В пылающем небе

Зачем понадобилось всем нашим истребителям вступать в схватку? Командир обязан был оставить часть своих сил для непосредственного прикрытия штурмовиков, а остальным вести воздушный бой. Но такую нашу тактику боевых действий некоторые поняли позже, когда уже приобрели достаточный боевой опыт.

Война – это суровая школа. Она строго наказывала за безграмотность действий. Поэтому в то время в каждом бою мы учились: анализировали тактические приемы противника, его коварство, вырабатывали свои приемы, основная цель которых была – нанести гитлеровцам как можно больший урон с наименьшими потерями в самолетах, а главное в людях.

Снова потянулись тяжелые дни, когда мы были вынуждены оставлять родную землю. Перейдя в наступление с рубежа Дона, 17-я танковая армия гитлеровцев устремилась на Краснодар, а 1-я и 4-я – на Ставрополь. Наши войска не выдержали этого натиска и стали отходить. Полк через каждые 3–4 дня менял аэродромы базирования и уходил все дальше и дальше на юго-восток, приближаясь к району Грозный – Орджоникидзе. Эти аэродромы подвергались непрерывным налетам. Технический состав, изнуренный пешими переходами, не поспевал за летчиками, и нам не раз приходилось самим готовить самолеты к вылету.

В эти горькие дни отхода нас донимала еще и нестерпимая жара. Солнце палило беспощадно, земля и воздух так накалялись, что за ночь не успевали остывать. Над аэродромом круглые сутки висела густая горячая пыль. Но люди переносили и это испытание. От выступившей соли побелели пропитанные потом гимнастерки и комбинезоны, пыль не давала дышать, непрерывно хотелось пить, а воды не всегда хватало. И все же работа шла своим чередом: труженики войны подвешивали бомбы, таскали тяжелые баллоны со сжатым воздухом, улетали на боевые задания – каждый выполнял свои обязанности.

В тяжелых условиях работали и моторы. Не успевал летчик запустить его, как вода начинала кипеть, масло тоже еще на земле так нагревалось, что его давление падало за критическую отметку. Как же быть, летать-то надо. И Павел Иванович издает приказ: чтобы моторы на земле долго не работали, взлетать непосредственно со стоянок и уходить в назначенный пункт для сбора.

В этот период за две недели нам пять раз пришлось менять аэродромы, отходя в направлении железной дороги Армавир – Махачкала. Мы не просто отходили, а вели бои до последней возможности, продолжая наносить удары по колоннам машин и танков на дорогах восточнее Ставрополя. Не было такого дня, чтобы наши аэродромы не подвергались налетам вражеской авиации.

Мозг все время сверлила одна и та же мысль: когда же кончится отступление?

…В начале августа с оставшимися шестью самолетами полк перелетел на аэродром Советская – это километров семьдесят восточнее Пятигорска. Безжалостно палило солнце. Мироненко и Немтинов отправились к командиру БАО, чтобы утрясти все вопросы обеспечения полка. По пути шофер предложил заехать в столовую попить квасу.

– Наш повар делает редкостный квас да еще и на льду. Вы такого никогда не пили, – расхваливал «свою фирму» водитель.

– В самом деле, давай заедем, – предложил Немтинов. – От жары скоро все внутренности высохнут.

В столовой их встретили две молоденькие и очень милые официантки.

– Говорят, вы квасом прославились на весь Ставропольский край? Вот мы и решили убедиться, так ли это, – обратился к ним Алексей Николаевич.

Девушки смутились, их лица мгновенно стали пунцовыми, они виновато смотрели друг на друга, явно ожидая, кто первый должен ответить. Наконец, одна отважилась:

– Извините, нет сейчас готового квасу, весь вышел. Есть, только еще молодой.

– Если хотите – у нас есть вода со льдом, – спохватилась вторая и в очаровательной улыбке сверкнули ее красивые зубы.

– С превеликим удовольствием, – согласился Мироненко.

Девушки проворно скрылись где-то на кухне и тут же возвратились с заиндевевшими стаканами, через края которых выплескивались серебристые капли. Вода была такая холодная, что гости, смакуя, пили ее короткими глотками.

– Вы покушайте у нас, обед готов, – уже по выработавшейся привычке ласково, как бы упрашивая, обратилась одна из них.

