе настолько, что оставил визитку на рабочем столе биржевого администратора: «Noname has you».

При мысли о несметном богатстве, таящимся в призрачных стенах хранилища, где каждая цифровая монета могла бы принадлежать ему, Антон испытывал приятное возбуждение, от которого кожа покрывалась мурашками. Был бы наивнее, перевел бы на свои счета всё до копейки, не оставив камня на камне, но чем крупнее куш, тем больнее расплата – ему ли не знать.

У края ванны что-то блеснуло. Антон двумя пальцами извлек из-под эмалированного брюха полоску мятого черного кружева: чьи-то трусики с бликами страз. Не успела улика исчезнуть в урне, ночная подруга без церемоний распахнула дверь в ванную. Девушка туго закуталась в одеяло, прикрывая грудь, будто в невинном семейном кино.

– Привет, – улыбнулась она распухшими от укусов губами. Разводы туши под глазами придавали ей болезненный вид.

– Доброе утро, – ответил Антон, растирая по щекам пену для бритья.

– Знаешь, на кого ты похож? – спросила девица, расчесывая пальцами спутанную копну волос. – На того актера из «Матрицы».

– М. Ну да.

Знала бы она, сколько пришлось вложить в витрину, но всей правды об операциях он не открыл бы даже под страхом смерти. Каждый надрез на столе хирурга, каждый болезненный шаг и долгая, мучительная реабилитация приближали его к идеалу – безупречной внешности, цеплявшей взгляды прохожих: юных дев, зрелых женщин и даже мужчин. Волосы, ногти, одежда – каждая деталь имела значение. Ему не нужно было стараться показать себя в лучшем свете, изощряться, придумывать новые способы знакомств и ухаживаний – внешность работала за него и была, пожалуй, лучшим вложением в его жизни. Только глаза он мог в себе выносить, их пока не коснулся скальпель.

– Я смотрю, ты не слишком общительный. Классные тату, кстати. Единицы и нули… Ночью не разглядела как следует.

– Спасибо.

– Что они означают?

– Просто цифры. Обязательно нужен смысл?

Бритва скользнула вниз, как лезвие самурайского меча. Проверенный алгоритм: два взмаха от висков к челюсти, три – по подбородку, пара – для щетины под носом, еще пять – в районе кадыка. Тоник с алоэ для чувствительной кожи, увлажняющий лосьон.

– Конечно. Моя, например, означает вечность, ведь у осьминога восемь щупалец, а восьмерка – знак бесконечности. Здоровье – потому что он может отращивать новые. Бессмертие – так как у моллюска три сердца. Тебе нравится?

Одеяло упало к ее ногам. Четыре карминно-красных щупальца тянулись к пупку с шариком жемчуга, обхватывали талию, терялись основаниями между узкими, почти мальчишескими бедрами. Остальные четыре выныривали с тыла, расходясь в стороны лепестками диковинного цветка. На мгновение Антону почудилось, что лапы моллюска слегка шевелятся.

Он обнял девицу за талию, нагнул над раковиной, и спрут жадно принял его в объятия. Щупальца ритмично подергивались, увлекая на глубину. Антон пытался нащупать их, но вместо скользкого пучка мышц находил нежную женскую кожу. Он глянул в зеркало: не сбавляя темпа, провел рукой по щекам, смахивая ошметки пены и проверяя, остались ли не сбритые волоски; отметил, что у девчонки лицо длинное, как у ослицы, и оспины на щеках. И так каждый раз: вечером обнажается девушка, утром – правда о ее красоте.

Он сгреб темную гриву её волос и набросил ей на лицо. Теперь прекрасно со всех сторон.

– Весело было, – после девушка-спрут, лежа в постели, глотнула из стакана воды и закашлялась. – Тошнит только.

– Добро пожаловать в наши ряды, – хмуро ответил Антон.

Пятна туши на простыне выводили его из себя: не отстираешь потом.

Девчонка заметила телефон на прикроватной тумбочке.

– Ого! У моей прапрабабки был такой же!

Антон заступился за «нокию» образца две тысячи третьего.

– Зря ты так, отличный телефон.

– Даже ютуб не посмотришь.

