Куда исчезают обычные люди?

Когда-то в метро

Метро – место, где можно побыть в одиночестве. Сотни тысяч – миллионы людей, у которых не видно глаз. Сотни тысяч, миллионы глаз, потерянных в небольших экранах – плоских, сверкающих мирах. Души, растворённые в пиксельном тумане – они им дышат, и каждый вздох отдаляет их друг от друга.

Вот мальчик, лет шести, сидящий рядом с мамой, поглощённой игрой в шарики. Её лицо отражает предельную сосредоточенность и важность того, чем она занята, – будто здесь и сейчас решается её судьба. Он жмётся к ней и крутится от неосознанной потребности в её внимании, подлезает под руку, держащую гаджет, – но тщетно. Она раздражённо отстраняется и поднимает смартфон повыше, защищая его от сына, – она не может дышать по-другому. Он здесь один, и она одна. Наконец он отворачивается и затихает – возможно, это одно из первых разочарований в его жизни. Скоро он тоже надышится растворёнными в воздухе пикселями и привыкнет. Он перестанет к ней тянуться, а она, вдруг на секунду очнувшись, поднимет безразличные глаза и успокоится: сын рядом, при деле, у него такой же сосредоточенный взгляд, он тоже поглощён этим гипнотическим светом, изливающимся с экрана, – она может продолжать своё важное дело.

Сейчас можно идти по этому современному поезду, переходя насквозь, из вагона в вагон – слева и справа люди, и каждый из них одинок. Каждый из них поглощён и потерян, скрыт в тумане безразличия от тех, кто сидит и стоит рядом или идёт, насквозь, из вагона в вагон, не замеченный сотнями тысяч и миллионами глаз. Это место, где можно прятаться, играя в прятки, и никогда не проиграть. Эта невидимость пугает и завораживает. Здесь можно плакать, и никто не подойдёт, не спросит, что случилось, и не предложит платок. А если спросит, то с опаской – спросит в надежде услышать: «Спасибо, всё в порядке, помощь не нужна». Потому что спросил не чтобы помочь, а чтобы спросить.

Здесь можно снимать с себя одежду, а можно срывать её сразу вместе с кожей – это привлечёт внимание лишь объективов видео- и фотокамер. А где же человеческие глаза? Они всё равно будут смотреть на это через экраны, чтобы потом отправить запись куда-то в необъятную неизвестность интернета, где она будет притягивать всё больше и больше глаз, укрепляя эту неестественную связь. Смартфон интегрировался в нервную систему человека, заменяя её функции, замещая ощущения и чувства, забирая в себя память. Мозг, считающий гаджет частью организма, никогда не позволит рукам его отпустить…

Метро – место, где можно быть только в одиночестве…

– Девушка, вы уронили!

Она обернулась, удивлённая, как если бы к ней обратились посреди бескрайней безжизненной пустыни. Седой сгорбленный старичок сидел, опираясь на свою повидавшую виды палочку, и пристально смотрел ей в глаза.

– У вас листик выпал.

– Кажется, это не мой, – рассеянно произнесла она почти шёпотом, посмотрев себе под ноги.

– Ну как же не ваш – я своими глазами видел: у вас упал.

– Да, наверное… Я, видимо, просто забыла про него. Спасибо большое.

Она наклонилась и коснулась пальцами вчетверо сложенного обычного офисного листа, но отдёрнула руку от неожиданности, словно ощутив укол – но за ним последовала не боль, а какое-то странное чувство, как будто от пальцев по рукам и по всему телу побежали две волны. Первая – слегка холодящая, успокаивающая пылавшее в сознании и обжигающее его пламя, а вторая – возвращающая естественное тепло. Она, словно в сказках, окунулась сначала в мёртвую, а затем в живую воду и вновь встретилась взглядом со старичком, который осуждающе смотрел на неё и покачивал головой.

– Порезалась?

– Наоборот… Как будто стало заживать…

Она наклонилась снова, взяла листик и пошла дальше по вагону, на ходу разворачивая его. За спиной постепенно стихало неразборчивое ворчание старичка.

Текст, написанный от руки, открылся её взгляду, но вместо букв с него полились нарастающие звуки, усиливаясь и постепенно превращаясь в слова. Какие-то… простые человеческие слова. Для кого они? Может, правда для неё? Она незаметно шла по поезду среди сотен одиноких людей и вслушивалась в эти слова, звучащие у неё в голове:

Она остановилась, обернулась и отправила свою улыбку куда-то, кому-то, через этот длинный извивающийся коридор. Наверняка кто-то, где-то, когда-то ещё есть – тот, кто смотрит своими глазами, слышит своими ушами и чувствует своим сердцем…

– Спасибо тебе, незнакомец, за то, что разделил мою боль и забрал её часть. Забрал часть одиночества!

