Служба времени предупреждает! Шесть фантастических историй

– А ты что здесь делаешь? Ваш лагерь далеко.

Может, темнота, может, странность обстановки располагали к откровенности, но Митя сел рядом с девушкой и вдруг неожиданно для себя рассказал ей всё. То, что он не видел ее, облегчало разговор, он рассказывал, совершенно не стесняясь, словно говорил сам с собой. Девушка ни разу его не перебила, только однажды коснулась руки, словно желая успокоить.

– … Мне всегда казалось, что Ромео и Джульетта – это красиво, романтично, но… как-то неправоподобно. Умереть из-за любви? Глупо! А вот сегодня шел по берегу и вдруг подумал: если войти в воду, идти, идти, пока вода не дойдет до подбородка, потом еще несколько шагов – и всё сразу кончится, не будет ни стыдно, ни обидно, ни больно…

– А сейчас? – спросила девушка.

– Что сейчас? – не понял Митя.

– Сейчас тебе не хочется войти в воду?

Митя озадаченно посмотрел в сторону девушки. Он не мог ее увидеть, но ему вдруг очень захотелось узнать, как выглядит его таинственная собеседница.

– Послушай, кто ты такая? – спросил он. – Я впервые тебя вижу… то есть слышу… Почему я тебе все рассказал? – он помолчал. – А ведь мне действительно стало легче.

– Я рада… – сказала девушки. – А теперь, – голос ее прозвучал уже от края камня, – прощай, мне пора.

– Подожди! Как тебя зовут? – закричал Митя, вскочил на ноги, но услышал только негромкий всплеск. Наступила тишина. Сколько ни вслушивался Митя, он так и не понял, в какую сторону поплыла таинственная девушка. Он стоял в недоумении и спрашивал себя: не почудилась ли она ему – незнакомка с нежным голоском, приплывшая неизвестно откуда и исчезнувшая так внезапно.

2.

Студенческий лагерь «Строитель» под Алуштой был легендой. Здесь время от времени проходили фестивали, которые ни за что бы не разрешили в Москве; здесь устраивались мероприятия, о которых очевидцы рассказывали не иначе, как вполголоса, со смущенными улыбками; здесь давали концерты кумиры подвалов, отвергнутые официальной эстрадой; наконец, в молодости здесь дважды отдыхал Саша Градский… Порой о лагере рассказывали просто невероятные вещи. Чему верить, а чему нет, разобраться было непросто. Но ведь и о Трое мы знаем лишь по изустным рассказам не всегда правдивых людей – легенда есть легенда. Стоит заметить, однако: на пустом месте легенды не вырастают.

Не приходилось сомневаться в одном – «Строитель» представлял собой оазис любви. Или, лучше сказать, университет любовных отношений, главным и единственным предметом в котором была любовь. В лагерном распорядке она никак не упоминалась, но в этом решительно не было никакой необходимости: расписание и так соблюдалось неукоснительно: днем – теоретическая подготовка, осмысление пройденного, отдых, а после отбоя, ровно с 23.00 – практические занятия. (Отметим в скобках: как и́сстари повелось в системе высшего образования, и по этому предмету настоящая учеба начиналась только с наступлением ночи.)

Это было похоже на третью сессию – со своими экзаменами, отличниками и двоечниками и, конечно, «хвостами»… Правда, цели и задачи у всех были разные. Одни самоутверждались, другие избавлялись от лишних, по их мнению, комплексов, а некоторые, постарше и поопытней, учились с помощью любви решать весьма практические вопросы. Были и такие, которые просто делали то же, что делают все: в институте надо решать задачи по сопромату – решают, здесь углубленное изучение науки интимного общения – они и здесь не отстают. Немало было и «эпикурейцев», для которых любовь была удовольствием в чистом виде. Эти просто блаженствовали: ее здесь можно было получать, почти не прикладывая усилий.

