Самые обычные люди?

Очень длинная дорога – из прошлого в будущее. Там, позади, за воротами, осталось детство. Остался привычный, тёплый, комфортный мир. Хотя нет, не остался – он разрушался с каждым шагом, удаляющим от ворот.

Дорога упиралась в двухэтажное зелёное здание школы, похожее на особняк каких-то помещиков. Родители передали Вовочку воспитателям на улице – было время вечерней общей прогулки. Обитатели школы гуляли среди качелей, беседок и каких-то хозяйственных построек. Попрощавшись, он подошёл к гуляющим ученикам и попытался просто стоять, робко осматриваясь по сторонам…

– Ну и вот стою я, вокруг сами себя развлекают дети, кто во что горазд, и тут ко мне подходят два совершенно одинаковых типа, таких коренастых, и говорят: «Новенький?». Я говорю «да», и получаю сразу в бубен[4]. Потому что, оказывается, новеньких по какой-то причине нигде не любят. А это были два брата-близнеца, которые, как говорится, «держали там масть»[5]. Получаю в бубен, меня забивают, заталкивают в беседку, разбивают лицо до крови, и начинается моя прекрасная жизнь в этом заведении под названием Лесная школа.

Владимир машинально провел рукой, будто утирая кровь с носа. Авдеев продолжал делать пометки. Молчун оторвался от планшета и тоже следил за ходом повествования. Звонарь слегка покачивал сокрушенно головой из стороны в сторону.

– В Лесной школе всё было достаточно просто. Был распорядок дня, который никак нельзя нарушать, и был воспитатель. Высокий, тощий, с крючковатым носом, с залысинами и зачёсанными назад волосами. Всегда ходил в одном и том же. Коричневые ботинки, серые брюки, свитер на пуговицах в коричнево-серый ромб и рубашка, застегнутая на все пуговицы до горла. Методы у него были очень простые. Если ты, к примеру, не спишь на тихом часе, он просто брал палку – от сломанной швабры черенок – и бил тебя по голове, ну или ещё куда попадёт. Порядки, соответственно, тоже были такие – ходили строем, на приём пищи, на занятия – из развлечений это, наверное, всё. Хотя присутствовали некие походы на лыжах иногда. Суть, в общем, в чём? Конечно, я постепенно адаптировался. Во-первых, я понял, что если забиваться в угол, то в нём и проживёшь всё время – никто тебя из этого угла не вытащит. Понял, что есть разные способы избегать наказания. Лесная школа – а я там пробыл два года, второй и третий класс – научила меня всему: врать, курить, драться, хулиганить, обманывать. Всему тому, о чём мои сверстники, учась в московских школах, в то время даже не задумывались. Там просто были такие вот звериные законы. Постепенно я забыл обо всех своих болезнях. Потому что это был режим, свежий воздух, постоянные какие-то потасовки…

Владимир рассказывал очень увлекательно. Чётко, неторопливо, подробно. Воспоминания о тяготах того периода сопровождал улыбками и смешками. Слушателям было понятно, что ему нравится быть в центре внимания, вспоминая о своих «подвигах» и приключениях.

– Один раз я оттуда убежал, – продолжался рассказ. – Я не помню, по какой причине – кто-то меня достал. Бежать оттуда было достаточно сложно, но я где-то нашёл дырку в заборе и помню, что… Я не знал куда идти, я просто знал, что по дороге асфальтовой если идти, то придёшь в Истру – а до неё километров двадцать-то точно топать. По этой дороге ходил автобус. Я это запомнил, потому что очень редко, но были родительские дни. Приезжали родители, и, как правило, когда приезжал папа, мы с ним садились в этот автобус – по-моему, номер 28, доезжали до Истры, папа находил первый попавшийся универсам с винным отделом и желающего скинуться на бутылку. Они покупали бутылку какого-либо портвейна, выпивали её быстренько, потом мы садились на автобус в обратную сторону и ехали в Лесную школу. Он меня целовал в щёчку, и я шёл к себе в казарму. Это были такие его посещения. Ну блин… Он очень сильно меня любил, но, как говорится, вырвавшись из-под опеки мамы, имея возможность раздавить пузырь с кем-то, он… Причём он… Ну как человека обвинять? Он поехал к сыну? Поехал. Он сына увидел? Увидел. Он даже покупал мне какую-то шоколадку или ещё что-то. Да, мы просто катались с ним на автобусе, туда-обратно, и при этом он выпивал бутылку с кем-то на двоих.