День восьмой

Утро понедельника началось с сюрприза в виде Хромко, который неожиданно появился на пороге кабинета Сорокиной.

– Да сиди-сиди, – махнул он ей рукой, когда она попыталась встать, соблюдая субординацию. – Ничего, что я к тебе сам зашёл?

– Да я… заходите конечно, – растерялась девушка.

– Ты тут одна, что ли, сидишь? Козырно, – прокомментировал начальник, садясь на стул. – Какие новости по Борисовой?

Аня торопливо достала дело из ящика стола и положила перед собой.

– Вот только сейчас занесли ответ по билетам – последнее время не покупала, ни на самолет, ни на поезд. Из России выезжала полгода назад, в Турцию, и, соответственно, вернулась оттуда. Кстати, автомашины в собственности у неё нет, да и водительского удостоверения тоже.

– Понятно. А что там с сыном? Опросила?

– Не совсем… Я попробовала – не получилось. У него проблемы с общением из-за аутизма. Я готовлюсь – надеюсь, в следующий раз будет удачней.

– А он нам прям так нужен? Ты же говорила, он дома сидит, никуда не выходит. Да ещё и не разговаривает – может, ну его на фиг?

– Борисова пропала после разговора с ним, – насупилась Сорокина и зачем-то стала убирать папку обратно в стол. – Я считаю, опросить его нужно обязательно.

– В общем, ты давай в него сильно не упирайся – Борисову ищи. Ты же запрос на собственность отправила вроде?

– Отправила.

– Если она здесь не жила, и нам повезёт, и найдётся какая-нибудь квартирка в Москве или в области, но в другом районе, тогда будет шанс это дело вообще отфутболить. Все эти губернаторы и их друзья лезут не в своё дело. Мне этот геморрой на фиг не нужен. А ты ориентируйся лучше на реальные вещи, а не на беседы со всякими психами.

– Но Семён Семёнович! – попыталась протестовать девушка.

– Короче, притащишь нам своей активностью сто пятую[14] – переведу на неопознанные трупы, навсегда! Скинешь дело куда-нибудь на Марс – решим вопрос с поощрением. Увижу, что ты не в ту сторону копаешь, – поставлю Васильеву исполнять обязанности начальника отделения. Поглядим, какой из неё получится руководитель – думаю, попонятливей.

– Буду копать в ту, товарищ подполковник… – ответила Аня, опустив глаза, чтобы скрыть бушующий в них огонь.

– Вот и славно, – Хромко встал, не заметив двусмысленности в ответе девушки. – А сегодня чем будешь заниматься?

– Планировала съездить в Москву, в Лефортово – они оттуда относительно недавно переехали сюда в Красногорск. Хочу поговорить с соседями – вдруг кто знает… где Борисова фактически жила, – соврала Сорокина, озвучив начальнику только то, что он хочет услышать.

– Ну добро, езжай.

Он окинул её каким-то странным взглядом, как будто хотел ещё что-то сказать, но молча вышел и закрыл за собой дверь, оставив девушку в полном недоумении.

– Не знаю, кто это был, но точно не Хромко, – прошептала она сама себе, отказываясь верить в то, что только что услышала.

За всё время её работы здесь – пусть и не очень большое – начальника никогда не заносило в эту сторону. Он был настоящий мент, в хорошем смысле этого слова, и любую возможность докопаться до истины всегда ставил выше каких-то служебных или личных выгод. Подставлялся сам, защищая и выгораживая своих сотрудников, если считал, что они правы, пусть где-то что-то слегка и нарушили в интересах дела. Она считала их отношения если не дружескими, то хотя бы нормальными – да просто человеческими. Было ли сейчас в нём что-то человеческое? Да ни капли! Аня была готова разрыдаться от ощущения, что её предали. И не только её – он предал самого себя! Зачем?

От угнетающих мыслей её оторвала Васильева, вломившаяся в кабинет. По её испуганному выражению лица стало понятно, что сейчас будет сюрприз номер два.

– Ань, нам надо поговорить! – выпалила она и упала на стул. – Я в полной жопе! Что мне делать?!

– Ты хорошо начала и убедительно закончила, но пропустила середину. Что стряслось-то, расскажи сначала, – переключилась Сорокина со своих тараканов на Танькины, приготовившись выслушать душераздирающую историю про сожжённые кончики волос или неудавшийся маникюр.

– Я не знаю, что мне делать… – подруга поменяла возбуждение на апатию и растеклась на стуле, как тесто, которое ткнули вилкой.

– Твою дивизию! – Аня повысила голос. – Соберись! Фактуру давай!

– Да… Сейчас… Помнишь… Помнишь дело Ткаченко – пропал пару недель назад?

