Дорогая, а как целуются бабочки?

Глава 20

– Господи, за что?! – вопрошал я как когда-то в Алжире.

И этим вопросом терзался довольно долго. И только сейчас понимаю: постановка вопроса не верная. Не за что? А для чего? Если бы я понял это раньше, многие ситуации не разрушали бы меня так, как они меня разрушали. Я смотрел бы на них, как на урок. Как на испытание, которое дается ученикам с тем, чтобы они изменились.

Для чего, господи?! Для ликвидации ошибок. Ошибка номер один – доверчивость. Доверчив я донельзя. И терпел поражения. А в этой жизни преуспевают те, кто существует по принципу, сформулированному одним из моих коллег по авторемонтному делу: “Не верь никому и не будешь обманут”. И была у коллеги еще одна присказка на ту же тему. “Вова, – говорил он. – Нас окружают одни говнюки. Будь на стреме”.

Так вот, когда я понял, что в этой жизни меня окружает дерьмо, и дерьма этого неизбывно, я перестал церемониться. Я стал жестче и старался свести до минимума благотворительность. И сразу стало меньше проблем. Значительно меньше. Ну и тут я тоже решил не церемониться. Тем более, что не сомневался – бывшая сумеет натравить на меня налоговиков. Чекист Дроздов давно уже возглавлял соответсвующе ведомство. В соседях у него теперь были другие люди – взметнув наверх по карьерной лестнице, существенно улучшил свои жилищные условия. Но подходы к нему она бы нашла. Если не к нему, так к сыну – тогда еще сын дроздовский был жив.

Пугала ли меня проверка? Нет. Хотя определенные схемы использовал. Иначе бы бизнес просто не выжил: налоги -то грабительские. Вообще, я думаю, нашу налоговую систему спецом придумали на то, чтоб разорить предприятие. Только вдумайтесь! 28 процентов налог НДС, 35 процентов – налог на прибыль. C фонда оплаты труда 52 процента снимают в том числе 13 процентов – подоходный налог. Налоги на дороги, на милицию… 16 видов всяких разных налогов. Я считал, тесть мой считал – 13 копеек с рубля всего – то предприятию и оставалось. И предприятия уходили в тень. Забегая вперед, скажу, что новая власть (после Ельцина) стала эти налоги снижать. Бизнес, особенно малый, оживился. Сейчас вновь в 2011 году решили наступить на те же грабли: поднимают ставку единого социального налога и называют его «страховым взносом».

Извините, что отвлекся. Продолжаю. Короче, отправился к сыну. Поскольку был абсолютно уверен: послание составлено не без его деятельного участия.

Сколько ему было тогда, Денису? Двадцать? Нет, двадцать два. А Димке – пятнадцать. Еще три года я должен был платить алименты, а платил я их исправно. Платил, невзирая ни на какие свои финансовые осложнения. Платил, как и положено, 33 процента. На тот момент – с зарплаты, которую получал в колерной. Были это, конечно, не бог весть какие деньги – получал я немного, поскольку все уходило на покрытие долгов и то самое развитие, о котором упоминалось в письме. Но в чем автор ошибался, так это в том, что развивался мой бизнес семимильными шагами. А цена, которую я за это платил, была ой какая высокая. Оставлю за скобками эмоциальные переживания, потери здоровья и прочее. Скажу о деньгах. Денег, личных денег, которые можно было взять и вот так вот просто истратить, у меня на тот момент не было. Что бы там Денис матери своей не рассказывал, я не роскошествовал. Ни я, ни дочь моя, ни жена. Вот из-за этих самых долгов, и из-за этого самого развития. И если мои, с позволения сказать, сотрудники, и позволяли себе дорогостоящие ремонты, покупку машин, заграничные вояжжи, то я себе такого тогда позволить не мог. Не станешь же сам себя обворовывать.

Найти Дениса особого труда не составило. Когда увольнялся, уверял, что нашел другую, более высокооплачиваемую работу. Ни фига не нашел. Продолжал мешать краски. Правда уже самостоятельно. Арендовал у какого автосервиса установку и начал оттягивать у меня клиентов.

– Что за писанина? – кинул бумажку ему на стол.

– Это не я ! – встрепенулся он. Но осознав, что дал промашку (письма-то не читал), опустил глаза.

