- -
- 100%
- +
Александр Алёшин – тот самый – ушёл переодеваться в синюю куртку и брюки. Наши расположились у окна, из которого прекрасно просматривался автомобиль. Можно было даже разглядеть выражения лиц людей, сидящих в машине. Швед был явно напуган. Террорист крутил головой. Ни страха, ни смятения на его лице не было.
– Смотрите! – вдруг крикнул посольский.
К «Вольво» подбежал мужчина в штатском. Наклонился. Террорист опустил стекло. Мужчина начал жестикулировать, что-то объясняя.
– Савельев! – закричал начальник штаба. – Откуда он здесь?
– Прибыл за полчаса до вас. Показал корочки, – с недоумением ответил глава службы безопасности посольства.
Как потом выяснилось, Савельев оказался рядом с посольством случайно. Девятнадцатого декабря отмечали восьмидесятилетие органов госбезопасности. Вообще-то День чекиста – 20 декабря, но в том году оно пришлось на субботу. Поэтому торжества перенесли на пятницу. Савельев побывал на работе, потом заехал домой и отправился обратно на службу. Когда запищал его мультитон, он был недалеко от Мосфильмовской. Поэтому полковник сразу, не выходя на связь со штабом, побежал к посольству. И успел первым, ещё до приезда руководства ФСБ, которое отправилось на место происшествия прямо с праздничного концерта в зале «Россия». В костюмах и при галстуках.
Алёшин стоял молча, уже переодетый в синее. Его опять опередили.
Тем временем у машины завязался диалог. Его слышал Нюстрём – и это всё, что мы знаем о том, что происходило между Савельевым и террористом.
– П-послушайте, – говорил мужчина, заикаясь, – у этого иностранца жена у-умирает, он н-на сердце жаловался сегодня. З-зачем вам такой? Сердце м-может остановиться. Возьмите м-меня.
– А ты кто такой? – крикнул террорист.
– Я с-сотрудник МИДа. Руководство п-просило меня п-поменяться с ним. Я не хочу, м-мне страшно. Просто с-скажите, что не с-согласны, и я уйду, – промямлил Савельев и опустил глаза.
– Какая ещё жена в больнице? – террорист рванул ремень на шее шведа. В другой руке он держал гранату Ф-1. Рядом лежал пистолет Макарова.
– Да он вам сейчас сам подтвердит, – Савельев повернулся к Нюстрёму и стал говорить «по-шведски». Шведского он не знал, просто произносил бессмысленные слова, напоминающие по звучанию шведский язык.
Нюрстрём понял: это сотрудник спецслужб. И испуганно закивал, изображая понимание.
Спектакль получился убедительный. Террорист поверил.
– Ладно. Садись вместо шведа. Только без глупостей, – сказал он.
Он жестом приказал шведу отстегнуть ремень и резким движением вытолкнул его из машины. Савельев быстро занял место водителя и захлопнул дверь.
Террорист моментально перекинул через шею Савельева верёвку, сильно стянул и зафиксировал за подголовником.
Между ними завязался разговор. О чём? Мы этого уже не узнаем: прослушки в машине не было.
Через десять минут террорист подозвал сотрудника посольства и потребовал радиотелефон для переговоров. Он передал требования: три миллиона долларов США и самолёт для вылета в неизвестном направлении.
Время шло. Анатолий Николаевич и террорист сидели в машине уже почти час. Из штаба было видно: они оживлённо беседуют. Но о чём? По губам не прочитать: они сидели неудачно, вполоборота.
Вдруг террорист вышел на связь:
– Принесите бутылку коньяка.
Похоже, Савельев развёл террориста на выпивку. Что он задумал? Напоить и обезвредить? И как ему удалось убедить матёрого бандита принять выпивку со стороны? Впрочем, от Савельева ожидали чего угодно.
Началась суета. Оказалось, в посольстве коньяка нет. За бутылкой отправили молодого офицера. Прошла четверть часа, а он всё не возвращался. Террорист, похоже, начал нервничать. Он резко двигал плечами, постоянно смотрел в боковые зеркала.
– Ну куда он запропастился? – занервничал уже командир штаба.
В следующую минуту запыхавшийся гонец ворвался в штаб.
– Что так долго? Коньяк найти проблема? Бар напротив!
– В баре сказали, что бутылку не продадут, только на разлив. Пришлось бежать в магазин. А ближайший – в пятнадцати минутах, – оправдывался молодой офицер.