Так они всегда говорили с летчиками, эти простые труженицы. Именно они, официантки, ежедневно в летную погоду и в ненастье первыми встречали летчиков, создавали им настроение. Девушки это понимали, поэтому доброй улыбкой, ласковым словом добивались того, чтобы летчик с аппетитом поел, а когда кто отказывался – даже плакали и не отходили до тех пор, пока тот не возвращал пустую тарелку.

– Спасибо, милые, нам надо спешить, – поблагодарили Павел Иванович и Алексей Николаевич, садясь в машину.

Только они отъехали от столовой, как услышали гул самолетов.

– Павел Иванович, слышишь, идут?

– Вроде как наши.

Не успел он это сказать, как кругом все загрохотало, затрещало. Летчики выскочили из машины и бросились в какую-то яму, как оказалось, наполненную водой. Четырнадцать «Мессершмиттов-110» бросали бомбы, которые падали с пронзительным воем и свистом. А когда все утихло, они вылезли из ямы неузнаваемые: в грязи с ног до головы.

Меткостью попадания фашистские летчики на этот раз не отличились, все самолеты на аэродроме уцелели. Зато когда Мироненко и Немтинов глянули в сторону столовой, они были ошеломлены: на том самом месте висело большое красное облако от битого кирпича – больше не видно ничего.

Через несколько минут здесь уже собралось много людей. Начали растаскивать искореженное железо и горящее дерево с крыши, разбрасывать кирпичи. Во время налета в столовой оставалось восемь человек ее работников, поэтому торопились, надеясь хоть кого-нибудь спасти. Нет, не удалось. Все погибли. И тех двух девушек, которые поили Мироненко и Немтинова студеной водой, извлекли из-под кирпичных глыб. Сейчас они лежали с такими изуродованными лицами, что узнать их просто невозможно. На войне никому не известно, где тебя ждет счастье, а где подстерегает смерть.

14 августа на аэродроме Орджоникидзе произвели посадку семь «илов», из них только два исправных, а пять после перелета из станицы Нестеровской требовали серьезного ремонта. Техническому составу придется не поспать – в какой уже раз! – еще сутки.

На следующий день на двух исправных самолетах Емельянов и я нанесли удар по большой автоколонне, идущей на Баксаненок. Нас сопровождала шестерка Як-1, которую возглавил сам командир истребительного полка Ибрагим Дзусов.

Хотя мы сейчас непрерывно меняли аэродромы, но иногда приходилось базироваться вместе с полком Дзусова, который нас сопровождал. Как это было важно! Мы не только знали друг друга, но с каждым днем между нами крепла настоящая мужская, фронтовая дружба.

Дружили не только летчики, но и наши командиры. Они оба ценили достоинства каждого, но не хотели и ни в чем уступать друг другу. Дзусов и Мироненко были настоящими асами – в этом они считали себя равными, конечно, каждый в своей роли: первый – как истребитель, второй – как штурмовик. На танцах, которые иногда проводились по вечерам, они тоже были равны. Ибрагим Дзусов классически исполнял осетинскую лезгинку, а Павел Мироненко никому не уступал в украинском гопаке.

Павел Иванович великолепно стрелял из личного оружия. В этом он и хотел обойти своего соперника. Однажды Дзусов, Мироненко и Немтинов стояли возле пустого капонира и Павел Иванович предложил Ибрагиму посоревноваться в стрельбе. Он, конечно же, не сомневался в своей победе. Немтинова попросил быть арбитром. Условия: победит Мироненко – Дзусов отдает все патроны (а у него их полон карман комбинезона), а выйдет вперед Ибрагим – получает сто граммов, которые причитались за боевые вылеты. Хотя Мироненко и был уверен в победе, возможного проигрыша ему было не жаль. Он никогда не пил своих заработанных, а всегда отдавал отличившимуся в этот день летчику.

Пока обсуждали условия соревнования, возле капонира собралось много болельщиков. Первым стрелял Мироненко.

– Девятка! – крикнул арбитр, стоявший в стороне на таком расстоянии, что хорошо видел попадания. Болельщики – штурмовики – дружно зааплодировали.

– Восьмерка! – доложил Немтинов.

– А это – в семерку, – неопределенно сообщил арбитр, и аплодисментов уже не было.