– Вижу, что мать писала. Но идея -то твоя! Никто кроме тебя не знает всех эти подробностей. Только не выйдет у вас ничего. Так вот и передай автору послания. А еще скажи, что мне тоже кое-что известно. Например, ее махинации с неучтенными группами. И если не оставит шантаж, я костьми лягу, но ее разорю. Ну, а что касается тебя… Мы – чужие. Отныне и навсегда.

– Это почему же?

– Он еще спрашивает! Неужели думаешь, я так и не знаю, что ты был в доле с Витьком и Васьком? Я знал об этом еще до того, как подонки эти отчалили. И примерно представлял на сколько ты меня нагрел. Чтобы понять это, не нужно было делать никаких ревизий. Тачка, свадьба, отдых за бугром. Я даже знаю, где ты прятал сворованные у меня деньги.

– И где же я их прятал?

– А в той самой квартире, из окон которой я имел “счастье” наблюдать за любовными похождениями твоей матери. И скажи спасибо, что счет я выставил только Витьку и Ваську. Никаких дел. Никогда. Чтобы я вас вообще больше не видел и не слышал. Ни тебя, ни мать твою! Ты меня понял?

Ответа ждать не стал. Знал, что передаст разговор дословно. Что за неучтенные группы? Ах, да, вы же еще не в курсе. Она ведь тоже бизнесом занялась, моя бывшая. Открыла платные языковые курсы и ковала свое благосостоние, вводя государство в заблуждение относительно количества групп или числа учеников. Ну, то есть не со всех платила налоги. И я об этом знал. А теперь и они знали, что я знаю. И мне казалось, что атака отбита.

Но довольно скоро произошла история, которая заставила меня усомниться в этом моем предположении.

Началась эта история, как и другие подобного рода, со звонка. То есть, я живу, живу, работаю, никому не мешаю, ни к кому не лезу, вот, честное слово, ни к кому – звонок. Домой звонок – я дома был. Кто бы вы думали? Правильно – ребята с колерной.

– Владимир Петрович нас опечатывают.

– Как опечатывают? Кто?!

– Из ОБЭП районого.

ОБЭП, если кто не знает, это милицейское подразделение – отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Прошу моих колеровщиков передать трубку обэповцу. Представляется:

– Лейтенант Михейчик.

– В чем дело, товарищ, лейтенант? Почему вы нас вдруг закрываете?

– А у вас документов нет.

– Да есть документы! И устав есть, и все прочее, что нужно для деятельности. В сейфе. Подождите, я подъеду и…

– Вы лучше завтра привезите их мне в кабинет, – и трубочку положил.

Мчусь, естественно, в колерную. И впрямь опечатана – ребята рядом, на скамейке, сидят.

– Пришли, – рассказывают, – попросили устав, от райсэс разрешение, от пожарников… А бумаги то в сейфе. А у нас ключей нет. Ну и опечатали. Да, Владимир Петрович, забыли сказать. Денис еще прибегал.

– А он с какой стати?

– Да че-то крутился тут во дворе. Ну в это самое время, когда обэповцы приезжали.

А че крутился…,– пожимают плечами.

Ну,какого черта! Какого черта, скажите на милость и почему?! Почему кто- то покуривает на стремянке всю эту жизнь – и все у него шоколадно, а я пашу как раб на галерах, да еще получаю. То справа, то слева, а то и в морду. И ладно б били чужие. А тут собственный сын …

Но, может, все-таки ошибаюсь? Ну да сказал, что видеть не хочу. Ни его, ни мать его. Хотя всякое может быть… Достал из сейфа бумажки, утром двинул в ОБЭП. Но наперед, то есть, в день визита “борцов” с экономическими преступлениями, сделал звоночек другу. Я ж тертый калач, и знаю: к ментам нужно идти подготвленным. Ну и набираю до боли знакомый номер товарища по кадетскому корпусу, а “по совместительству” полковника УВД, и описываю ситуацию.

Друг звонит начальнику районного ОБЭПа, тот меня незамедлительно принимает и, выслушав, мою “печальную повесть”, велит зайти к нему сразу после беседы с Михейчиком. И я обещаю, а вечером… …вечером обнаруживается, что Михейчика этого я знаю. То есть, очень может быть, что знаю. И обнаруживается это дома. Ужинаем, Надя видит мою кислую физиономию и естественно интересуется – что стряслось?

– Да какой-то Михейчик из ОБЭП привязался.

– Михейчик? А не тот ли это Михейчик, что у меня учился?

Тут следует сделать еще одно отступление и сказать, что и Надя моя тоже на месте в профессиональном смысле не стояла, а открыла в нашем городе филиал одного московского института.