– Интеллигент, твою мать… Не мог бутылку в баре конфисковать, – в сердцах бросил кто-то из штабных.
Наконец коньяк принесли в машину. Террорист отхлебнул. И по связи запросил курева.
Все оживились. Начнёт прикуривать – потеряет бдительность на секунду-две. Вполне достаточно, чтобы его обезвредить. Наверняка это снова Савельев подвёл террориста к мысли закурить – дал нашим хороший шанс. В штабе приняли решение: постараться взять преступника живым.
Алёшин с пачкой сигарет в руках приблизился к машине. Террорист опустил стекло, Алёшин протянул пачку. Тот ловко, одной рукой, взял пачку, вынул сигарету и вставил в зубы. В другой руке он держал гранату. Террорист не сводил с Алёшина глаз и контролировал ситуацию. Алёшин жестом предложил ему зажигалку: надеялся, что тот машинально возьмёт её, положив на мгновение гранату, тогда скрутить его – дело техники.
Но террорист скомандовал:
– Сам дай прикурить!
Алёшин щёлкнул зажигалкой. Бандит, не выпуская из руки гранату, затянулся. Ничего не вышло. Но он успел переглянуться с Савельевым. Вернулся в штаб и доложил: Савельев подал ему знак «всё под контролем».
В штабе поняли: у Савельева есть план. Возможно, он рассчитывает сам справиться с террористом – либо тут, возле посольства, либо по дороге в аэропорт.
Тем временем диалог в машине продолжался. Было заметно, что нервозность террориста растёт. Ровно в полночь Кобяков запросил разговор с начальником штаба по радиотелефону.
– Немедленно выполняйте мои требования, иначе заложник умрёт, – прокричал террорист.
Начальник штаба ответил, что в такое позднее время деньги собрать тяжело, но они делают всё, что могут. Террорист согласился ждать.
Сегодня уже понятно: переговоры не задались с самого начала. Одна из причин – то, что они происходили в машине. Работа в замкнутом пространстве, когда переговорщик в роли заложника наедине с террористом – самая сложная. При захвате заложников в самолёте или автобусе террорист обычно испытывает эмоциональные взлёты и падения. Ему страшно, но и приятно красоваться перед толпой. Он чувствует себя могущественным – и иногда расслабляется, теряет бдительность. А в ситуации один на один красоваться не перед кем, и террорист не расслаблялся ни на секунду.
Через десять минут после разговора со штабом, в 00:10, Савельев вдруг завёл автомобиль. Машина медленно начала движение.
– Всем внимание! – вскочил глава штаба.
Автомобиль прокатился несколько метров и остановился у ворот посольства. Вдруг из машины выбрался связанный верёвкой Савельев и встал у передней левой двери.
– Что происходит? Что он задумал? Снайперы, прицел на террориста, – отдал приказ глава штаба.
Прошло три минуты. Савельев продолжал, не двигаясь, стоять у машины.
– Садись обратно! – вдруг закричал террорист.
Анатолий Николаевич послушно вернулся в автомобиль. Машина начала медленно двигаться к месту, где стояла раньше.
– Что за чертовщина там происходит? Что за выкрутасы? – крикнул начальник штаба.
Прошла минута. Неожиданно в машине началась возня.
– Он душит Савельева! Внимание снайперы, готовность номер один! – скомандовал начальник штаба.
Террорист набросил на шею Анатолия Николаевича верёвочную петлю. Савельев пытался сопротивляться, оттолкнул террориста. Вдруг дверь со стороны пассажира открылась, и террорист заорал:
– Приведите другого заложника! Замена! Замена!
Савельев сидел в машине и держался за грудь. Ещё мгновение, и он начал складываться пополам. На спектакль это было непохоже.
В штабе уже поняли: Савельев не притворяется. Он смог подать условный знак «плохо с сердцем». И тут же потерял сознание.
Террорист выскочил из машины, открыл дверь и вытолкнул заложника. К нему тут же ринулся врач скорой помощи. Внезапно террорист бросился помогать врачу. Вместе они тащили Савельева к машине скорой помощи.
В этот момент раздался выстрел. Террорист упал. К машине бросилась группа захвата, но преступник поднялся и стал стрелять по бойцам. Те открыли ответный огонь и одновременно второй раз выстрелил снайпер. Чья пуля поставила точку в судьбе Сергея Кобяка, теперь уже неважно. Операция была завершена.