Теперь очередь Дзусова. Он не спеша протер очки – Дзусов и летал в них, только поверх надевал еще летные – так же неторопливо надел их, вытянул правую руку с пистолетом перед собой, а левую заложил за спину, немного выставил вперед правую ногу и в этой позе застыл, как окаменелый. Застыли в ожидании и болельщики. Наконец, раздался выстрел, а вслед за ним голос Немтинова:

– Десятка!

Взрыв аплодисментов – теперь уже истребителей. Второй выстрел – восьмерка! Последний – девятка!

Обескураженный Павел Иванович не в силах был поверить таким результатам и, забыв о своем положении и звании, о наблюдавших болельщиках, побежал к мишени да так и замер возле нее.

Да, Павел Иванович, непревзойденный стрелок, оказался побежденным. Он предложил через несколько дней повторить соревнование на тех же условиях, а в душе твердо решил взять реванш за нежданный проигрыш.

В последующие дни мы замечали (но не подавали вида), как наш командир в свободное время насыпал в карманы патроны и уходил к тому же капониру, потом долго были слышны одиночные выстрелы.

Но второй раз встретиться нашим командирам так и не пришлось: часть Дзусова перелетела на другой аэродром.

16 августа штурман полка Буханов уже трижды водил группу на одну и ту же цель: надо было во что бы то ни стало задержать продвижение мотомеханизированных войск противника через реку Баксан в направлении на Нальчик. И вот он в четвертый раз полетит туда же. Его ведомые – Павел Назаров и Михаил Кузнецов. Мы привыкли в любых обстоятельствах видеть Буханова неторопливым и рассудительным. И теперь, когда он ставит задачу своим ведомым, его лицо выражает такое спокойствие, что кажется, он не в бой поведет летчиков, а в обычный тренировочный полет. Глядя на Андрея, вряд ли кто мог сказать, что это воздушный боец, который уже не раз бывал в труднейших переплетах, и диву даешься, как только жив оставался.

Сейчас Андрей не знает, каким будет этот вылет. Он просто поведет два штурмовика на уничтожение вражеских войск. Об этом он и говорит стоящим перед ним двум летчикам. Обычное задание, обычная подготовка.

Собрав на кругу ведомых, Буханов лег на курс. При подходе к цели тройку «илов» атаковали восемь «мессершмиттов». Звено сопровождавших истребителей сразу вступило в бой, но силы были далеко не равны. «Мессеры», как коршуны, набросились на штурмовиков. Ведя оборонительный бой, Буханов пробивался к цели.

Впереди по курсу двигалась немецкая механизированная колонна. Штурман полка, а за ним и ведомые устремились в атаку. Бомбовые взрывы перекрыли колонну, на дороге в нескольких местах вспыхнули пожары, огненные шлейфы реактивных снарядов соединили три штурмовика с фашистской колонной.

Но в это время за спиной Буханова раздался сильный металлический удар, словно от огромной кувалды. Руку обожгло невыносимой болью, и Андрей почувствовал, как рукав гимнастерки наполняется чем-то теплым. Кабина пропиталась противным запахом гари и раскаленного металла, на коленях и на полу кабины валялись осколки стекла от разбитых приборов. Истекая кровью, Буханов продолжал руководить отражением атак «мессершмиттов» и стремился кратчайшим путем вывести товарищей на свою территорию. Наши истребители продолжали воздушный бой. Очередная атака «мессеров», и загорелась кабина Назарова.

– Я ранен! – услышал Буханоз в наушниках голос Павла.

В кабине дым и пламя, горит сзади воротник комбинезона, на затылке загорелся шлемофон, но Павел не покидает самолета – в воздухе и на земле враг! Он так же, как и Буханов, стремится во что бы то ни стало перетянуть через линию фронта. Наконец, это им удается! Как только под самолетом увидели солдат, бросавших вверх пилотки, оба летчика пошли на вынужденную посадку, третий на избитом, искалеченном самолете потянул на свой аэродром.

Буханову и Назарову сразу была оказана медицинская помощь, в тот же день их доставили в армейский авиационный госпиталь. Андрей и Павел в воздухе шли рядом. Сейчас они тоже рядом, но только беспомощно лежат на больничных койках.

Павел был почти недвижим. Сильно обожженная шея, голова и лицо были забинтованы. Свободным от бинтов остался только рот, куда медицинская сестра осторожно пропускала чайную ложечку со сладким теплым чаем. До костей обгоревшие кисти рук в белых бинтах сейчас спокойно лежали вдоль туловища и, казалось, рядом с летчиком спали безмятежным сном два младенца.