И только тех, кто в слово «любовь» вкладывал поэтическо-романтический смысл, не было заметно вовсе. Именно здесь, под роскошным небом, на берегу теплого лазурного моря романтика терпела безоговорочное поражение. Только и было слышно:

– Вадим снял Верку!

– Верка сделала Вадима!

– Ваня, ты сегодня с кем?

– Еще не знаю.

– Блин, резина кончилась! Повешусь…

– Игорек, будь другом, погуляй часок после танцев, постель нужна…

– Смеешься?! Мне что, целый час целоваться?

– Верка, ну как Вадим?

– Вадим, ну как Верка?

Те немногие, которые не вписывались в эту наэлектризованную атмосферу, чувствовали себя чуть ли не изгоями. Отношение к ним было насмешливо-презрительное – зачем было приезжать?

Долгожданная свобода от учебы, от родителей, ласковое море, южные красоты, наконец, репутация лагеря – все это действовало неотразимо. Предваренные рассказами «бывалых», новички задолго до приезда предвкушали эти две фантастические недели, приезжали – и кидались, как в омут…

Многие относились к этому с юмором и даже умилялись: «Ах, молодость, молодость…» На самом деле, то, что здесь происходило, было страшно. Лагерь, задуманный и построенный, как место здорового и культурного отдыха студентов, был горнилом. Многие мальчики после двух недель в «Строителе» словно перешагивали невидимую черту: у них оставались те же почти детские лица, в голосах еще слышался мальчишеский звонкий треск, но исчезал свет в глазах и куда-то пропадало неуловимое очарование чистоты и свежести, свойственной только юным. Мальчики иначе смеялись, иначе шутили, по-другому относились к сокурсницам и к женщинам вообще. Мальчикам хотелось поскорее стать настоящими мужчинами, и они так торопились повзрослеть, что даже не замечали, как попадали в западню, из которой был только один выход. Цинизм – вот что получали они взамен утраченной чистоты.

То же происходило и с девочками, но было, пожалуй, еще глубже и еще страшней. И так же необратимо.

Справедливости ради стоит сказать, что резко менялись только те, кто уже были внутренне готовы к этому. Но многие именно здесь начинали прибавлять к своему мировоззрению весьма существенные детали, и здесь же начинали отбрасывали то, что совсем недавно считали необходимым.

…

Митя перешел черту еще в школе. Произошло это само собой, почти случайно, и мало изменило его. В отличие от многих ребят Митя не был озабочен своей мужской полноценностью. Учеба, например, была для него гораздо важнее. Во всяком случае, происшедшее не стало для него событием – это должно было с ним случиться, как со всяким, и случилось. Он был даже разочарован: немного стыдно, не лишено приятности, но и только… Потом, всё еще в школе, его ненадолго посетила влюбленность, завершившаяся тем же. Вскоре она развеялась, как дым.

Уже в институте к его послужному списку добавилось еще несколько эпизодов, один из который он предпочитал не вспоминать, и к тому времени, когда наконец появилась Светка, у него уже сформировалось твердое убеждение, что в отношениях между мужчиной и женщиной всё достаточно просто. Восторги и страдания, о которых пишут в романах, скорее всего сильно преувеличены, да и вообще, удел немногих. Сам же он был рад, что не принадлежит к их числу. Опытность Светки, как бы установившей правила игры, сняла с него необходимость что-то искать и изобретать. Так что в свои неполные девятнадцать лет он был, с одной стороны, уже достаточно искушен, а с другой – почти не тронут и в каком-то смысле вполне целомудрен. Ажиотаж, царивший в лагере, его забавлял. Глядя на лихорадочные попытки в последние минуты перед отбоем найти себе партнера и слушая восторженные, явно преувеличенные рассказы о ночных подвигах, он снисходительно улыбался. Ему казалось, что они со Светкой выше этого, у них-то все ясно и улажено.