– А у вас появлялись мысли, почему бы не перебраться обратно? Вам хотелось домой? Были попытки уговорить родителей вас оттуда забрать? – неожиданно прервал свое молчание мужик с планшетом.

– Вы знаете, они, скорее всего, эти попытки, были первое время, но по каким-то причинам это не получалось. Со временем я уже там неплохо адаптировался. У меня даже были детские романы с местными девчонками – девочки там тоже присутствовали. Я привык уже к этой жизни… А чего мне проситься домой? Мне уже казалось, что я здесь всегда живу. Я знал, что у меня есть дом, есть родители – они, правда, очень редко приезжали, потому что нечасто разрешалось посещение. И не всегда это было связано с портвейном папиным – привозили какие-то конфеты, печенюшки… А так я уже просто понимал, что живу здесь. Я же не понимал, что та жизнь, которая была в Москве, проходила мимо меня. Там моих ровесников водили за ручку в школу, они обучались и, собственно, всё. А мы росли в жёстких условиях, огребая палкой по голове, пытались скрыть следы курения, выясняли отношения как мужики, дрались. Это было в общем-то достаточно похоже, насколько я сейчас понимаю, на то, как живут дети в детских домах. Разница была в том, что в детском доме у ребёнка нет семьи, нет другого дома, ему придётся доучиться до конца, и только потом он выйдет во взрослую жизнь. А я знал, что через пару лет это закончится. Но я об этом не думал, у меня были совершенно другие интересы. Но в силу того, что я туда попал не зверёнышем, а, на самом деле, добрым мальчиком, не во всех злодейских выходках я участвовал. Я вот нашёл в лесу маленький грибочек и ходил каждый день его поливать и смотреть, как он растёт. Я почему-то думал, что это белый гриб, и никакая скотина его не сорвёт. Скотина никакая не сорвала, но оказалось, что это свинушка. Я был уже с некой склонностью к сентиментальности, даже живя вот в тех условиях, достаточно жёстких. Кстати, там я заработал своё первое сотрясение мозга. Был какой-то праздник, был родительский день, мы все ждали родителей, зачем-то я зашёл в туалет, а там был мальчишка из четвёртого класса – абсолютно отмороженный. И я уже не помню совершенно, из-за чего был конфликт, но он был, во-первых, старше, во-вторых, гораздо сильнее физически. Я ему ничего не успел сделать, а он взял меня за плечи и раз пять со всей дури ударил затылком о стену, после чего у меня всё закружилось, и я, видимо, потерял сознание. Открыл глаза я уже на полу, вокруг меня стояли воспитатели и мама. Видимо, я пролежал в этом сортире, на этом кафеле достаточно долго без сознания. Меня понесли в палату, потом повезли в больницу, и мама находилась со мной. Поставили диагноз – сотрясение мозга средней тяжести. Я выздоровел, никак это на мне не отразилось. Я просто стал ещё более аккуратным, ещё более злым. Несмотря на сентиментальность, жизнь заставляла приобретать такие черты характера, и эти две противоположности как-то уживались во мне.

– А чем закончился побег? – снова заговорил Молчун.

– Побег? В конце концов меня поймали, конечно. Я просто шёл, шёл, шёл по обочине – не знаю, сколько я прошёл. Меня догнали – то ли завуч, то ли училка – на УАЗе-«буханке». Естественно, вернули – получил я крепких люлей за этот проступок. Больше ничем мне это не аукнулось.

Владимир снова сделал паузу, попил воды и на пару минут задумался.

– Вот ещё был случай из интересных, – продолжил он, усмехнувшись. – Там была девочка. Девочка весьма симпатичная, но какой-то у неё был дефект. То ли она хромала, то ли у неё на лице какое-то пятно было. В общем, мы с ещё такими же двумя или тремя негодяями стали её обзывать – ну как-то обидно очень обзывать. Но не рассчитали, точнее, совершенно не знали, что должен приехать к ней брат с родителями. Они приехали, и девочка тут же пошла пожаловалась. И от брата я выхватил такого пендаля – «пыром», что называется – меня чуть не разорвало на две части. Я убежал от него в картофельное поле. И когда увидел, что он больше не гонится за мной, просто лежал и ждал, пока это «прекрасное» ощущение в заднице немножечко уйдёт.