Учителям тогда, можно сказать, вообще перестали платить, Надя с подругой искали варианты более денежного трудоустройства, ну я их и надоумил. Тогда столичные вузы, пытаясь подзаработать (в высшей школе тоже были проблемы с финансированием) ринулись в провинцию. И я предложил девушкам не ждать милостей от природы, а самим ехать в Москву, искать еще не проявившиеся в наших весях столичные учебные заведения, и делать им взаимовыгодные предложения о сотрудничестве. Девушки поблагодарили за совет, двинули в Москву и скоро открыли в городе филиал одного московского ВУЗа. В политехе сняли аудитории под филиал. Работала там Надя моя, впрочем, не очень долго. У москвичей в какой-то момент возникли проблемы с аккредитацией. И я сказал Наде: “Уходи. Уходи оттуда немедленно, потому что если аккредитации вы не получите, а скорее всего так и произойдет, недоучившиеся студенты будут в коридоре стоять и требовать возврата денег”. И Надя ушла. Но на момент моего вызова к Михейчику, филиал благополучно работал, готовя менеджеров, бухгалтеров и юристов. Направления модные, обучение хоть и платное, но не дорогое, так что абитура шла, ну и некто Михейчик среди абитуры . Принимали там без экзаменов, по собеседованию, приняли и Михейчика. Вот только учился Михейчик недолго. Отчислен был. За хроническую неуспеваемость.

Ну и когда узнал, что его исключили, то решил подсуетиться. Карьеру же без высшего образования не сделаешь. Пробил Надин адрес и причапал. Я в гостинной сидел. Звонок, и через какое – то время в гостинную входит Надежда и говорит:

– Милиционер пришел, которого мы исключили. Просит выписать ему диплом. За деньги.

Деньги нам тогда очень бы даже не помешали. Тогда как раз проблемы с погашением долга возникли. Но я сказал: “Надя, нет! Ты что – не понимаешь? Вы ж его выгнали. Все ваши ведомости подтверждают это. А они давно уже в Москве – не перепишишь. А вдруг всплывет где-нибудь диплом? Ни в коем случае!”

Короче, она сказала Михейчику “нет”. Но тот ли был этот Михейчик? И оказалось, что тот!

Когда он квартиру нашу покинул, мы с Надей подошли к окну, и она мне указала на невысокого толстенького человечка, что садился в припаркованный возле подъеда жигуленок. Ну и как только я вошел в обэповский кабинет, тут же узнал в хозяине милиционера – двоечника, что пытался купить диплом. Узнал, но виду не подал. А он меня и не мог узнать. Я же в гостинной сидел, а Надя с ним в коридоре беседовала. Но самое главное – фамилии у нас с ней разные. Она оставалась с девичьей.

– Присаживайтесь, – кивнул мне Михейчик на стул у стола и включил стоящий на этом столе магнитофон. Включил на воспроизведение, и далее беседа наша шла под какой-то блатной шансон. Музыка звучала негромко и призвана была, как я впоследствии понял, обезопасить обэповца от возможной аудиазаписи нашего с ним разговора с моей стороны.

Так вот, включил и, полистав для блезира, предоставленные докумены, начал меня обрабатывать.

– Мы, – говорит, – Владимир Петрович, тут все – люди государевы. И лично мне от вас ничего не нужно. Я и вижу то вас впервые.

– А я вот уже имел, -прерываю обэповца, – честь вас, господин Михейчик, видеть.

Смотрю, лихорадочно соображает, где я его видел и при каких обстоятельствах. А я молчу. Многозначительно так. Крупные капли выступили на лбу моего визави. И рубашка возле подмышек взмокла. Видно, я у него был первым, кого он пытался ракрутить на бабки, и еще не научился это делать с достаточной долей цинизма. Достал из кармана брюк носовой платок второй, и, может быть, даже третьей свежести, долго прикладывал его ко лбу неприятно белой и пухлой рукой и, наконец, неуклюже выдавил:

– При каких обстоятельствах?

– А вы к жене моей приходили. – И опять держу паузу. Тут уж он пошел пятнами. Хаживал, видно, и к женам чужим. Ну а я продолжаю молчать. Я молчу, а парень уже ерзать начал на стуле. Сжалился и говорю:

– Да к Рябининой Надежде Алексеевне. Помните такую?

– Так она ж не сделала ничего! – выдал себя с потрохами.