И вот теперь, в три часа ночи, лежа в кровати и глядя в темноту, Митя ясно понимал, что ему это только казалось. Он мучительно пытался разобраться, что же произошло. Несмотря на поздний час, ни одного из трех его соседей по коттеджу, еще не было, никто ему не мешал.

Он вспомнил, как в середине июля на 3-ю смену приехала Светка. Они не виделись полтора месяца и первую же ночь провели вместе, а уже на другой день он заметил на ее лице новое выражение: взгляд стал длинным, убегающим, а в уголках губ затаилась улыбка, словно она постоянно ожидала чего-то приятного. Это делало ее еще привлекательнее, ей бросали вслед многозначительные взгляды, и Мите это льстило.

Днем он Светку почти не видел, и чем она занимается до вечера, понятия не имел. Однажды ему показалось, что от нее пахнет сигаретами, но она объяснила, что курили девочки в ее комнате. Это вполне могло быть правдой, девочки в лагере курили через одну. Стала чуть больше краситься, но он не придал этому особого значения. Ничего другого Митя припомнить не мог. Светка была, как всегда немногословна, ласкова и покладиста. Что же произошло?

Больше всего, конечно, страдало самолюбие. Митя не считал себя красавцем, но прекрасно знал, что в лагере найдется не одна девушка, которая ни в чем ему не откажет, дай он только понять, что свободен. У него было открытое лицо, широкие плечи, и если особого обаяния он не имел, то впечатление силы и надежности производил вполне.

Ему вспомнился эпизод, который произошел в самом начале его пребывания в лагере, сразу после приезда. После торжественного открытия, концерта и вечера знакомств, далеко за полночь, в немногочисленной компании он оказался на берегу моря. Было темно и весело. Вначале обменивались впечатлениями о концерте, потом говорили об учебе, шутили, состязались в остроумии. Помянули Феллини, Тарковского… Потом кто-то рассказал анекдот…

После этого все изменилось, словно кто-то подал сигнал. Анекдоты стали рассказывать по очереди, и с каждым новым они становились все сомнительнее и сомнительнее. Когда осторожно прозвучало первое неприличное слово, девочки смущенно захихикали, но ни одна не ушла. После этого приличных анекдотов уже не было, пошла откровенная похабщина. Митя не верил своим ушам… Всего час назад все собравшиеся на берегу были сплошь приличные молодые люди, будущие инженеры. У них были умные лица, они читали книги, ходили в театры и музеи. Он вспомнил, как одна из девочек, с золотым ободком в чёрных блестящих волосах, на концерте играла на скрипке, она так и пришла на берег моря с футляром. Теперь и она тоже слушала анекдоты и смеялась. В темноте, не видя лиц друг друга, мальчики и девочки легко отбросили условности и перестали быть такими, какими их хотели видеть родители и преподаватели, какими они сами хотели казаться при других обстоятельствах, и превратились в грязных поросят. Наверное, им казалось, что это весело и по-своему романтично. Наверное, они казались сами себе взрослыми и независимыми. Отчасти это была игра и бравада, но Митя чувствовал – они и в самом деле были готовы к тому мерзкому, что составляло суть анекдотов, они хотели этой мерзости, за ней сюда и пришли. И хотя он был старше и опытнее многих из них, его покоробило это коллективное стремление вываляться в грязи.

Все девочки курили. Мальчики уже совсем не смущались и говорили, не выбирая слов. Последний рубеж был преодолен, когда одна из девочек вызвалась рассказать анекдот и храбро произнесла отвратительное, грязное слово, которое пишут в основном на заборах. Все одобрительно захохотали. Ее не было видно в темноте, но Митя вспомнил: кажется, Оля, светленькая, пушистая, как котенок, только что окончила первый курс. От кого она узнала этот пошлый анекдот? Когда первый раз вслух произнесла это отвратительное слово? Так не вязалось оно с ее кукольной внешностью, так странно прозвучало, произнесенное тонким нежным голоском, что ему стало не по себе.