– Вы говорите, что с такими же негодяями. Не все были негодяями? – Авдеев просто слушал, беседу дальше вёл только Молчун.

– Ну, я почему-то попал именно в число отрицательных учеников этой школы. У которых побеги, обзывания, ну и всякое такое прочее. То есть был полноценный класс, человек тридцать, и среди них я был отпетым негодяем, потому что всё время делал то, что нельзя делать. Ну понятно, что были ещё двое-трое таких же, как я, ну и, естественно, среди нас всё время как-то шла борьба за лидерство: кто больше насолит педагогам, сделает то, что нельзя делать, украдёт что-нибудь в столовой, и так далее.

– И были обычные дети?

– И были обычные дети, да.

– Которые никак не участвовали, просто жили там и учились?

– Да. А я был таким сентиментальным негодяем. Так в общем-то и прошло моё детство. Мы развлекались тем, что – ещё раз говорю – дрались, убегали, воровали, курили, лазили по заброшенной церкви, что тоже почему-то категорически запрещалось. Кстати, если идти от ворот, справа была какая-то группа кирпичных хозяйственных построек. И в одной из них был гараж, в котором директор школы хранил свой чёрный довоенный Опель Кадетт, с такими типичными, для машин того времени, круглыми колесными арками, круглыми крыльями, круглыми фарами. Очень-очень редко директор на нём выезжал ненадолго. Естественно, при любой возможности мы пытались через какие-то дырки пролезть в этот гараж и в Опель. Но попасть внутрь машины и как-то нагадить нам так и не удалось, хотя почему-то очень хотелось. А мозгов на то, чтобы нацарапать на нём что-нибудь гвоздём, тогда ещё не хватало. При этом сам директор-то нам ничего плохого не сделал. За всё время я его практически и не видел. Очень редко он на людях появлялся. Про него вообще никто ничего не говорил, он никогда не выступал на мероприятиях. Просто знали, что это какой-то мужик. И всё. Выглядел он на мой взгляд весьма зловеще, что, видимо, и вызывало подсознательную агрессию и страх. Такой старый, невысокий, худой, весь седой. Ходил в длинном коричневом плаще и сером костюме. А вместо одной руки у него был протез… В общем, прожил я в Лесной школе второй, третий класс, лето перед четвёртым, и меня забрали домой. В четвёртый класс я пошёл в обычную школу.

– Ну что же, – вновь заговорил Авдеев, – Пока я вижу, что наш эксперимент проходит вполне удачно. Двигаясь таким образом, постепенно выкладывая, один за другим, части пазла ваших воспоминаний, вы будете цеплять их друг за друга, дополнять, и, вполне вероятно, сложится общая картина, с тем недостающим фрагментом, из-за которого произошла наша с вами встреча, – Авдеев даже улыбнулся, заканчивая эту фразу. – До того момента не вижу смысла вашей аудиенции со следователем. Вы согласны?

– Да о чём мне с ним разговаривать, если я ничего не помню… – согласился Владимир. Всё пока совпадало с его собственным планом.

– Тогда, пожалуй, на сегодня закончим, отдыхайте. А нам ещё работать с другими пациентами. Всего доброго.

– И вам, – машинально ответил Володя.

К нему уже подходили амбалы. Они развернули каталку и перевезли его обратно в ту же палату, которая, однако, несколько преобразилась за время его отсутствия. Кровать передвинули к правой стене. Слева появились пластиковые стол и стул. На столе стояли суп, пюре с котлетой и, видимо, компот. Всё в картонной одноразовой посуде.