– Ну значит не могла, – сказал я, а он опять стал покрываться испариной, потому как этот поворот придавал нашему с ним общению еще больше двусмысленности. Но то ли денег сильно хотел, то ли связанное со мной дело не от него зависило, только, сглотнув, Михейчик начал опять нудеть про государеву службу.

– Нет, правда, Владимир Петрович, я лично к вам претензий не имею, но… – cделал на этот раз он длинную паузу и, пожевав, собственные губы, наконец, решился:

– Но вы клиента обидели. И вот если вы сделаете этому клиенту… хорошо, то будет один разговор. А если не сделаете, разговор, уж простите, будет другой.

– Да мы , – начал я энергично косить под дурачка – только тем и занимаемся, что делаем клиентам хорошо. Порой даже в ущерб себе. Мы не можем им делать плохо! Мы за их счет живем. Да вы прямо говорите: какая у клиента проблема. Чем мы его обидели?

– Нет, давайте лучше…давайте мы сначала документики ваши посмотрим.

– Да сколько угодно, – и стопочку ксерокопий ему пододвинул. Он ксерокопии полистал. Полистал и предлагает разговор на следующий день перенести. Время, дескать, нужно, чтобы бумаги поизучать.

Вышел я от него и, как и договорились, к начальнику. Передаю разговор, а тот просит на диктофон сказанное повторить. Повторяю.

– Ну я им задам! – обещает начальник. А я на следующий день опять – к Михейчику. Торк-торк – кабинетик закрыт. Cел на лавочку, курю, жду – идет. Не один, а еще с каким-то таким же юным, но шустрым. И по мордам вижу – задали -таки пацанам. Вошли в кабинет, через минуту меня приглашают. И опять включается маг, но уже на запись. Ну, может, думал я сходу взятку совать буду, или еще как-нибудь проколюсь. Он же не знал, что я воробей стрелянный. Что меня одно только ЧК восемь раз допрашивало.

Сажусь, протягиваю ему недостающие бумаги, и продолжаю начатый накануне разговор. Дескать, всегда идем навстречу клиентам, и , если есть претензии (а в любой работе случается брак), мы их немедленно удовлетворяем. Так что, пусть клиент подгоняет машину, переделаем свою работу без вопросов.

– Ну вот и хорошо, -выдавливает он из себя и, вернув документы, с плохо скрываемым неудовльствием сообщает, что нас с ним ожидает начальник ОБЭПа.

– Справка райсэс просрочена, – докладывает начальнику и, получив разрешение покинуть кабинет, покидает его.

– А вы, Владимир Петрович, работайте спокойно, – говорит мне начальник. И я понимаю, что “дело” закрыли, но на сердце моем все равно лежит камень, потому что из головы не уходит вопрос: cамотеком ли эти бандиты в погонах ко мне нагрянули, или Денис с мамашею все-таки подсуетились?

Но как бы там ни было, жизнь продолжалась. Жизнь продолжалось и в один прекрасный день я понял, что не должен уже никому. Крикнул: YES! и стал собирать деньги на первую самостоятельную, минуя Тольятти, закупку краски. И к лету я эту сумму набрал!

Денег ровно на то количество материала, которое позволяет колерной без простоя работать год. Это обстоятельство меня страшно воодушевляет, но начинает вдруг настораживать окружающая действительность. Что-то странное носится в воздухе. Какая -то нервозность. Народ все активней скупает валюту. И я решаю ускорить процесс. Конвертирую доллары в рубли ( я держал деньги исключительно в долларах), пропускаю через свою кассу и перегоняю в Москву – в одну из фирм, которая сотрудничала с финскими производителями краски. Делаю контрольный звонок – москвичи сообщают, что деньги получены. А возле обменных пуктов уже очереди. Снова звоню в Москву: конвертировали ли рубли в финские марки? -Да и даже уже перегнали в Финляндию. Через неделю пойдет фура.

Через неделю? А тут уже все взбесились! И в банках столпотворение. Люди снимают вклады. А им их снять не дают.

– Машина вернулась? – звоню москвичам.

И узнаю, что задержена на таможне. И понимаю, что если завтра ситуация не разрешиться, сойду сума.

Не спал всю ночь, утром звоню: “Пришла?”

– Пришла, но только 70 банок не влезло. Но мы погоним на следующей неделе машину.

– А! – махнул я рукой. – И тут они мне сами звонят: “Все, и 70 банок пришли!”