После этого дело стало приближаться к развязке. Все уже разбились по парам. Рядом с Митей сидела девица с пышной грудью и горячо дышала ему в щеку. Она громко смеялась и почти касалась его плечом. Митя решил, что не будет принимать участия в заключительной сцене. Вовсе не из-за Светки. Он не считал себя ни ханжой, ни романтиком, ему было просто противно. И еще – его поразило, как под покровом темноты люди вдруг открылись с тайной стороны, стали другими. Словно оборотни! Что-то страшное и… опасное было в этом. Он интуитивно почувствовал, что оставаться нельзя. Возникло ощущение, что если он сейчас же не уйдет отсюда, что-то потеряет. Что-то очень важное… Он не мог понять, что, но точно знал – оставаться нельзя!

Его соседка спросила хриплым шепотом:

– Может, познакомимся? – он спиной почувствовал её мягкую грудь. – Как тебя зовут?

Митя отодвинулся и пробормотал:

– Мне завтра рано вставать. Извини…

Потом деланно зевнул, поднялся и ушел. Но еще долго его не покидало тягостное ощущение, что он в чем-то виноват…

Теперь он спрашивал себя, а как бы вела себя Светка, если бы оказалась с ним в такой компании? Смеялась бы, когда рассказывали анекдоты? Рассказывала бы сама? А если бы была одна, без него? И не мог ответить… Он пытался вспомнить, о чем они обычно разговаривали с ней наедине, но ничего не мог припомнить, кроме пустяков, о которых могут говорить даже незнакомые люди. А ведь они, что называется, любили друг друга… Какая же она, Светка на самом деле? А остальные?..

Митя вспомнил известную в общежитии красавицу Лёлечку, свою однокурсницу, которая на его глазах за год стала другим существом. На первом курсе, в сентябре – широко открытые глаза, румянец смущения от случайного взгляда, ожидание чуда – вот она, настоящая жизнь! Через год, в это же время – цепкий, испытывающий взгляд, обильная косметика и никакого ожидания – всё уже сбылось, а на стене лифта короткое резюме фломастером: «Лёлька – б….». Словно жизнь прожита, хотя прошло всего девять месяцев самостоятельного бытия в общежитии да две недели в «Строителе». Ему вдруг стало мучительно жаль Лёлечку. Он даже поежился – это слишком напоминало смерть, но понял он это только теперь.

«А Светка? Разве она лучше? – подумал он. – А я?..»

Скрипнула дверь, вернулся Веня Векшин, высокий, худой, вечно взъерошенный парень. Он учился с Митей на одном курсе и считался его товарищем, впрочем, как и половина ребят на курсе.

– На месте уже? Не спишь? Страдаешь? – Веня сел на кровать. – Всё знаю… Сочувствую.

Он стал раздеваться и вдруг хохотнул:

– Ленка мне сегодня анекдот рассказала: «Приходит еврей домой, жена ему говорит: «Слушай, Абрам…»

– Слушай, Веня, – перебил его Митя, – в другой раз, хорошо? Мне не до смеха.

Веня проворчал:

– Ладно… Какие-то колючки на штанах… И чего нас в горы потянуло? Всё! Больше не экспериментирую: или пляж, или беседка…

Он бросил штаны на пол рядом с кроватью и в трусах подошел к столу. Сел, расставив тощие волосатые ноги, скептически посмотрел на Митю, затем не спеша налил из графина воды, выпил одним духом и рухнул на постель:

– А-а-а, хорошо! Если б еще завтра рано не вставать…

Митя молчал.

Веня приподнялся на локте:

– Слушай, Митрий, ты особо-то не переживай, плюнь! Время уходит… Галка Симонова сейчас свободна, точно знаю. Я сам хотел, да с Ленкой неожиданно получилось. Она, в принципе, тоже неплохой вариант, но Галка, конечно, лучше. Ты не тяни, дело верное. Она к тебе неровно дышит, точно знаю.