– Что пропал, помню, а так я не в курсе, что там – ты же занимаешься.

– Помнишь, я говорила, что на осмотре квартиры нашла расписку – он денег дал в долг некоему Сафронову – пять миллионов? Ты ещё советовала посмотреть должника повнимательней?

– Помню, конечно. И что там?

– Ну я его дёрнула… Он пришёл – весь такой галантный, вежливый. Объяснил, что они лучшие друзья, а расписка формальная и у него есть точно такая же от Ткаченко, на такую же сумму. У них был общий какой-то бизнес, и они договорились для взаимной страховки обменяться расписками. Вот как-то так заморочено – я толком ничего не поняла. Ну я его начала про всяких друзей и знакомых пропавшего расспрашивать, а он говорит, что всё про всех знает, но у него все записи дома. Ну и… позвал меня к себе домой с материалами, чтобы помочь…

– Угу… – Сорокина начала догадываться, куда эта история приведёт. – И ты, значит, пошла? Видимо, в пятницу, когда не хотела мне правду врать?

– Ну да… А там цветы, шампанское, икра… И утром кофе в постель…

– И?

– И я домой приезжаю в субботу, дело открыла – расписка пропала, вместе с протоколом осмотра квартиры и объяснением этого гада, в котором он подписался, что она вообще была. И телефон вырубил. Анька, мне же трындец теперь!

«Лучше бы ещё пять раз про маникюр…» – подумала про себя Сорокина, а вслух безжалостно подтвердила:

– Да, он самый.

– Что мне делать, Анечка?!

Первый раз за всё время их знакомства Аня заметила, как глаза подруги делают попытку выдавить из себя слёзы.

– Ну, во-первых, если он грохнул этого Ткаченко и потом такое с тобой провернул, то он конченый дебил.

– Почему?., – как-то с надеждой посмотрела Татьяна на Сорокину.

– Потому что для нас эта расписка не более чем указатель на то, в какую сторону смотреть. И он этот указатель плотно закрепил острым концом в свою задницу, даже если не при делах[15]. Ты кому-нибудь ещё про расписку говорила?

– Да вроде нет… Только тебе. Заслушивания ещё не было по этому делу.

– Ну тогда рисуй заново «левый»[16] протокол осмотра, вспоминай, что там ещё было изъято, и вноси всё, кроме расписки. Ну и копай на этого «казанову»[17] целенаправленно. Заодно отомстишь. Ой, я хотела сказать, справедливость должна восторжествовать. Но объективно вполне возможно, что он просто воспользовался… скажем так, ситуацией, чтобы деньги не возвращать наследникам, если этот «потеряшка» насовсем потерялся. Пять лямов[18] стоят того, чтобы потратиться на пузырь шампанского и банку икры.

– А как я его в дело-то заведу теперь?

– Ну, блин, как – пиши рапорт, что в ходе отработки жилого сектора на конфиденциальной основе получила информацию о том, что некий Сафронов был должен пропавшему крупную сумму. Число, подпись. Ты чего как маленькая?

– Ну я не такая продвинутая как ты… Спасибо тебе. Ань, правда! – Танька посмотрела на подругу преданными глазами. – Ты меня прям спасла.

– Не за что, – сухо ответила девушка, опять вспомнив утренний визит шефа. – И голову-то на место верни свою, чтоб тебя так больше не разводили[19].

Васильева молча кивнула и ушла. Аня, чтобы посмотреть время, протянула руку за смартфоном, лежащим справа, в полуоткрытом ящике стола, и на несколько секунд зависла[20], глядя на работающий в аппарате диктофон, который она незаметно включила в середине разговора с Хромко и не успела выключить из-за Танькиного вторжения.

– Угу… Итак, оказывается, у меня теперь есть запись двух утренних сюрпризов… – привычно услышали железные шкафы бормотание девушки и привычно ничего ей не ответили. – Ну пусть будет… – добавила она, обращаясь к чайнику, и начала собираться. В Лефортово путь не близкий, а день не бесконечный.

Очередная поездка в бесчисленной череде перемещений закончилась на станции «Авиамоторная». Сорокина вышла из метро и сразу упёрлась взглядом в нужный угловой дом, стоящий на шумном перекрёстке не только автомобильных дорог, но ещё и трамвайных путей.

Девушка зашла во двор и стала поочерёдно звонить в домофон первых попавшихся квартир нужного подъезда. Раза с третьего послышался какой-то неразборчивый голос, и она, представившись уборщицей из ТСЖ[21], попросила открыть дверь. Характерный писк известил о том, что шалость удалась, и оперативница оказалась внутри. Она поднялась пешком на третий этаж и обнаружила всего две двери. В бывшую квартиру Борисовой идти смысла не было, и девушка позвонила в ту, что напротив. Звонок было слышно, но дверь никто не открыл. Сорокина выдержала паузу, прислушиваясь, и позвонила снова – опять безрезультатно, и никакой возни за невзрачной деревянной дверью. Позвонила на всякий случай ещё раз и немного отошла.