Посылаю в столицу свой грузовик. 12 -го августа. 14-го грузовик возвращается, и я его разгружаю, и забиваю склад по самое не могу, а вечером 17-го включаю телевизор, 17 августа 1998 года, а мне оттуда говорят, что в стране экономический кризис. Один из самых тяжёлых в истории России, – говорят мне из телевизора и еще о каких-то обвалах на каких-то азиатских биржах, о кризисе какой-то ликвидности, о низких ценах на сырье. Они треньдят и треньдят, а я понимаю одно: народ в очередной раз ограбили.

Еще накануне доллар стоил 6 рублей, а после 17-го становился все дороже и дороже. И все лопались, и лопались банки. А потерявшие сбережения люди умирали не в операционных медклиник, а в операционных лопнувших финансовых учреждений. Они пережили павловское ограбление 91-го, черный вторник 94-го. Третьего не выдержали. А сколько малых предприятий тогда полегло! И все вокруг проклинали маленького человечка с благообразным личиком комсомольского функционера и погонялом киндер-сюрприз. (Но не в нем было дело, а в системе государственного управления. А его выставили мальчиком для бития. И «заслуги» этой чиновники не забыли. Сейчас он возглавляет Росатом)

– Никакого дефолта не будет, – уверял за пару дней до катастрофы “дорогих россиян” первый российский президент. И его тоже потом проклинали. Вместе со всей его ратью. И вот сегодня Мавроди называют создателем первой в истории отечества финансовой пирамиды. А ведь первую построил не он. Ее построило родимое государство. ГКО. Помните такую аббревиатуру? Государственные краткосрочные обязательства. Типичная пирамида: старые обязательства погашаются за счет новых. Долго такие конструкции не существуют. Неминуемо наступает момент коллапса. Нечем гасить – пирамида рушится. Она и обрушилась, погребя под собой экономику страны, сломав судьбы и унеся в небытие человеческие жизни. С обвала же этой самой пирамиды все началось. Государство отказалось платить по обязательствам, ну и понеслось.

Cтон стоял над страной, а я предложил Наде съездить в Анапу. Звучит, конечно, цинично, но я вышел из катаклизма 98-го, не в глубочайшем минусе, а в глубочайшем плюсе. Помните в “Собачьем сердце” : “Свезло, так свезло?” Вот это мой случай. Нет, денег у меня особых не было. Но у меня была краска. На целый год.

– Все, Надя, едем в Анапу. Шесть лет в отпуске не был!

Прекрасный номер, отличная еда, любимые рядом, что еще нужно человеку, чтобы прийти в себя после шести лет каторжного труда. Тем более, что сентябрь, то есть бархатный сезон. Позвонил в дирекцию санатория, нам забронировали шикарный двухместный номер, и 21 день мы балдели. Море, солнце, ни тебе бандитов, ни обэповцев. На пляже вообще никого кроме Нади, меня и Лизы, не было. Только шприцы на песке, оставленные наркоманами, которые я собирал и выбрасывал в урну, чтобы случайно на них не напоролась дочка. Кризис- народу не до отдыха. Мы одни, нам хорошо, вот только доллар скачет как сумасшедший. Ценники в магазинах, где Надя брала кофе и кое-что из продуктов, менялись ежедневно. Ну и я каждый день вынужден был звонил в колерную и доводить до сведения ребят курс с тем, чтобы они переписывали прейскурант.

Но все когда -нибудь в этом мире кончается. Кончился и наш сказочный отпуск. И мы возвращаемся, и снова – звонок. Но уже не из колерной, а от мамы.

Денис ставил свою машину в моем гараже, что стоял во дворе, где я рос и где по-прежнему жила моя мама. Ну и звонит старушка. Звонит и плачет. Внук замки на гараже поменял, она попросила ключи ( утварь в гараже у нее лежала), попросила, а он не дает. Говорит, там машина моя, а тебе там делать нечего.

Набираю номер Дениса: “Почему хамишь бабушке?”

– Я не хамлю.

– Выселяйся. Даю неделю.

Проходит неделя – реакция нулевая. Спиливаю замки – ставлю свои. Звонит:

– Па, мне нужна машина.

– Я тебе неделю давал, чтоб ты гараж очистил? Прошел месяц. Так что не обессудь. Пересечемся – открою. А специально не поеду – времени нет.

Утром подруливаю к колерной – стоит: “Мне нужна машина”.

– А у меня ключей, – говорю, – нет с собой. А возвращаться за ключами домой я не могу – дел по горло.

– Но я договорился о ее продаже.