Амбалы расстегнули ремни, фиксировавшие ноги в каталке, легко, как пушинку, подняли Владимира с кресла и пересадили на кровать. Затем молча удалились вместе с каталкой. Сидя на кровати, Вова повернул голову налево и обнаружил ещё один, ранее не замеченный, дверной проём в боковой стене. Он поднялся на ватных ногах, затекших от длительного сидения, и, покачиваясь, подошёл к нему. Двери не было. За проёмом обнаружился небольшой санузел – унитаз и раковина. «Какая-то ВИП-психушка», – пронеслось у него в голове. Развернувшись, он заметил в противоположном углу под потолком глазок камеры наблюдения, которая явно контролировала всё помещение, включая большую часть санузла. «Какая-то ВИП-психушка», – закрепил Володя свою мысль и отправился поглощать содержимое тарелок и компот. Ел он, таращась на окно, полностью закрашенное снаружи белой краской, а закончив, добрался до кровати и лёг разглядывать потолок. Тут всё было без изменений. Всё тот же белый цвет. Он по-прежнему медленно вращался по часовой стрелке. Лёгкое ощущение падения – на месте. Звонарь, гад, тоже без дела не сидит.

Остаток дня ничем примечательным не запомнился. Довганик мог свободно распоряжаться своими апартаментами, но перемещение давалось с большим трудом. Предположение подтвердилось – на бедрах красовались огромные синяки, видимо, от удара бампером. В санузле обнаружилось полное отсутствие туалетной бумаги, однако душевая лейка на стене рядом с унитазом однозначно намекала на необходимость привыкать к китайскому формату оптимизации гигиенических процедур.

На ужин подали разогретые пюре с котлетой, видимо, оставшиеся с обеда, и чай. Владимир с трудом добрёл до стола и отрешённо поел. В окне продолжали показывать белый прямоугольник. Полная информационная изоляция. Ни смартфона с бесконечными уведомлениями мессенджеров о поступлении «типа прикольных» видео и картинок, ни навязчивого музыкально-рекламно-новостного фона из радио в машине, с экранов в поезде метро, из телевизора дома, из компьютера на работе, из хрен знает откуда в супермаркете. Просто ноль поступающей информации. Пустота! И… как будто что-то изменилось. Несмотря на долбаный колокол, падение и головокружение – как будто настало неосознаваемое, но долгожданное расслабление. Сон.

Утро ожидаемо началось овсянкой, бутербродом с маслом и чаем. Ну и непривычным душем сидя на унитазе. Амбалы вновь перекатили Довганика в кабинет напротив. Ноги опять пристёгнуты к коляске. Вода и столик снова рядом. Молчун с планшетом на месте. Авдеева нет. Президент и Фрейд продолжают украшать стену. О, действительно, это же Зигмунд!

А вот и Николай Сергеевич появился за своим столом.

– Владимир Викторович, доброе утро. Вчера мы остановились… – Он погрузился в изучение своих записей.

– Доброе утро. Да, я помню. На переходе в обычную школу.

– Замечательно. Давайте продолжим.

– Ну что, как говорится, срок мой в Лесной школе закончился, пошёл я в обычную, а там детки все приличные. Не то что курить – они и что такое мат не знали. Но всему плохому я их научил очень быстро. И, соответственно, я и в обычной нормальной школе сразу же попал в разряд хулиганов, непослушных, отрицательных детей. И это меня сопровождало всю учёбу во всех школах. Но успеваемость была на твёрдую четвёрку. То есть учился я неплохо. Мог бы и на пятёрки, если бы просто учился. Потому что как сказать? Я всё хватал на лету, мог ответить на любую тему. У меня всегда были сделаны домашние задания. Даже был такой случай, по-моему, сразу после того, как я попал в школу. У нас возле дома строили спортивную площадку, и там рос огромный-огромный дуб или какое-то очень толстое дерево. И чтобы его выкорчевать, рабочие сначала обкопали корневую систему. И было очень интересно, потому что это походило на траншею. Соответственно, мы, выйдя гулять, эту яму накрыли какими-то досками, и у нас получилось что-то типа военного окопа с блиндажом. Но тут появились мальчишки из соседнего двора, которые стали оспаривать эту территорию. И был там большой – именно большой – достаточно упитанный чувак, как сейчас помню, почти наголо или очень коротко стриженый. И я, недолго думая, заехал ему ногой промеж ног. Он упал, а я, изображая из себя каратиста – уже тогда я откуда-то это знал – я ему ребром ладони треснул по черепу. Причём треснул очень сильно! После этого наши противники ретировались, поняли, что ничем хорошим дело не закончится. А я как ни в чём не бывало пришёл домой. Рука, правда, сильно болела, но я сел делать уроки и написал целую тетрадку, тонкую, правда, но целую тетрадку. Мама говорила впоследствии, что утром у меня рука была вся чёрно-синяя. Она меня повезла в поликлинику, а у меня перелом пятой лучевой кости. Я, как оказалось, со сломанной рукой исписал целую тетрадь с домашним заданием. Я к чему всё это рассказываю? Что я учился неплохо. И я, допустим, мог выучить стихотворение, от которого плакала учительница.

