Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке

Ту же идею взаимных обязательств подданных и правителей развивал С. Адамс: «Разве подчинение не подразумевает защиту?.. Разве у людей возникла бы идея подчинения какому-либо земному государю, если бы они не сочли необходимым создать правительство на земле, под властью Бога, чтобы защитить свои естественные права?»[157] Соответственно, как и в европейских теориях общественного договора, власть ни в коем случае не мыслилась абсолютной. Если парламент не будет соблюдать права подданных, он попросту превратится в деспотическую власть. Даже предположение, что парламентарии могут задумать нечто подобное, крайне оскорбительно. Так рассуждала генеральная ассамблея Массачусетса[158].

При этом, в отличие от европейских просветителей, не находивших для общественного договора исторических прецедентов[159], колонисты видели его воплощение в конкретных документах. Таковыми они считали колониальные хартии. В дальнейшем, как справедливо отмечает А.М. Каримский, они воплотят формальный общественный договор в конституционных актах[160]. Пока же коннектикутская газета объявляла колониальные хартии «подлинным договором» между королем и колонистами[161]. «Boston Evening-Post» расшифровывала содержание общественного договора: основатели колоний приняли на себя риск освоения североамериканских территорий, они при этом сохраняют лояльность к королю; король же обязан их поддерживать и защищать, а также гарантировать им сохранение всех прав английских подданных[162].

Но при этом казалось совершенно очевидным, что со стороны правителей общественный договор постоянно нарушается. Автор под псевдонимом «Филэлевтерус» приходил к пессимистическому выводу: «Неограниченную власть нельзя доверить чьим-либо рукам, кроме Существа бесконечно мудрого и доброго. Люди всегда злоупотребляли ею и будут злоупотреблять»[163]. В этом случае народ получал право на восстание. Те идеи, которые Джефферсон изложил в «Декларации независимости», уже начинали будоражить колониальное общество. Почти тем же языком изъяснялся анонимный автор из Нью-Йорка: если права народа нарушены, «тогда он (народ. – М.Ф.) может естественным образом забрать те полномочия, которые сам же дал». Народ снова становится сувереном и принимает на себя всю ответственность, которая прежде лежала на магистратах[164].

Пассивное повиновение деспотическим законам резко осуждалось. Виргинец, писавший под псевдонимом «Northamtoniensis», яростно нападал на «адвокатов пассивного подчинения»[165]. «Pennsylvania Journal» гремела: «Каждый миг нашего терпеливого подчинения мы постыдно пренебрегаем нашим долгом перед самими собой и нашим потомством»[166]. Зато на Барбадосе гербовый сбор был введен, не встретив сопротивления, чем американцы были искренне возмущены. «Сыны Свободы» из Нью-Гэмпшира предлагали отказаться от торговых связей с островом[167]. Джон Адамс выражал свое возмущение: «Неужели нельзя придумать никакого наказания для Барбадоса и Порт-Ройяла на Ямайке? За их низкое отречение от дела свободы? За трусливую уступку прав британцев? За подлое, малодушное примирение с рабством?.. Они заслуживают быть рабами своих собственных негров»[168].

Из естественно-правовой теории следовало утверждение равенства, ведь все люди обладают одинаковой природой. Дж. Адамс безапелляционно утверждал: «Низший из людей, по неизменным законам Бога и природы, получил такое же право на воздух, чтобы дышать, свет, чтобы видеть, пищу и одежду, как дворянин или король. Все люди рождаются равными»[169]. Свобода в американском дискурсе времен гербового сбора редко ассоциировалась с равенством; скорее с собственностью. Однако тема равенства/неравенства возникала в колониальной прессе уже в это время. Гербовый сбор создавал неравноправие между англичанами и американцами. Резолюции митинга в Брейнтри (Массачусетс) 24 сентября 1765 г., составленные тем же Дж. Адамсом, отмечали, что введение адмиралтейских судов не только нарушало Великую хартию вольностей, но и «создавало такое различие между подданными в Великобритании и Америке, какого мы не могли ожидать от хранителей свободы (т. е. парламента. – М.Ф.)»[170]. В Виргинии «Честный Бакскин» рассуждал: «Равенство конституционных прав – вернейшее средство прочно скрепить королевство»[171].