Андрей лежал с закрытыми глазами. Взятая в гипс левая рука недвижимо покоилась на груди. В эти минуты в его голове, словно кинокадры, мелькали события последнего вылета. Он пытался привести в порядок свои мысли. Почему мы отступаем… Неужели у нас действительно нет сил остановить Гитлера… Подумать только, он уже к Нальчику рвется. Почему?

– Товарищ старший батальонный комиссар, только ненадолго, им сейчас необходим покой, – услышал Буханов голос хирурга. Тут же дверь открылась, и на пороге летчики увидели комиссара полка в наброшенном на плечи белом халате.

– Изрядно сволочи вас подолбали, но и вы им чертей дали! Именно благодаря вашим ударам продвижение немцев через Баксан приостановлено!

Слово «вашим» Немтинов так выкрикнул, что стоявший рядом врач многозначительно приложил два пальца к своим губам.

– На, Парфеныч, читай, да так, чтобы и Павел слышал, – уже шепотом сказал комиссар и положил в незабинтованную руку Буханова газету «Красная Звезда».

– Уже и Москва узнала… – взволнованно произнес Андрей, увидев Указ о награждении его орденом Ленина, а Назарова орденом Красного Знамени.

– Поздравляю вас, отважные соколы, с высокой наградой! – как-то особо торжественно сказал Немтинов, крепко пожав здоровую руку Буханова, затем подошел к Назарову и поцеловал в забинтованный лоб.

– Спасибо… – с трудом пошевелил губами Павел.

Стоявший рядом хирург кивнул головой в сторону выхода, и Алексей Николаевич, распрощавшись с летчиками, тихо вышел.

Самолетов осталось мало, летали поочередно: никому не хотелось попасть в резерв.

Утром командир полка приказал собрать всех на КП. Что за митинг?

Полк замер, выстроившись в четыре шеренги. На правом фланге стояли летчики в самой разнообразной форме: в пилотках и шлемофонах, в гимнастерках и комбинезонах, в кирзовых сапогах и хромовых, технический состав был в своих замасленных комбинезонах.

Перед строем – полковник Мироненко, старший батальонный комиссар Немтинов и майор Фомин.

– Полк, смирно-о-о! – раздалась команда командира. – Начальник штаба, читайте приказ.

– Приказ Народного Комиссара Обороны номер 227, – голос Сергея Фомина звучал сурово.

Мы стояли, опустив головы, боялись взглянуть в глаза друг другу. Слова приказа, не щадя, хлестали каждого из нас, брали за сердце.

«…Нужно понять, что дальше отступать нельзя… Ни шагу назад!» – были последние слова этого документа. Бурю переживаний вызвали они в душе каждого. Не было ни речей, ни выступлений. Подходили и молча расписывались под приказом, как бы скрепляя этим свою решимость биться с врагом до последнего вздоха.

Так же молча расходились, унося в сердцах горечь и решимость. Слова приказа со всей прямотой говорили о страшной опасности, нависшей над страной, говорили о том, о чем раньше люди боялись признаться самим себе.

И тут же была получена боевая задача – уничтожать моторизованную и танковую колонны врага в районе Минеральных Вод. В полку осталось только два исправных самолета. В воздух поднялись я и Григорий Емельянов. На этот раз без сопровождения истребителей – все они отражали атаки бомбардировщиков, которые наносили удары по нашим отступающим войскам.

В гористой местности город Минеральные Воды как бы сросся с землей, его трудно было найти. И только горы Верблюд и Змейка, слегка прикрытые утренней дымкой, оставались неплохим ориентиром.

Фашисты встретили нас зенитным огнем. К счастью, их истребителей почему-то не было. Еще на подходе к цели мой самолет вдруг сильно вздрогнул и резко начал разворачиваться вправо: снаряд разворотил консоль правого крыла. С большим трудом удерживая его в горизонтальном положении, не отрываясь от Емельянова, иду к цели. Вижу, что и машина Емельянова подбита: из левой стороны мотора валит густой черный дым. Но задача еще не выполнена. И мы, маневрируя в огне зениток, продолжаем полет.

Внизу над землей дымка была еще гуще, под ее прикрытием ползла длинная немецкая автоколонна. Большая ее часть подходила к городу, а некоторые машины уже катили по улицам. После первого захода вспыхнули пожары – взорвалось несколько машин. Емельянов пошел на второй заход, затем на третий. Задание мы выполнили и взяли курс на свой аэродром. После осмотра обоих самолетов были обнаружены такие повреждения, что поднимутся они не скоро.