Когда скорая доставила Савельева в больницу № 64, он был ещё жив. В 2:30 ночи врач констатировал смерть от остановки сердца.
Он ушёл из жизни 20 декабря – в свой профессиональный праздник. Ушёл, сделав главное – освободив заложника. Не задумываясь, он поменялся с ним местами. Отдав свою жизнь за его.
1997, декабрь. Подмосковье
Двадцатого декабря, в 5:30 утра в квартире Савельевых раздался звонок в дверь.
Наталья Михайловна не спала. Она вышивала картину – красные маки. Она начала её во время операции в Шереметьево, а теперь заканчивала. Думала о жизни и о том, когда вернётся муж. Смотрела на стену: там висела её любимая картина – коза на солнечном лугу. Она увидела это полотно на Арбате год назад, когда гуляла с мужем солнечным зимним утром. Тогда Наталья Михайловна только-только оправилась от тяжёлой болезни. Картина ей очень понравилась, но Анатолий прошёл мимо. Как выяснилось, у него просто не было с собой денег её купить. Но желание жены он запомнил – и с января по июнь каждое утро перед службой забегал на Старый Арбат, искал пропавшую художницу. Однажды та всё-таки появилась, и картина заняла своё место на стене в доме Савельевых.
Улыбнувшись воспоминанию, Наталья Михайловна пошла открывать.
На пороге стояло всё руководство «Альфы».
Она сразу всё поняла. И уже не слышала, что именно ей говорили.
Впоследствии я много общался с Натальей Михайловной. Она рассказывала, как, оставшись одна, вспоминала прежние ночные звонки в дверь – когда встречала на пороге счастливого мужа.
Весной 1986-го он вернулся из Афганистана. Это была последняя афганская командировка, за которую Толя получил орден Красной Звезды. Он был очень весёлым. Рассказывал, как только что с другими награждёнными сослуживцами обмыли ордена в бане. Обмыли, как полагается: погрузили их в стаканы с водкой и выпили до дна. А когда супруга попросила мужа показать награду, только ахнул: ордена-то они оставили в бане, в тех самых стаканах! Уехал, вернулся с орденом. И долго ещё смеялся: описывал удивление банщиков, выдававших ему боевые награды.
Были и другие ночные возвращения, уже с операций. Уставший, довольный, он обнимал жену, что-то рассказывал. И она радовалась. Но всегда знала: однажды она откроет дверь и там будут люди в форме. Которые скажут ей то, что сказали сейчас.
Она сорвалась всего однажды. Это произошло после Будённовска, где мы, сотрудники «Альфы», были брошены на штурм больницы, её главного корпуса, в котором басаевцы удерживали две тысячи заложников.
Жёнам тогда позвонили и сказали, что «Альфа», дескать, на учениях. Но по телевизору начали целыми днями «крутить» кадры из Будённовска. Вся страна, не отрываясь от экранов телевизора, жила только этим, ожидая развязки. И всем было понятно, кто там, на огневых рубежах.
Как только муж вернулся домой, Наталья Михайловна в отчаянии сказала:
– Или я, или работа. Выбирай!
Савельев тут же скомандовал:
– Пошли со мной.
Он привёз жену в госпиталь, где лежали молодые офицеры, покалеченные под огнём чеченских террористов в Будённовске. Рядом сидели их родители. Савельев подходил к каждому и просил прощения. За то, что не уберёг их сына. За то, что недоучил, раз пуля всё же достала.
– Это полностью моя вина, простите меня, – говорил Анатолий Николаевич.
Они вышли из больницы.
– Прости, – сказала тогда жена Савельева. Она никогда больше не ставила мужа перед выбором: долг или семья.
Теперь пришла пора ей исполнять свой долг. До конца.
Утром того же дня младшая дочь полковника, студентка МГУ, должна была идти на сессию. С матерью вдвоём они молча сидели на кухне. И тут дочь сказала:
– Мама, мне пора собираться на экзамен.
Наталья Михайловна тогда вспылила:
– Какой экзамен?! Ты имеешь полное право никуда сегодня не ходить! Я позвоню в университет, ты сдашь его потом.
Но дочка ответила:
– Нет. Папа не одобрил бы такую халяву.
Экзамен она сдала на отлично.