Но полного равенства для всех на деле не подразумевалось. Речь шла лишь о правах свободных белых мужчин-собственников. Даже в северных колониях, таких, как Массачусетс, существовали чернокожие рабы и белые подневольные слуги-сервенты. На одной и той же странице могли соседствовать возвышенные гимны свободе и объявления о продаже рабов. Отис возмущался тем, что «законы торговли и христианская совесть» считают африканцев таким же товаром, как «зубы мертвых слонов и желтая пыль из Гамбии»[172]. Но он представлял исключение. Доходило до того, что аргументация в защиту свободы и равенства становилась попросту расистской. Дж. Адамс, подражая необразованному фермеру Хамфри Плафджоггеру (букв.: Хамфри Деревенщине), рассуждал о том, что, если бы Провидение пожелало сделать американцев рабами, то дало бы им черную кожу и другие расовые признаки африканцев. Но раз это не так, «я говорю, мы такие ж красивые, как те, в Старой Англии, так уж должны быть свободными»[173].

Соответственно, риторика, описывавшая протест как своеволие и бунт, могла использоваться и использовалась лоялистами в отношении вигов, а вигами – в отношении рабов. «Boston Gazette» перепечатывала отрывки писем из Лондона, где говорилось о дебатах парламента относительно «американского восстания, которое многие называют мятежом». Характерен выбор обозначений для протестов против гербового сбора: disturbances (волнения); rebellious Americans (мятежные американцы); rather too licentious (слишком разнузданные); riotous proceedings (мятежные действия). Такова была точка зрения метрополии[174].

В то же время из Южной Каролины зимой 1765–1766 гг. доходили слухи о готовящемся восстании рабов и всеобщей резне, намеченной на канун Рождества. «Virginia Gazette» живописала подробности: случайное раскрытие заговора некой негритянкой, большое количество спрятанного заговорщиками оружия. Колонию патрулировали конные отряды; против мятежников ожидались самые жестокие меры. Бостонская газета перепечатывала данную информацию без каких-либо комментариев. Одновременно, на той же самой странице приводилось циркулярное письмо из Сент-Джеймса к губернаторам колоний, призывавший использовать сухопутные и морские силы его величества для подавления выступлений «Сынов Свободы»[175]. Проводили ли читатели какую-либо параллель? Скорее всего, нет.

В текстах времен гербового сбора просвещенческая концепция свободы как естественного права человека соседствовала со средневековым понятием привилегии. В мемориалах, петициях и ремонстрациях, изданных в 1765 г. виргинской генеральной ассамблеей, слова «свобода», «право» и «привилегия» употреблялись как взаимозаменяемые. Инструкции города Провиденс своим представителям в генеральной ассамблее Род-Айленда упоминали о привилегиях и иммунитетах, которыми колонисты пользовались с момента заселения региона. Но в тех же инструкциях упоминались и естественные права[176]. Здесь обычно использовались ссылки на правовые обычаи, утвердившиеся со времен основания колоний, а также на колониальные хартии. «Boston Evening-Post» доказывала: «Разве не соответствует конституции Великобритании, чтобы наш справедливый и милостивый король и британский парламент правили британским королевством и доминионами в соответствии с хартиями, древними привилегиями, и установленными законами, и общими обычаями?»[177] Газета приходила к убеждению: «Согласно королевской хартии, мы обладаем исключительным правом вводить у себя внутренние налоги и лишь должны платить нашему царственному суверену пятую часть золота и серебра, в какое-либо время добытых в колонии»[178]. А поскольку ни золото, ни серебро в Массачусетсе не добывалось, то и английской казне колония ничего не должна. «Постоянный читатель» живописал: «Наши отцы по королевской лицензии и дозволению и за свой собственный счет перебрались из королевства Англия в американскую глушь. Они переносили трудности и бедствия, о которых страшно рассказывать!.. Они никогда не ждали величия для себя и своих детей, но только тихое жилище и скромный доход, “с правом на все вольности и иммунитеты свободных и прирожденных подданных любого из владений короля”… На то некоторым или всем колониям дано священное королевское слово»[179].