Два дня не летали – не на чем было. Николай Романков снова мобилизовал все свои технические силы на восстановление искалеченных «илов». 19 августа уже тремя самолетами можно было выполнять задание. И случись же такая беда: пролетели от аэродрома не более десяти километров, а у ведущего группы Емельянова с правой стороны закоптил мотор, словно примус, и он вынужден был возвратиться. Мы с Громовым остались вдвоем под прикрытием шести «яков». Наша цель: вражеские войска, замаскированные в лесу между Алтудом и Баксаненком. Этот лес, оказалось, гитлеровцы настолько нашпиговали зенитками, что, когда они заработали, о благополучном возвращении и думать было нечего.

За две атаки мы отлично накрыли цель, но и нам досталось, как говорят, по первое число. После посадки жалко было смотреть на наши самолеты. В конце пробега мою машину так крутонуло вправо, что показалось, я сейчас же вылечу из кабины. Пробита покрышка правого колеса, возле хвоста фюзеляж распорот, по всему самолету много дыр всяких размеров, одна лопасть винта тоже пробита. Самолет Федора выглядел не лучше.

В этот день Громов снова полетел, но теперь с Константином Полбенниковым. Он штурмовал огромную колонну – до ста машин. Пять «яков» не могли справиться с двенадцатью «мессерами»: одного они вогнали в землю, но и своих двух не досчитались.

При первой же атаке гитлеровские истребители сильно повредили мотор на самолете Полбенникова, и машину затрясло, словно в лихорадке. Но задание еще не выполнено, и Громов идет на цель, сбрасывает бомбы. Полбенников старается не отстать. Зашли на колонну второй раз, и здесь фашист успел сзади стегануть теперь уже по мотору Громова, и он сразу заглох.

Самолет пошел на крутое снижение. Федор стремился уйти дальше от дороги. Это ему удалось. «Ил» тяжело плюхнулся брюхом о землю, ломая кустарник, прополз метров сто и остановился. Громов пулей вылетел из кабины и бросился в лес. Сколько пробежал – ни времени, ни расстояния определить не мог. Остановился только тогда, когда стал задыхаться, а сердце колотилось, словно вот-вот выскочит. Прислушался. В лесу – тишина, как будто войны и в помине нет. Даже птицы притихли: от изнуряющей жары попрятались в спасительной тени. По мере того, как Федор приходил в себя, его все больше одолевала усталость. Увидел перед собой кустарник и в один миг скрылся в нем. Прилег на молодые ветки, расслабился. Прямо перед глазами на тоненьком нежном стебельке замер какой-то лесной цветок. Федор сосредоточенно начал рассматривать каждый лепесток, вроде для него сейчас это было главное занятие. В это время к цветку подлетела пчела, пожужжала над ним со всех сторон, затем села и старательно начала собирать нектар. Громов увлеченно наблюдал за этой труженицей. Когда-то в родном Вольске он так же лежал на зеленой пахучей траве в своем палисаднике и подолгу смотрел, как трудились пчелы, перелетая с ветки на ветку цветущей яблони.

Вдруг его мысли возвратились к действительности. «Что же делать дальше?» Федор взял планшет и без труда определил свое местонахождение. Решение назревало само собой. На карте был виден кратчайший путь к своим, теперь только надо ждать вечера. Им овладело удивительное спокойствие и уверенность, что все кончится хорошо.

Так оно и случилось.

Когда сумерки сгустились, Громов тронулся в путь. Южная ночь была темная, но безоблачная, звездная. Они-то, звезды, и сослужили сейчас летчику добрую службу. Вот когда пригодилась учеба в школе, как по звездам ориентироваться! Он пошел, то и дело вслушиваясь в ночную тишину. Перебрел две небольшие горные речушки. А когда уже совсем рассвело, ему встретились наши разведчики, отобрали пистолет, планшет с картой и под конвоем привели в свою часть. После недолгого допроса Громова отпустили, и к исходу дня он был уже с нами.

Вряд ли кто больше, чем я, переживал за судьбу Громова. У меня, кроме Феди, больше такого друга не было. Сейчас всю ночь будем вместе, потому что наши койки стоят рядом. Днем же такое бывает далеко не часто.

