В пылающем небе
- -
- 100%
- +
Вот какую историю рассказал военком первой эскадрильи Валерий Павлович Плотников своим командирам и товарищам. С разрешения подполковника Мироненко врач Шапиро взял Валерия под руку и повел в столовую, а оттуда – в приготовленную баню.
В тот же вечер Плотников написал письмо жене. Закончил его словами: «Целую. Твой Валера». Потом внимательно прочитал все написанное, немного подумал и добавил: «Нина, сохрани обе похоронки. На память. Разобьем фашистов, приеду домой, будут у нас дети. Пусть читают, какой живучий был у них отец».
Обстановка на фронте с каждым днем ухудшалась. Прорвав оборону наших войск, немцы начали развивать наступление на двух направлениях: на Севастополь и на Керчь. Технический состав уже с ног валился, но восстанавливать самолеты не успевал, а исправных машин почти не было.
27 октября капитан Попов в паре с младшим лейтенантом Ильиным при сопровождении четырех ЛаГГ-3 вылетели для нанесения удара по противнику в населенных пунктах Воронцовка и Берды-Булат. Не дойдя до цели, они были атакованы большой группой «мессеров», и Ильин на подбитом самолете произвел вынужденную посадку. Попов пробился к цели и дважды атаковал скопление машин и пехоты на северной окраине Воронцовки.
В тот же день из группы Ивана Ермилова не вернулся с задания Анатолий Борисов. На подбитом «иле» он сел северо-западнее Симферополя. К вечеру в полк пришло от командования общевойсковой части сообщение, что тяжело раненный летчик отправлен в медсанбат. Указывалось и точное место посадки самолета.
Эта весть сразу облетела всех. Никому не хотелось верить в происшедшее. Борисов так же, как и Маслов, был любимцем полка. В самые тяжелые дни Анатолий оставался самим собой, рвался в бой, несмотря ни на что, и вместе с Тимофеем задавал настрой всему личному составу. У него была огромная уверенность в победе и ничем неизмеримая злоба к фашистским захватчикам. Но он знал, что победа не придет сама собой, поэтому в каждый боевой вылет вкладывал все свое мастерство. Кто с ним летал, знали, что в бою бесстрашию и смелости Борисова не было предела.
«Меня никогда не собьют гитлеровцы», – не раз уверенно говорил Анатолий своим товарищам.
И вот он не вернулся на свой аэродром. Попытки установить, где находится тот медсанбат, ни к чему не привели. Даже связи с той частью, которая сообщила о Борисове, установить не удалось. Судьба этого бесстрашного летчика для полка осталась неизвестной.
Для ремонта самолета Романков отправил авиамехаников Анатолия Лукшина и Андрея Комашко и сказал, что в их распоряжении один день, затем кого-то из летчиков привезут на По-2, чтобы перегнать восстановленный «ил» на свой аэродром.
Разыскав самолет, хлопцы ахнули: обе плоскости были настолько исковерканы осколками зенитных снарядов, что об их спасении не могло быть и речи. Посоветовавшись между собой, авиамеханики решили отсоединить плоскости, устранить другие обнаруженные повреждения, а когда прилетит летчик, организовать доставку исправных крыльев из полка.
Сразу принялись за работу. Когда все было сделано, а никто еще не прилетел, Лукшин предложил проверить исправность мотора. Запустили – работает, что надо. А тут и По-2 выскочил из-за совхозного сада и с ходу сел невдалеке от «ила» – прилетели Попов с Емельяновым.
– Товарищ капитан, мотор работает отлично, с самолетом все в порядке, только крыльев нет, – отрапортовал Лукшин Попову.
– В общем все хорошо, прекрасная маркиза, – полушутя, полусерьезно сказал Сергей.
– Так точно! – механически выпалил Анатолий.
– Значит так, братцы-кролики, – начал Попов, – пока доставим сюда плоскости, то уже, наверное, не себе, а немцам восстановим машину. Чтобы этого не допустить, Емельянов возвращается на По-2 в полк, я порулю самолет до аэродрома Саки. Вы у меня будете за пассажиров, – обратился он к механикам. – В Саки приделаем ему крылья и перегоним к себе.
После взлета Емельянова Попов приказал Лукшину и Комашко залезать в фюзеляж, а сам запустил мотор и подрулил к дороге, ведущей на Саки.
В полку такого еще не было: бескрылый самолет, подымая огромные облака пыли, рулил по дороге, вслед за ним бежали чумазые мальчишки из встречающихся по пути глинобитных хат, а летчик, без шлема, в одних летных очках, наполовину высунулся из открытой кабины и уверенно держал курс на Саки.
Даже бывалые шоферы встречных машин шарахались в сторону от необыкновенного «коллеги», а идущие вслед за самолетом не решались обгонять его, поэтому постепенно автоколонна увеличивалась. В голове ее рулил бескрылый штурмовик. Сергей оглянулся назад и зло выругался.
– Что же они плетутся за мной один в один, а если фрицы нагрянут? – крикнул Попов, как бы обращаясь к сидящим в фюзеляже механикам, хотя и знал, что никто его не слышит.