– Мне он нужен для других целей, – пожал плечами Антон и скинул телефон в ящик к вороху проводов.

Девушка тут же потеряла к мобильнику интерес.

– Кстати, а что мы пробовали? Безумие какое-то! Никогда не испытывала подобного. Как ты сказал, называется?

– Зелье. Просто зелье, неужели не слышала? – ответил Антон. После того как некий ботаник вывел на подоконнике новый вид пьянящей травы, та в мгновение ока расползлась по торговым точкам. – Брахман меня еще никогда не подводил.

– Можешь достать еще? – в глазах девушки подрагивал нездоровый блеск.

«Подсела с первого раза – нехорошо, – подумал Антон. – Но мне-то какое дело? Схожу хоть мозги проветрю».

– Жди здесь, – он достал из гардероба черные джинсы без единой складки, снял с вешалки черную ситцевую футболку. – Только не советую слишком увлекаться.

– Постараюсь, папочка. А пока тебя нет, я приготовлю завтрак.

– Не надо! – поспешно ответил Антон. Пожалуй, слишком поспешно… Стоит позволить девушке похозяйничать в доме, как прощание превращается в пытку. Вдобавок она станет трогать его вещи, создавать хаос. Этого он стерпеть не мог. – Я сам что-нибудь принесу. Если голодна, разогрей пиццу.

Гостья кивнула и скрылась в белоснежном облаке подушек.

Мобильная кофейня в расписной буханке «фольксвагена» припарковалась на привычном месте, в трех улицах позади, вблизи оживленного перекрестка. Бирюзовый корпус с белыми пальмами, откидной крышей и боковиной под барную стойку, внутри пластиковый суррогат, бутыли сладких сиропов, подносы с заветренной выпечкой и главный экспонат – кофемашина величиной с мини-бар. Антон догадывался, почему Брахман выбрал легендарный минивэн для работы: достаточно вспомнить его клиентуру, с тупым обожанием поминающую Вудсток, где их никогда не было и быть не могло.

Однако «хиппи-мобиль» манил не только бодрящим напитком с пышными булочками. Со всего города к машине стекались любители побродить по неизведанным мирам под действием какой-нибудь новомодной дури. Были в кофейне и вещества экзотические: коренья, грибы и листья, от которых, как утверждал Брахман, непременно услышишь голос богов. Но большим спросом пользовалось, конечно, зелье.

Антона нельзя было назвать постоянным клиентом Брахмана, но пару раз в месяц он здесь появлялся. Зелье не заполняло пустоту, но хотя бы на время могло заглушить мрачные мысли – ради такого можно и потерпеть утреннюю тошноту.

Брахман в кожаном фартуке, шляпе городского стиляги и густой щетиной на лице пританцовывал под регги из колонок «фольксвагена». Внутренним взором он любовался карибским солнцем, а не белесой хмарью северного неба, неделями не пропускающей солнечные лучи.

– Какие люди! Здорово, Володь, – Брахман сбавил громкость и через заднюю дверь минивэна тяжело спрыгнул на асфальт, чтобы пожать гостю руку. Варщик отлично усвоил правила игры и на людях звал Антона, как указано в паспорте. – Быстро ты соскучился по моему магическому кофе.

– Это не для меня. Мне нужна ясная голова.

Брахман понимающе кивнул и протянул ему закрытый бумажный стакан. Зелье плескалось чуть выше середины – приятель щедростью не отличался.

– Твоя голова на вес золота… Кстати, – Славик поправил шляпу и уставился на вывеску суши-бара напротив, – хорошо, что зашел. Хозяин тобой интересовался.

– Нет, мы уже закрыли тему, не буду я с ним работать…

– Да нет, тут другое, – перебил Брахман. – Помнишь, ты хотел крутое дело – бронебойное, чтоб челюсть свело? Тогда Ноунейму не будет равных. Хозяин сейчас как раз в тупике: не знает, кому поручить. Говорят, адский квест – все погорели. О награде не беспокойся: заплатит, сколько скажешь.

Антон покачал головой.