Константин Полбенников сел на своей территории и прибыл на следующий день после Громова.

В полку снова остались два самолета, да и те неисправные. А надеяться пока не на что. Были бы запасные части, наши технические «лекари» подлечили бы их в два счета. В том-то и дело – были бы… И все же Николай Романков нашел выход: послал несколько команд в места, где лежали разбитые наши машины, не дотянувшие до аэродрома, – в поле, горы, леса. И не зря ездили. К вечеру команды возвратились с богатыми трофеями, разных запасных частей привезли не на два самолета, а на эскадрилью хватило бы. Жаль только, что в полку, кроме двух, больше не было даже неисправных.

Утром 23 августа Михаил Кузнецов в паре с Георгием Коваленко при сопровождении четырех «Яковлевых» полетели на немецкую автоколонну, идущую по дороге между Прохладным и Моздоком. Не дойдя до цели, они были атакованы большой группой истребителей. Четырехкратное численное превосходство было на стороне фашистских летчиков. Бой был скоротечным и очень тяжелым для наших товарищей. Погиб один истребитель, сбиты два штурмовика. Они сели на своей территории. Коваленко возвратился через три дня, а Кузнецов был тяжело ранен и оказался в госпитале. Узнав об этом, я сразу поехал к нему. С трудом упросил врачей разрешить свидание. Они долго не соглашались – на это были серьезные основания…

Войдя в палату, я остановился в оцепенении. Михаил лежал на больничной койке и тихо стонал. Его даже трудно было узнать: пуля попала в шею и вышла через рот. Голова, лицо, даже глаза были забинтованы, поэтому ни говорить, ни видеть он не мог. Прошло всего несколько минут, как я сел на край кровати Миши, а врачи уже просили меня уйти. Через пропитанные йодом и кровью бинты я поцеловал его в лицо и тихо вышел. Вскоре мы потеряли друг друга: он менял госпитали, я – аэродромы.

В полку остался один исправный самолет. Но мы твердо верили: недалек тот час, когда полк будет иметь столько самолетов, сколько необходимо для выполнения боевых заданий. Каждый понимал, что наши трудности – явление временное. А пока Москва направляет штурмовики на другие, более ответственные участки фронта.

Помню, как сейчас, тот жаркий августовский день. Покрытые лесом горы, мертвая тишина. Летчики, собравшись в тени под крылом самолета, горячо спорили, как лучше атаковать идущий паровоз: по ходу его движения, против движения или перпендикулярно.

Подбежал посыльный.

– Товарищ лейтенант Емельянов, подполковник Мироненко вас срочно вызывает на КП.

Никто не придал этому значения: мало ли зачем могут вызывать. Емельянов недолго задержался в землянке. На ходу заправляя карту в планшет, он направился к самолету. Значит, получил очередное боевое задание.

– Гриша, куда это ты? – спросил Громов.

– Полечу один против Германии, – отшутился Емельянов.

Действительно же он летел в бой не один. Заботясь о безопасности полета, командование выделило ему надежное сопровождение – семь самолетов Як-1.

Мы с волнением ждали возвращения Емельянова. Каждый смотрел (в который уже раз!) то на часы, то на солнце, неумолимо приближавшееся к горным отрогам. Каждый думал о том, где находится и что делает в этот момент Емельянов. Каждый из нас мысленно вел самолет.

– Сорок пять минут в воздухе, – сказал Федя Громов.

Когда сам находишься в воздухе, почти не ощущаешь времени, о нем просто некогда думать. Но когда в воздухе боевой товарищ, – каждое мгновение кажется вечностью. Вдруг мы уловили далекий, такой родной звук… Он быстро нарастал.

Вот он, наш штурмовик идет. Еще мгновение и самолет, коснувшись земли, несется по летному полю. Неожиданно послышался глухой треск, и сразу все стихло. Мы устремились в конец аэродрома. Пока бежали, Григорий уже вылез из кабины и стоял, глубоко затягиваясь самокруткой. А самолет, словно израненная большая птица, уткнулся в землю изогнутым воздушным винтом и правой плоскостью: при посадке отлетело колесо.

Этим вылетом полк закончил боевую работу с аэродрома Орджоникидзе. В результате исключительного мужества и героизма пехотинцев, танкистов, артиллеристов и летчиков на этом участке фронта враг был остановлен.