Следует сделать вывод, что понимание свободы в колониальном общественном мнении было весьма непоследовательным и еще не включало укоренившегося представления о естественном равенстве людей.

Есть еще один сюжет, связанный с колониальным пониманием свободы, который уже тогда был очень важен для Америки, хотя европейские просветители эту тему не затрагивали. Это проблема экономической свободы колоний. В то время в Великобритании господствовала старая меркантилистская концепция колониальной экономики. Уже в 1669 г. было запрещено вывозить из колоний шерсть, пряжу, шерстяные изделия, а также перевозить их из одной колонии в другую. В 1699 г. парламент принял Шерстяной акт, запрещавший вывоз тонких шерстяных тканей, производимых в Новой Англии и среднеатлантических колониях, не только за пределы колонии, но даже за черту того города, где находилась соответствующая мануфактура. Таким образом, шерстяная промышленность колоний была обречена ограничиться мелкомасштабным производством сугубо местного характера. Аналогичным был Шляпный акт 1732 г., запрещавший вывоз фетровых шляп и торговлю ими. Особенно тяжелым для американской промышленности оказался Железный акт 1750 г. Согласно этому акту, американские железоделательные мануфактуры могли производить лишь полуфабрикаты: чугун в чушках и прутьях, заготовки для гвоздей, листовое железо и т. п. Производство готовых металлических изделий запрещалось. Продукция могла экспортироваться только в Англию[180]. Помимо меркантилистского законодательства, на колониальных мануфактурах пагубным образом отражалась конкуренция английской промышленности – во второй половине XVIII в. уже мощнейшей в мире. Американская экономика, таким образом, приобретала уродливый, односторонний характер. Это был прежде всего аграрно-сырьевой придаток Англии. Политика метрополии была направлена на поощрение производства в колониях необходимого ей сырья и отдельных отраслей промышленности (например, кораблестроения в Новой Англии).

Европейские просветители, будучи сами подданными могущественных колониальных империй, считали такое положение вещей нормальным. Аналогии американской тактике бойкотов можно найти только в «Письмах Суконщика» Дж. Свифта (1724–1725). «Суконщик» так писал о положении Ирландии: «И мужчины и женщины, преимущественно женщины, с презрением и отвращением отказываются носить вещи отечественного изготовления – даже те, что сделаны лучше, чем в иноземных странах… Даже пиво и картофель доставляют из Англии, и также хлеб, а наша внешняя торговля сводится к ввозу французских вин, за которые, как мне известно, мы платим наличными»[181]. Соответственно, в качестве антианглийской меры предлагался бойкот импортной продукции. Однако не ясно, были ли американские виги знакомы с данным произведением Свифта или пришли к той же мысли самостоятельно.

Так или иначе, колонисты уже в 1765 г. требовали для себя экономической свободы. Дж. Отис обрушивался на положение Монтескье о том, что «закон Европы» запрещает колониям развивать мануфактуры и торговать напрямую с любыми странами, кроме собственной метрополии[182]. Отиса это возмущало: «Колонист не может сделать пуговицу, подкову или гвоздь без того, чтобы какой-нибудь чумазый скобарь или респектабельный пуговичник в Британии не раскричался, будто… его обманывают и грабят подлые американские республиканцы»[183]. И действительно, в метрополии закупалось буквально все: одежда, украшения, лекарства, семена садовых растений, даже гвозди и проволока. В числе товаров, привезенных в Бостон из метрополии летом 1765 г., рекламировались оловянные блюда, гвозди, булавки, швейные и штопальные иглы[184].