Аня решила подождать, понимая, что и выше, и ниже шансов получить значимую информацию будет меньше, и наконец замки действительно щёлкнули и она услышала недружелюбный пожилой женский голос:

– Чего тебе?

– Здравствуйте, а я из уголовного розыска, – мило улыбнулась Сорокина открывшей дверь бабульке, показывая удостоверение.

– Врёшь поди? – выдала старушка максимально недоверчивое выражение лица.

– Да ни в коем случае – правда.

– Не разберу я, что ты мне тут тычешь, а на вид не похожа.

– А на кого же я похожа? – поинтересовалась Аня.

– На гадину одну, которая мне какие-то газовые сигнализаторы впарила, по десять тысяч за штуку.

– Газоанализаторы?

– Вот именно! Не нужны мне твои анализаторы! Уходи, пока милицию не вызвала!

– Бабуль, да я правда-правда из полиции. Сходите за очками, пожалуйста, и посмотрите удостоверение, а я здесь подожду.

– Вот чертовка – ходи теперь из-за неё туда-сюда, – старушка, ругаясь, захлопнула дверь, и Сорокина осталась одна на лестничной площадке. Особо не рассчитывая на продолжение, Аня потопталась ещё несколько минут, но вдруг дверь опять открылась и ворчливая бабуля, уже водрузившая на нос очки с толстенными плюсовыми линзами, снова появилась в дверном проёме.

– Давай, показывай, что у тебя там! – скомандовала она.

Сорокина ещё раз показала ей документ.

– Ну, вроде в форме… – с сомнением разглядывала она фотографию. – А от меня-то что тебе надо?

– А я про соседку вашу, бывшую, спросить хотела – Юлю Борисову. Помните такую?

– Конечно, помню – как и ты, все нервы мне истрепала.

– Расскажете?

Старушка несколько секунд с сомнением водила глазами по девушке, но согласилась:

– Ну заходи, расскажу, что знаю. С властью надо дружить… Ты же власть?

– Представитель, – улыбнулась Аня.

– На фотографии вроде похожа на власть, а так – девка девкой. И как вас таких в милицию берут? Чего, некого, что ль больше?

Старушка, продолжая ворчать, проводила девушку на кухню, и они сели за столом.

– Ешь конфетки, – указала хозяйка на хрустальную вазочку. – Для внуков держу, сама-то не ем.

– Спасибо большое, – Сорокина взяла конфетку из вежливости и положила рядом. – А вас как зовут?

– Вера Николаевна.

– А меня Аня.

– Анюта, значит? Хорошо. У меня подругу так звали, царствие ей небесное. Так чего ты про Юльку-то хотела узнать?

– А вы, значит, ссорились с ней?

– С чего ты взяла? Не ссорились мы никогда!

Бабуля прищурила глаза, одаривая Аню очередным мимическим шедевром, указывающим на бестолковость молодой собеседницы.

– Так вы же сказали…

– Я говорю, все нервы мне измотала.

– Я, наверное, неправильно вас поняла.

– Даже не сомневайся – неправильно. Наоборот, помогала я ей – то с Антошкой посидеть, то посылку принять, то пятое, то десятое. То Марта заболеет, то ей в магазин – а за ним же присмотр нужен. И тревожно всё время на сердце-то – и за неё, и за него: маются оба всю жизнь. Вот и измотались нервы – что у меня, что у неё.

– Вы про Борисову?

– Ну а про кого? Она даже к врачу начала ходить, к этому… Как его… Психическому…

– Психиатру?

– Нет. К психиатру Антошку возили. А этот… Да как же его, ирода?! Как Кашпировский[22] который.

– Психотерапевту? – сама себе удивилась Аня, вытащив из памяти эту неоднозначную персону.

– Точно – к нему! – закивала головой старушка, энергично хлопнув себя ладонью по лбу.

– А куда? Как фамилия врача, знаете? – продолжила допытываться девушка, уже начинавшая привыкать к экспрессии хозяйки квартиры.

– Да понятия не имею. Юлька мне не говорила. Она и про врача-то этого скрывала.

– Так может, и не ходила?

– Ходила! Но откуда знаю – секрет! Скажи спасибо – а то могла и промолчать вообще.

– Спасибо, Вера Николаевна, – снова улыбнулась Сорокина собеседнице. – А что-то, может, особенное случилось, что ей помощь психотерапевта понадобилась?