1997, декабрь. Москва
Хоронили Анатолия Николаевича 22 декабря.
К ДК на Лубянке, где проходило прощание, выстроилась огромная очередь, огибавшая главное здание ФСБ. Люди всё шли и шли. Шли, чтобы выразить уважение полковнику Савельеву и Группе «А» в целом. Шли, выражая молчаливый протест против разгула преступности и терроризма.
На Анатолии Николаевиче был парадный мундир. Его сшили за ночь. Оказалось, у полковника парадного мундира не было.
Среди венков и букетов лежал один с жёлто-голубыми лентами. На нём было написано: «Анатолий, я буду вечно благодарен Вам за жизнь». Его положил на могилу торговый представитель посольства Швеции Ян-Улоф Нюстрём, чью жизнь Савельев спас ценой своей.
За операцию у шведского посольства полковник Савельев был удостоен звания Героя России. Посмертно.
* * *Анатолий Николаевич шёл на опаснейшие операции, не думая о своей безопасности. Даже тогда, когда к прочим факторам риска прибавилось его собственное сердце.
Потом я много раз вспоминал наш первый разговор. Савельев знал, что с давлением у меня не всё в порядке, и мог запросто исключить меня из подразделения. Даже должен был исключить. Но не стал. Не потому ли, что сам скрывал подобный грешок? Он никогда не жаловался на здоровье, но Наталья Михайловна рассказала, что после его смерти нашла в карманах его одежды нитроглицерин. И вспомнила, что Анатолий Николаевич с трудом прошёл последнюю диспансеризацию: врач не хотел подписывать документы – кардиограмма была очень тревожной. Но он настоял, продавил авторитетом.
Впоследствии в его сейфе нашли стихи, переписанные от руки. Все они – об усталости, о желании уйти из мирской, земной жизни.
Я их не помню, те его стихи. А вспоминаю всё того же Давыдова: полковник Савельев умер «средь мечей» – умер, уже победив, уже сделав дело, уже спасши чужую жизнь.
Я знаю: он хотел уйти из жизни именно так.
Денис Давыдов
Я ЛЮБЛЮ КРОВАВЫЙ БОЙ
Я люблю кровавый бой,Я рождён для службы царской!Сабля, водка, конь гусарской,С вами век мне золотой!За тебя на чёрта рад,Наша матушка Россия!Пусть французишки гнилыеК нам пожалуют назад!Станем, братцы, вечно житьВкруг огней, под шалашами,Днём – рубиться молодцами,Вечерком – горелку пить!О, как страшно смерть встречатьНа постеле господином,Ждать конца под балдахиномИ всечасно умирать!То ли дело средь мечей!Там о славе лишь мечтаешь,Смерти в когти попадаешь,И не думая о ней!Я люблю кровавый бой,Я рождён для службы царской!Сабля, водка, конь гусарской,С вами век мне золотой!Алексей Филатов
НАШ КОМАНДИР
Посвящается Анатолию Николаевичу Савельеву – командиру и боевому товарищу
Он был лучше и собранней многих из нас,Он был твёрдым внутри и снаружи не вата,И в бою нас от пули спасая не раз,Улыбаясь, журил: «Аккуратней, ребята!»Он был старше, чем мы, и во многом мудрей,Но в атаках за ним мы едва успевали.Говорил нам: «За мною, ребята, смелей»,Когда в первом бою наши нервы сдавали.Он словами впустую играть не любил,Но когда говорил – было точно и верно.И заслуг боевых не считал, не дробил,И не гнался за званьем, за ростом карьерным.Нас учил он своих не бросать, не сдавать,Оставаясь для всех молчаливым примером,Не задумавшись, жизнь за людей отдавать,А иначе зачем тебе быть офицером?Наша дружба в бою закалилась огнём,И мы помним те годы для нас дорогие.Соберёмся все вместе и скажем о нём:Жизнь свою он отдал, чтобы жили другие.Как и прежде, по небу бегут облака,Как и прежде, заря новый день зажигает,Твой приказ, командир, слышен издалека,Мы на службе, как встарь, но тебя не хватает.Сергеев
Фото из архива автора
1993, ночь с 3 на 4 октября, 3:15. Москва, Кремль, третий этаж первого корпуса, зал заседаний
За овальным столом никто не сидел.
Вдоль стен стояли стулья, на них расположились командиры силовых структур – около тридцати человек. Все молчали. Говорить было не о чём.