Владимир рассказывал и снова чувствовал облегчение. Не было головокружения и гула. Он уже сам хотел говорить и говорить, чтобы не возвращалась эта тошнота. Чтобы не столько Авдеев, сколько ненавистный звонарь продолжал его слушать. Хотя быть центром внимания этих посторонних, да и, в принципе, недружественных людей… Да, Довганику это нравилось.

– Было это к двадцать третьему февраля. Нам разрешили выбрать самим стихотворение на военную тему. Где-то я выкопал стихотворение такое, задушевное. Я не помню его полностью, я помню последние строчки. Там смысл был, что вот война, мы солдаты, и последняя строчка звучала так: «Приходит грозная расплата, мы долго ждали, хватит ждать!» – То есть это был такой девиз. Поднимаемся и идём, несмотря ни на что. И оно было мной рассказано так, что даже учительница заплакала! Но, блин, по поведению у меня всегда была двойка. Всегда! Поэтому оценки были занижены. Я всегда сам себе гадил. И я уже привык, на самом деле, к такой ситуации. Я её не понимал – это сейчас я уже, прожив жизнь, понимаю. А тогда мне было всё равно. Я вёл себя так, как мне было удобно. Были в моём окружении, конечно, и ещё более отмороженные товарищи. Например…

Довганик неожиданно застыл, приоткрыв рот. На его лице появилось растерянное выражение.

– Доктор… Я понимаю, мы договорились, что я про себя вот тут сижу рассказываю – но это про себя, а как мне быть со всякими своими знакомыми? Я же знаю и какие-то нелицеприятные вещи про них, и в чём-то интимные, секреты всякие. Я бы не хотел… Не привык я как-то всем подряд такие вещи про кого бы то ни было, пусть даже и про совсем старых знакомых, рассказывать. Ну… Вы, конечно, доктор, но всё-таки по уголовному делу. Чего я буду вам «сливать» кого-то…

Авдеев и Молчун переглянулись.

– Владимир, послушайте, – Николай Сергеевич несколько торопливо попытался переубедить Довганика, – ну вы же не можете себя от других людей отделить. Вся ваша жизнь – это как раз история ваших с ними отношений. Вы, рассказывая об этих отношениях, рассказываете в первую очередь о себе. Поверьте, нет у нас задачи собирать какую-то гадость о ваших знакомых. Да и времени на это нет – так распыляться.

– Ну не знаю, – с сомнением протянул Володя, – всё равно я бы не хотел… Ощущение, что я на них донос собрался писать.

– А вы поменяйте их имена, фамилии, всё, что потребуется, – вмешался Молчун, – мы суть поймём, а как, так сказать, показания на них вы уже свой рассказ воспринимать не будете. Да и чисто юридически, я так думаю, никак ваши истории не привязать к реальным событиям. Всё перейдёт в область догадок, а догадки – это просто фантазии, материя, юриспруденцией не предусмотренная.

– Ну… может быть, – Володя задумчиво изучал свою обувь. – Можно попробовать, но я, блин, боюсь запутаюсь в псевдонимах.

– Отличная тренировка для мозга, для памяти. Мы как раз для этого всё и затеяли, – вмешался Авдеев. В его голосе звучали уже более довольные интонации.