Реформирование законодательной власти империи, о котором мечтали американские виги, могло быть дополнено изменениями в ее экономике. Колонии могли получить возможность развивать собственное производство. «Virginia Gazette» грезила о том, что равенство в экономическом отношении будет переворотом во всей системе британского меркантилизма. «Ост-Индская компания будет в ужасе; вест-индские плантаторы попадут под огонь». Зато это будет началом процветания Британии; виргинский автор сравнивал это будущее благоденствие с описанием Тира в Книге пророка Исаии, города, «которого купцы [были] князья, торговцы – знаменитости земли»[185]. С этой точки зрения, бойкот английских товаров, провозглашенный купцами нескольких колоний, мог послужить действенным средством борьбы против Гербового акта, но не только. «Если кусочек французского шелка мог побудить 100 тысяч спиталфилдских ткачей атаковать самый п[арламен]т, то каковы будут последствия, когда очень большая часть мануфактуристов Великобритании останется без дела?» – рассуждала «Boston Evening-Post»[186]. Однако для того же Отиса это было нечто большее. Он предлагал полностью изменить систему торговли в империи, уничтожив все монополии и открыв для колонистов порты всего мира[187]. Этот проект был, конечно, преждевременным.

Однако некоторое импортозамещение все же наблюдалось. Газеты с удовольствием рассказывали о его успехах. «Boston Gazette» сообщала о 18 дочерях свободы, которые отказались от покупки изделий британской промышленности до отмены гербового сбора. Девушки пряли с рассвета до заката во имя развития американских мануфактур, причем газета особо отмечала, что патриотки даже отказались делать перерыв на чаепитие[188]. Из Филадельфии писали, что, судя по количеству сукна, произведенного в Пенсильвании, местная элита вскоре оденется в костюмы колониального производства[189]. Из Нью-Йорка сообщали, что на специально устроенной ярмарке раскупили всю местную продукцию, «поскольку все слои народа испытывают похвальную гордость, если носят то, что было сделано в их собственном краю»[190]. «Virginia Gazette» гордо заявляла, что имела место полная остановка импорта в колонии, и британская казна недосчиталась только таможенных пошлин на 110 тыс. ф. ст. Газета также информировала читателей, что американские покупатели отослали обратно в метрополию «большое количество» импортированных шляп, обуви, сукна[191].

Но вот рекламировать отечественную продукцию газеты как-то не спешили. Почти во всех объявлениях фигурировали английские, европейские, индийские товары. Все же в рекламных блоках в конце 1765 г. стали мелькать пенсильванское железо и мука, «отборная коннектикутская свинина и говядина», «добрый новоанглийский ром», «наррагансеттский сыр из лучших сыроварен»[192]. В Виргинии местная пивоварня предлагала крепкое пиво, портер и эль, «равные по качеству любым, какие можно импортировать из какой-либо части света». Виргинское пиво рекламировалось как натуральное, в противовес импортному, с суррогатными добавками. Предприимчивый пивовар прибавлял: «Суровое обращение, которому мы недавно подверглись со стороны родины-матери, как мне кажется, будет достаточным, чтобы вызвать интерес к моему начинанию»[193]. Меркантилистское законодательство метрополии злостно нарушалось. Так, в 1766 г. некий Дэниэль Джонс из Бостона рекламировал шапки, бобровые и биверетовые (кроличьи, покрашенные «под бобра»), причем своего собственного производства, не обращая внимания на законодательный запрет[194].

Первые ростки будущего промышленного развития США, таким образом, уже пробивались и даже получили идеологическое обоснование. Хотя, конечно же, вытеснить импортные товары местная продукция так сразу не могла.

Свобода – один из базовых концептов философии Просвещения. И она же была одной из основ вигской идеологии времен гербового сбора. Высочайшая ценность свободы и пагубность рабства не подвергались сомнению. При этом в колониях активно заимствовали просвещенческие представления о сопротивлении тирании, естественном праве, общественном договоре, народном суверенитете и праве на сопротивление угнетению. Их основным источником в то время были «Два трактата о правлении» Дж. Локка. Однако и более поздние авторы, такие как Вольтер и Руссо, были известны в колониях, а их идеи, хотя и в меньшей степени, чем локковские, распространялись колониальной прессой. Как и у Локка, у американских вигов в это время свобода ассоциировалась с собственностью, и лишь Дж. Отис, во многом опередивший единомышленников, настаивал на расширении избирательного права. Просвещенческое понимание свободы даже получило в Америке некоторое развитие за счет введения требований экономической свободы для колоний. Но в то же время у колонистов сохранялось и средневековое понимание свободы как привилегии, полученной от предков и недоступной для некоторых категорий населения.