– Твои, – отвечаю, – проблемы, – и хочу дверцу машины закрыть, а он не дает. Не дает, понимаете? У меня волной вот так поднялось что-то к горлу, я из машины вышел, за грудки его схватил и, как в кадетском учили, лбом – в нос. Дальше следует крюк и добиваешь противника правой. И еще бы секунда, я бы, пожалуй, но… Но – глаза. Увидел его глаза, отшвырнул в сторону, сел в машину и газанул.

Он ростом с меня. Но ходил качаться. Да и такого наезда не ожидал. Я ж старик по его понятиям. Но я и сам, если честно, от себя такого не ожидал. В страшном сне представить не мог. У меня же уж был один грех перед ним. Перед Дениской. Годика четыре ему тогда было. Отправили нас с ним на прогулку в городской парк. А как раз пик конфликта с Ксенией Семеновной. Ну и я, чтобы боль заглушить, тяпнул стакана два красного. Пришли с мальчишкой домой, она набросилась на меня : алкаш. Я – на нее. А Дениска заступаться за маму стал. Вклинился, маленький, между нами, а я ему – подзатыльник. До сих пор сердце болит. И вот опять…

Но, видимо, наступил предел. И последней каплей, конечно, стала эта история с моей мамой.

Короче, уехал с места разборки. И долго носился по городу, приходя в себя. И все вспоминая эти его глаза. И думал, что если и позвонит опять (а не позвонить он не мог), то будет это ох как не скоро. Но позвонил он на следующий же день.

– Па, ну, мне, действительно, позарез нужны деньги. И покупатель уже есть.

Я еще малость покочевряжился, а потом сказал, что вечером заеду навестить его бабушку, и если он будет там, то …

Он меня ждал. И, закрывая пустой, теперь уже пустой, гараж, я еще раз повторил то, что я сказал ему, когда разбирался с письмом: никаких контактов! Ни с ним, ни с его матерью. Он уехал, а я еще с полчаса, наверное, сидел в гараже на каком-то ящике и собирал себя в кучку. Год, по меньшей мере год жизни отнимала у меня каждая такая история. А годов оставалось все меньше и меньше, да и силы, эмоциональные в первую очередь, были уже не те. И если раньше я мог забыться, влив в себя стакан- другой водки, то вот уже несколько лет, как в рот спиртного не брал. И всякий раз после свиданий с Денисом с огромным трудом приходил в себя. Единственное, что спасало, так это цейтнот. Работа отнимала огромное количество времени. И постоянно возникали новые задачи, которые надо было решать. На этот раз ребром встал квартирный вопрос.

Нет, крыша у нас над головой была. Вот этот самый кооператив, достроенный с горем по полам в эпоху Ельцина. Квартира была, если помните, двухкомнатная, но подрастала дочка. Музыкой благодаря жене занялась. В квартире появилось пианино, и стало понятно, что пришла пора расширяться. Ну и мы cтали проводить маркетинговое, как сейчас говорят, исследование. Цены после дефолта на рынке недвижимости встали, но все равно от цен брала оторопь. Согласившиеся на обмен хозяева трешки за дополнительную площадь запросили 8 тысяч долларов. И я уже был готов отстегнуть, но Надя показала мне новостройку, которую обнаружила неподалеку от нас. Пошел наводить справки, и выяснилось, что за квадратный метр строители просят 200 долларов ( трешка в этом доме обошлась бы нам где-то около 15-ти тысяч долларов), но все квартиры разобраны. Расстроился страшно, и вдруг звонок от строителя, бывшего комсомольского работника, между прочим: “Четырехкомнатную возьмете? 86 метров.”

Дефолт, платить людям нечем, ну и стали люди отказываться. А а у меня деньги были на первый взнос, и колерная не простаивала, и я решил вложиться в новостройку, хотя страх был: вдруг не достроят. Но достроили. И за год. И мы расчитались за год. Отказывали себе опять, конечно, во многом.

Но въехали. Въехали под Новый 2000 год. Многие этот Новый год запомнят на всю жизнь – Ельцин отказался от власти. Радость неописуемая. Все высыпали во двор. Обнимались. Поднимали бокалы. Была у всех надежда, что, наконец-то, эта свистопляска закончится. Будет новый президент молодой, энергичный, спортивный. На военном самолете летал, на истребителе. И только мы въехали, цены на рынке жилья опять поползли вверх, мы очень выгодно продали освободившуюся двушку, и я решил замутить с автосервисом.