– Ладно, сейчас попробую! – Довганик поправился в кресле, оперевшись руками в подлокотники, и уверенно продолжил. – Был такой… хм… Иван Совков. На пересечении Новослободской улицы и Лесной дом угловой стоит, который закрывает Бутырскую тюрьму своим фасадом. И вот в нём жил этот Иван. Он был со стеклянным глазом и всё время ходил с ножом, которым даже умудрялся периодически кого-то тыкать. Как его не сажали за это дело, я не понимаю. Он был чуть постарше, но это была гроза района. И иногда по сарафанному радио передавали: «О, Совок идёт, Совок идёт». А я как бы бздел[6], но мне было очень интересно. И представляете, в конце концов я с ним сдружился. Мы, правда, не стали какими-то там друзьями – не разлей вода, но так получилось, что Совок мог кого-то ножиком тыкнуть, а со мной за руку здоровался. В общем, в школе я хулиганил. Это была 142-я школа. Самое моё большое хулиганство, например, было такое. Один раз, когда учительница музыки вышла, на потеху всему классу я открыл верхнюю крышку пианино, где находятся молоточки, и просто ногой – а они же деревянные – сломал столько, сколько смог сломать этих молоточков. А часть из них, дебил, выбросил в окно – что и стало уликой, потому что кто-то их нашёл. Но было очень смешно – а я и рассчитывал на этот эффект. Приходит училка, садится за это пианино, нажимает, а оттуда ни звука. Но она была не дура, она сразу открыла крышку и увидела. Ну и: «Кто это сделал?» – Я не собирался признавать, но пальцев десять на меня точно сразу показало. Ну и ни у кого, естественно, не было сомнений, поэтому меня пытались исключить из этой школы. Пытались, но родителей заставили выплатить ущерб. А ущерб был существенный – насчитали 175 рублей. Потому что это фактически ремонт всего инструмента. И, в общем, потихонечку я перевелся в другую школу. Получилось вот как – я сейчас расскажу.

Володя попил воды и поспешил продолжить.