Раздался звук шагов. Барсуков и Коржаков[12] шли в ельцинскую приёмную. Барсуков чуть отстал, на ходу бросил Герасимову[13]:
– Дмитрий Михайлович, президенту доложите вы.
Никто не пошевелился. Ждали Ельцина.
Наконец он появился на пороге. Огромный, страшный, с серым лицом.
Президент Российской Федерации боялся.
Ему было чего бояться. Решалась его судьба. Снова, как в 1991-м. И снова – в Белом доме. Только тогда защитники Белого дома были за него, а теперь – против.
Он обвёл взглядом зал. В нём сидели люди, отказавшиеся выполнять приказ. Его личный приказ, его решение – взять Белый дом штурмом.
Главным тут было слово «штурм».
Обычно мы получаем такую команду при проведении операции по освобождению заложников. Главная цель которой – сохранение жизни гражданских. Наша цель – не убивать, а обезвредить злодеев. Желательно – руками, в рукопашном бою. Такая задача ставилась до сих пор перед «альфовцами». Частенько на штурм сотрудники шли с пустыми магазинами, чтобы в перестрелке случайно не поранить заложника и не повредить захваченный самолёт.
Но Ельцин вкладывал в это слово совершенно иной смысл. Армейский.
Штурм – это войсковая операция, проводимая согласно уставу и методичкам. В отличие от захвата, штурм не предполагает, что жизни находящихся в здании имеют хоть какую-то ценность. В помещения входят только после броска или закатывания гранаты. Тёмные углы проверяются автоматной очередью. Огонь ведётся только на поражение. Во время штурма допустимо и желательно использование артиллерии, расстреливающей верхние этажи. В ходе штурма погибает не менее семидесяти процентов находящихся в здании людей.
«Альфа» и «Вымпел» умели штурмовать здания. И готовы были выполнить подобный приказ в любое время и в любом месте. Но не здесь и не сейчас. По двум очень весомым причинам.
Первая состояла в том, что зданием был парламент Российской Федерации, а находились в нём депутаты Верховного Совета. Спецназовцев учили: необходимо защищать законную власть и бороться с террористами. Люди в Белом доме террористами не были. Они были законной властью. Не менее законной, чем Борис Николаевич Ельцин и его окружение. Ситуации, когда одна ветвь законной власти воюет с другой ветвью законной власти, присяга и устав не предусматривали.
И вторая причина – приказ был отдан устно. Что это значит, отлично помнил каждый «альфовец». Такой устный приказ отдал в своё время Горбачёв, отправив Группу на штурм литовского телецентра. Потом первый президент СССР публично отказался от тех, кто выполнил его приказ. Что мешало Ельцину сделать то же самое? Или того лучше – повесить кровь и гору трупов на «Альфу» и «Вымпел»? Ничего, кроме совести. Со своей совестью Борис Николаевич умел договариваться. А если не получалось, звал на помощь водку. Все это знали, и иллюзий никто не питал.
Ельцин сказал, что положение в стране критическое, а засевшие в Белом доме депутаты пытаются совершить переворот. Поэтому не остаётся другого пути, кроме силового. В заключение Ельцин пообещал, что никто не будет подвергнут репрессиям.
После этих слов он сделал паузу и спросил:
– Вы готовы выполнить приказ президента?
Никто не раскрыл рта.
Ельцин сдвинул брови и прорычал, как раненый хищник:
– Тогда я спрошу вас по-другому: вы отказываетесь выполнить приказ президента?
Тишина стала мёртвой.
Ельцин развернулся на каблуках и вышел из зала, бросив командиру «Альфы» Зайцеву:
– Приказ должен быть выполнен.
1993, 3 октября, утро. Москва, Измайлово[14]
Лена Сергеева ждала мужа.
Ждать мужа ей приходилось чаще, чем хотелось бы. Гораздо чаще.
Я задавался вопросом: каково приходится нашим жёнам и родным, когда нужно ждать. Ждать, не зная, чем закончится для любимого очередное задание. Мы идём плечом к плечу с боевыми друзьями, чувствуя кураж. Они же переносят все тревоги поодиночке. В полном неведении, что происходит, без малейшей возможности на что-либо повлиять. Им остаётся ждать. Ждать и молиться.