– Не отказывайся так сразу. Давай позже обсудим. Это ж Хозяин, а не хрен с горы – его нельзя просто так опрокинуть. Такая вакансия раз в жизни бывает!

Щелк зажигалкой.

– Не-а. Мне лишний криминал ни к чему.

– Ну надо же, какие мы в белом пальто! – Брахман даже обиделся. – Тебе миллионы перепадут за одно гребаное дело!

Антон выпустил изо рта струйку дыма.

– Без обид, ничего личного. Я не ввязываюсь в чужие игры, тем более ваши. Деньги тут ни при чем, сам знаешь, я всегда на плаву. Вопрос принципа.

Брахман скривился, будто лимон откусил, и как-то быстро потух.

– Я тебя услышал. Мы деловые люди, а деловые люди понимают друг друга.

Брахман бросил фартук в недра «фольксвагена».

– На сегодня всё. Ночка выдалась – врагу не пожелаешь, пора покемарить. Не представляешь, сколько развелось желающих обчистить мои карманы… – Он, кряхтя, опустил откидную крышу, поднял стойку, проверил пазы на крепость. – И все кругом озверевшие, шуганные с войной этой, с беженцами: полки пустые, денег нет, большинство надеется на халяву. Поляки, те совсем без тормозов… «Курва, курва» кричат, а я им на чистом польском: «Пан дорогой, не изволите платить, пройдите отсюда в сторону Гданьска». Я даже волыну купил, веришь? Шоп с закладками работает исправно, продаем через бота, но Хозяин старой закалки: считает, такие точки, как моя, придают уникальности, ламповости – вип-клуб на колесах. Индивидуальный подход, – постучал Брахман себе по лбу. – Ну а то, что я шкурой рискую, всем плевать… Ладно, друг, давай подброшу. Показывай, куда рулить.

– Давай до стадиона, дальше пройдусь пешком.

Антон сел в обитое кожей кресло «хиппи-мобиля», пристроил стаканчик между колен. Не сдержался и отхлебнул: волна тепла пронеслась по вмиг обмякшему телу.

– Сколько бензина ест? – крикнул Антон в открытое окно.

– Тебе и не снилось, – донесся ответ.

Антон прикинул цифры в уме: содержать минивэн накладно. Но говорить хочется совсем о другом: не о банальных земных вещах, вроде цен на топливо и количестве лошадей под капотом, а выплеснуть сияющее безмятежное счастье, которое, как сжатая пружина, расправлялась сейчас под ребрами.

– Знаешь, Брахман, ты сволочь та еще – людей травишь без всякой совести, – улыбнулся Антон самой искренней и самой нетрезвой из своих улыбок, – но человек хороший.

– Хотелось бы верить, – скупо ответил Брахман и хлопнул дверью.

Впервые Антон встретил его на какой-то мажорной тусовке. Брахман везде был желанным гостем, благодаря отменному качеству товара. С Брахманом легко: он не лезет в душу, не раздает никчемных советов – нормальный мужик, разве что ходит шестеркой под местным наркобароном. Откровенность Брахмана подкупала, и в одну из бессонных ночей Антон выдал всё как на духу: кто он и чем промышляет. Какой черт его дернул, и сам не понял; алкоголь – враг здравому смыслу. Вообразил, что Брахман мог стать его другом. Теперь неловко: взвалил на приятеля лишний груз.

По крайней мере, приятель, сам небезгрешный, умел держать язык за зубами.

Мелькание однотонных фасадов и тихое ворчание мотора убаюкивали. Забывшись, Антон прикладывался к зелью всё чаще; девчонке останется пара глотков, да и плевать. Сквозь приятную негу надоедливой мухой снова зудит беспокойство: вдруг подставная? Выкурила из дома, копошится в вещах, вызывает наряд, и ему завернут руки за спину, едва он объявится на пороге. Нужно скорей от нее избавиться.

Тем временем остался позади центр, минивэн мчался по проспекту в сторону кольцевой.

– Куда ты меня везешь? – Антон взглянул на Брахмана и не узнал: поджав губы, тот не сводил с дороги глаз. Воротник потемнел от пота.

– Нужно уладить одно дельце, – задумчиво ответил приятель.

– Мог бы сказать, что требуется помощь.