– У меня мама познакомилась с женщиной по имени Тамара. Эта Тамара, она состояла в… Ну это не секта – в церкви евангельских христиан-баптистов. Мама не очень понимала, что в общем-то это не наша вера, потому что ориентации на православную веру не было вообще никакой. У нас в семье все были атеисты в то время. А тут маму завлекло что-то. Ну, во-первых, литература, которую эта Тамара распространяла. Потом они стали ходить на собрания. Это Малый Вузовский переулок – там был дом христиан-баптистов, и у них стоял орган. А маму орган вообще потряс, эта органная музыка, причём бесплатно, и все поют… Ну и что, что это баптисты? Какая разница, они же евангельские христиане. На самом деле я и сейчас не очень понимаю, в чём заключалась их подрывная деятельность, потому что ничего кроме молитв, песнопений и Библий на русском языке, но изданных в Штатах, я и не видел. Эта Тамара была без мужа. У неё была старшая дочь и младший сын. Сына звали Эдик, и мы с ним сдружились. Они жили в том же доме, где и Совок, поэтому я совершенно бесстрашно ходил к нему в гости. И чем он мне был интересен? У Тамары были знакомые из Америки, которые привозили литературу. Один, я помню, был негр. Он подарил Эдику портативный магнитофон «Сони», кассетный. Круче только горы! Я ходил к ним, и мы с Эдиком сдружились. А он учился в музыкальной школе и играл на фортепиано. Причём он учился в семилетке, в Гнесинской школе. Он по 4–5 часов в день ежедневно занимался фортепиано и, честно сказать, играл как бог. Он играл Гайдна – а Гайдн один из самых сложных композиторов. Те, кто в теме, поймут. А в остальное время мы с ним общались и слушали на этом магнитофоне «Машину времени» и «Воскресение». Это, наверное, уже был где-то шестой класс. Истории с пианино и всего остального хватило, чтобы из 142-й школы меня мягко попросили. И когда всё это случилось, Тамара маме говорит: «Слушай, ну чего твоему сыну мучиться? Раз у него такая репутация – а мальчик-то хороший – давай его переведем в школу, где Эдик учится». Ну и меня перевели в 228-ю школу, которая находилась дальше от нашего дома, на Новослободской. Соответственно, новый класс. Перевели меня в другую школу и началось всё по новой. Надо было опять место под солнцем отвоёвывать. А там были чуваки, которые, собственно говоря, уже это место занимали. Соответственно, его надо было реально отвоёвывать. Один из них был Миша Гутник. Он был из чистокровной еврейской семьи. Весьма интересной, потому что его отец был очень-очень популярным и известным доктором, но я не помню, по какой специализации. Ещё у Миши был старший брат – его потом посадили за убийство. Он отсидел, вышел и его самого убили. Не знаю, что да как, но вот такая семейка была интересная. А Гутник-младший учился в нашей школе. Это противник номер один, с которым мне пришлось воевать. И номер два – это Хайдаров Рифкат, который играл за основной состав детской хоккейной команды «Динамо». Он был защитник… Мы ходили к нему на тренировки. Прославился он тем, что все говорили: «Хайдаров, блин, убьёт, но не пропустит». Вот он реально был как настоящий спортсмен – тупой и очень сильный. И что на льду, что в жизни – он убивал, фигурально выражаясь, конечно, но не пропускал. Вот с ними мне и пришлось доказывать, что я круче. И ещё я взял, по собственной инициативе, шефство над Эдиком, потому что он был ботан, который играл на фортепиано, и не имел такого опыта выживания. Его все били, а мне как-то было неудобно, потому что он вроде как мой друг, и я за него заступался. В общем, в этой школе тоже было весело. И тоже репутация превратилась в полное говно – учится парень неплохо, но ведёт себя отвратительно. Иерархию мы выстроили физической силой. Гутник – он был от природы жилистый, но никогда не занимался спортом. А я к тому моменту уже занимался дзюдо, а потом и боксом, в «Трудовых резервах». В конце концов, как сейчас помню, на четвёртом этаже после английского языка мы с Гутником и сцепились. Я провёл бросок, такой, на иппон[7] вообще. Треснул его головой об паркет и на этом всё прекратилось. Причём этот Гутник после удара об паркет из отстающих учеников стал отличником. Он пересел на первую парту, стал общаться с ботанами… А с Рифом, естественно, у меня так получиться не могло, потому что тот здоровый. И у нас с ним как всё происходило? Драк открытых не было. Мы просто уходили в туалет, и он говорил: «Дай я тебе вмочу!», а я говорил: «А потом я тебе». И мы обменивались ударами… С синяками, с разбитыми носами, но мы дружили. И эта дружба потом продолжалась, она была крепкой, настоящей и ещё долгие годы после школы. Собственно, так мы и поделили с ним первое место. Потом в нашей школе начался ремонт, нас полностью перевели в 182-ю школу. Как бы своим классом, но опять-таки, блин, новая школа, новый коллектив. А там у меня, не знаю, по какой причине, появился защитник – его звали Илья. Он, правда, умер молодым, по-моему, лет в двадцать – что-то у него было с сердцем. Хотя он был очень здоровым от природы – вот Илья Муромец. А! Я вспомнил, почему он решил меня защищать – мы с ним в садике были в одной группе. Так вот, эта новая школа располагалась ближе к Маяковке, напротив киностудии «Союзмультфильм». А Илья там и жил. И мы встретились и вспомнили друг друга. И он стал меня защищать, хотя я ему всё время говорил: «Илюх, ну как бы я сам в состоянии». И на самом деле оно так и получалось, что меня особо никто не трогал, потому что знали, что по репе получишь точно, а то и ещё чего хуже. А Илья, несмотря на то что здоровый, был не спортивным. То есть он за меня заступался, но всё время получал люлей, и фактически потом мне приходилось вывозить эту тему самому. Мы там год учились, и особо вспомнить нечего, кроме каких-то драк и потасовок. Потом вернулись в своё здание, где благополучно восемь классов я и закончил. Единственное, что было весело – где-то классе в седьмом к нам пришёл Качалов Витя – фанат «Динамо». Футбольный, настоящий фанат. Он был всегда грязный, неопрятный, в рваных шмотках. Но он, несмотря на всю свою, казалось бы, крутость – был ЧМО. Его в школе никто не воспринимал. А он и не претендовал. Он только рассказывал, как они поехали в Питер, как они поехали ещё куда-то. Как мочились с «конями» или с «мясом[8]», или ещё с кем-то. В школу он носил одну тетрадку, ручку и бутылку водки. И он умудрялся эту бутылку водки на большой перемене выпивать. Он всегда всё делал на задней парте. То есть после большой перемены он обычно там спал, так как был пьян. Ну вот, такая весёлая школа.