Существует объективная статистика среднего времени службы сотрудника в боевом подразделении: десять-пятнадцать лет – и надо менять работу, уходить в штаб или дежурку. И, как правило, дело не в физической форме. Не выдерживает психика. Так вот, практика показывает, что раньше сдают нервы у жён. Им всё время приходится ждать. Отлично зная, что однажды могут позвонить в дверь и сказать, что её муж погиб.
Но не в этот раз. Слава богу, не в этот раз! Сейчас она ждала мужа не из командировки, а всего лишь из Измайловского парка. По утрам он тренировался в лесу. У Гены был отпуск, но он держал себя в форме.
– Стоило бы прогуляться в парк всей семьёй, – подумала она. – Погода чудесная: солнце, палая листва шуршит под ногами. И это ничего не стоит. Чтобы пойти в город, нужны деньги. Всё очень дорого. Даже сынишку одеть не на что.
Лена вспомнила, как недавно они ездили в «Детский мир».
– Ты точно уверена, что нужно покупать Сашке эти джинсы? – спрашивал её в третий раз, уже у кассы, муж.
Джинсы – фирменные, с вышитым на них кедом – стоили тысячу. Зарплата Сергеева была десять тысяч, и всё уходило на еду и быт. В заначке, которую офицеру удалось скопить, была как раз тысяча: на магнитофон или телевизор.
– Гена, уверена. Ему ходить не в чем, а так будут джинсы. С разными рубашками он их целый год проносит, – вздохнула Лена.
Она не винила мужа. Гена был совсем не жадным, просто денег было в обрез. Копили на бытовую технику и платформу. Платформа была мечтой Сергеева. В смысле платформа для автомобиля. Купить машину – об этом и мечтать было нельзя. Он планировал собрать машину сам: найти платформу и поставить на неё кузов. Можно будет ездить на дачу.
– Ничего, перекантуемся, – думала Лена. – Им обоим по двадцать девять, вся жизнь впереди. Главное – они вместе.
Она улыбнулась, вспоминая, сколько времени они с Геной знают друг друга. Они познакомились ещё в школе, и ей этот парень понравился сразу. А ему нравились другие. Что ж, бывает. Школа кончилась, пути разошлись. Встретились через семь лет, на встрече выпускников. Гена предложил проводить до дома. А через пару месяцев предложил выйти за него замуж.
Тогда он служил в «Вымпеле». Лена этого не знала, и знать была не должна. Ей было известно только то, что он работает «где-то там». На работе в магазине, когда девочки спрашивали о муже, она гордо отвечала: «Муж служит в органах».
Вскоре родился сын. Гена пропадал на работе, Лена занималась ребёнком. В короткие вечерние часы, когда они были вместе, Лена замечала, что муж заскучал. Она спрашивала его:
– Что происходит? Тебе что, перестала нравиться твоя работа?
Он отвечал, что всё хорошо, но чего-то не хватает. Чего именно, он не говорил. Стоял у окна и молча смотрел вдаль.
Однажды он пришёл в хорошем настроении и сказал:
– Лена, я хочу перевестись в другой отдел. Сегодня сдал психологические тесты. Шестьдесят вопросов.
Лена удивилась, что так много, забеспокоилась.
Геннадий ответил, что вопросы были несложные, и он уверен, что всё получится.
Через пару дней муж сообщил, что принят – без подробностей. И с того самого дня на любой вопрос о работе отвечал:
– Тебе это знать не нужно.
Только однажды, в первые дни на новом месте, он пришёл домой довольный и разложил на столе удостоверения и паспорта. Все с его фотографией, но с разными именами. Ничего не объяснял, просто похвастался. Лена решила, что теперь, наверное, муж служит в каком-то элитном отделе милиции. И только потом, гораздо позже, она узнала, что он работает в боевом подразделении КГБ.
Она не слишком волновалась. Какие опасности могут быть в мирное время? Взрослые мальчики тоже любят играть в войнушку – что в этом плохого? Гена приносил фотки с тренировок: он и сослуживцы в лесу, с голыми торсами и автоматами. Иногда ребята с работы заезжали к ним на обед. Лена в шутку называла их «отряд Марио»: они были похожи на персонажа компьютерной игры, шустрого и в синем комбинезоне. «Копейка», на которой они перемещались, с свистом подлетала к подъезду и из неё как горох высыпали люди – иногда человек шесть. Лена всё никак не могла понять, как это они в неё умещаются…