Брахман вздохнул.

– Володь, то есть Антон… Ты не понимаешь… Я старался, чтобы до этого не дошло, спрашивал раз, спрашивал два, но ты бараном прикинулся… Как таких убеждать вообще? Зачем только подписался…

– Какой-то ты нервный сегодня, не суетись, – Антон отвернулся к окну и прикрыл глаза. Не хотелось впускать в себя раздражение, пусть оно пройдет сквозь него, не задев жизненно важного. Как бы то ни было, вскоре всё прояснится.

Они продолжали нестись к окраине города, избегая редких светофоров.

– А помнишь, как мы сидели в «Ломоносове»? – вдруг заговорил Брахман. – Там еще девчонки красивые танцевали на стойке.

Антон хмыкнул, поддавшись приятным воспоминаниям.

– Ты меня тащил на себе, адреса моего не знал и пристроил в машине. Пледом накрыл, водой отпаивал. До утра со мной просидел, пока я не проспался.

– Помню.

– Или вот, когда минивэн отжать у меня хотели. Ты вступился, пригнал на тачке и давай гудеть на всю улицу. Цыплята хвосты поджали, помнишь?

– Да помню-помню. Ты чего вдруг?

– Да ничего, накатило что-то, – разом потух Брахман. – Просто думаю, почему так? Ты знал-то меня от силы недели две.

– Так было правильно, – ответил Антон, и Брахман до конца пути не проронил ни слова.

Впереди, чуть правее трассы маячили голубые тенты – палаточный лагерь беженцев. В районе Черной реки таких было три. На деревянных кольях, врытых в мокрую после ливней землю, трепыхалась полосатая лента: красный и белый. На веревках сохло белье, под ним бегала малышня, старики грелись на быстро тающем солнце. У людей оттенки кожи от сливочно-белого до шоколадно-медного. Народу много и все при деле – лишь бы не оставаться в тесных палатках, где братья по несчастью и чужаки, с которыми приходится делить кров.

В сторонке, как на продажу, неровным рядком выставлены автомобили. Забиты барахлом по самую крышу – всем, что удалось перевезти через границу.

Поток беженцев хлынул чуть больше года назад – сначала на юг: в Ростов, Краснодар, Астрахань. Непривычные к холоду греки, испанцы, французы испугались морозов. Но земля не резиновая, пришлось двинуть севернее, а финнами и шведам, потомкам викингов, сам Бог велел ехать в Питер. Разбрелись, потихоньку осели, но мало кто обрадовался такому соседству: оппозиция обвиняла власть в бесхребетности и грозила повторением европейского сценария, прочие, наоборот, возмущались тому, что людей загнали в резервации, словно скот. Вдобавок в лагерях плодилась зараза – город теперь сканировали тепловизорами, а полиция любого могла выдернуть из толпы и шлепнуть в смартфон метку: «На изоляции».

Приезжие молча терпели и, пока росли столбики малобюджетных многоэтажек, ютились в палатках, искали работу, иногда поворовывали, а маленькие разноцветные европейцы бегали по дальним окраинам и набухавшим мусорным кучам, перемазанные в грязи. Таковы дети: им всё – игра.

Брахман свернул с трассы на проселочную дорогу. Машина буксовала, проваливаясь в размытую ливнями мягкую глину, скакала по ямам, как ретивый теленок, отчего глаза всё-таки пришлось открыть и вцепиться в ручку двери.

Наконец Брахман притормозил у облезлого ангара – полузарытой консервной банки: «Вот мы и дома». Из дверей донеслась крепкая ругань.

Антон неохотно зашагал по щебню вслед за приятелем. Голоса в ангаре тут же стихли, оттуда с опаской выглянул мужик неприятного вида: тощий, половина уха то ли отрезана, то ли откушена, то ли вообще отстрелена. Антон врос в землю.

– Это кто? – спросил мужик.

– Он самый, – ответил Брахман.

– Зачем сюда его притащил?

Безобидной мошкаре и то досталось бы больше внимания, чем мужик уделил Антону.

– Доберман, я не знал, что делать, – голос Брахмана взял фальшивую ноту. – Он отказался.