Он свернул на обочину и, став на сиденье во весь рост, начал энергично махать рукой: «Проезжайте быстрее!». И только когда последняя машина миновала самолет, Сергей снова вырулил на дорогу и продолжал путь на Саки.
Как только прибыли на аэродром, сразу получили разрешение снять плоскости с безмоторного самолета. На второй день, к полудню, все было готово, и Попов с двумя механиками в фюзеляже благополучно прилетел в Новоцарицыно. Подполковник Мироненко поставил в пример летчика за разумное решение, благодаря которому был спасен самолет.
Большие группы немецких бомбардировщиков под прикрытием истребителей непрерывно подвергали ударам наши войска на поле боя. Вражеские истребители со всевозрастающей активностью противодействовали полетам советской авиации. В каждом вылете нашим летчикам приходилось вступать в неравную борьбу. Гитлеровские войска везде прикрывались сильнейшим зенитным огнем.
После прорыва Ишуньских позиций часть сил армии Манштейна устремилась в направлении на Евпаторию. Ни численности этих войск, ни точного места их нахождения наше командование не знало.
29 октября подполковник Мироненко получил приказание обнаружить вражескую мотомеханизированную колонну, определить ее состав и атаковать. В это время в полку было всего два исправных самолета. Как это мало для выполнения такой задачи! Командир доложил об этом по инстанции. Тогда командование ВВС 51-й Отдельной армии приняло решение послать сводную группу: два Ил-2 103-го, три Пе-2 из какого-то бомбардировочного (там тоже больше самолетов не было) в сопровождении четырех ЛаГГ-3.
Авиационная разведка сочеталась с нанесением удара. Объединение в одной группе разных типов самолетов, слабая защита истребителей сопровождения – все предвещало исключительную сложность полета. Павел Иванович это хорошо знал, поэтому и решил лично возглавить группу, о чем доложил в штаб ВВС Отдельной. Там согласились. Ведомым летел младший лейтенант Шкиндер.
Когда все самолеты собрались и заняли свои места, Мироненко взял курс на запад. По дороге на Джелал шла огромная колонна вражеских машин, сам пункт был забит машинами, техникой, танками. Заработали вражеские зенитки. «Отсюда невредимым не уйти, но и цель же соблазнительная», – пронеслось в голове командира группы, но тотчас он переключил свое внимание на цель. После сбрасывания бомб Пе-2 ушли в восточном направлении, один из них, объятый пламенем, круто снижался. Два наших истребителя пошли с бомбардировщиками, два остались при штурмовиках. Атаки Мироненко и Шкиндера следовали одна за другой. В колонне вспыхнули пожары, западная часть Джелала была вся в огне, а штурмовики то взмывали в небо, то снова устремлялись в пикирование. Только после четвертой атаки Мироненко, прижавшись в притирку к земле, ушел на свою территорию. Иосиф Шкиндер все время следовал за своим командиром.
В полночь с 30 на 31 октября полк был поднят по тревоге – нависла прямая угроза захвата аэродрома гитлеровцами. Поступил приказ летному составу с рассветом перелететь на Керченский полуостров, на аэродром Семь Колодезей, всех остальных – немедленно эвакуировать на автомашинах.
– Товарищ подполковник, только четыре самолета могут взлететь, шесть сильно повреждены. Надо не менее суток для восстановления, – докладывал Романков командиру полка.
– Последней команде, которая будет уходить с аэродрома, неисправные самолеты сжечь, – жестко приказал Мироненко.
Вслед за инженером полка доложил Березовский:
– У нас есть только три полуторки, это явно недостаточно для эвакуации технического состава.
– Что вы с лекцией передо мной выступаете? – оборвал его Мироненко. – Сколько в полку машин, не хуже вас знаю. Ваше предложение?
– Я предлагаю на машинах отправить только крайне необходимых для обеспечения боевой работы с нового аэродрома. Остальным придется следовать пешком.
– Согласен! – властно ответил Мироненко. – Немедленно составить команду на автомашины. Вместе с Немтиновым остальных разделите по группам, назначьте старших и их замполитов. До рассвета списки представить мне. На четверку исправных самолетов выделите восемь человек техсостава: три механика, четыре оружейника, одного прибориста. В гондолы шасси посадим, а полетим с выпущенными ногами, чтобы никакой задержки в вылетах на новом месте не было! – приказал командир полка, и на его скулах заходили желваки.
Да, ни в каких авиационных наставлениях, ни в одной инструкции не было предусмотрено возить людей в гондолах шасси. В мирное время это считалось бы безумием. А сейчас подполковник Мироненко вынужден был принять такое решение. Война не всегда считалась с укоренившимися авиационными порядками – у нее свои законы.
Темная ночь выдалась холодная и сырая. Разгулявшийся с вечера ветер усилился. Шел дождь. На северо-западе, недалеко от аэродрома, гремела канонада, небо то вспыхивало ослепительно ярким светом, то мгновенно становилось кромешно черным. В этой тревожной темени бегали, чертыхались насквозь промокшие люди, то там, то здесь подавались команды: полк спешно готовился к эвакуации.
Вскоре заурчали машины, а вслед за ними тронулись небольшие группы воинов. Как только ночь стала постепенно растворяться в наступающем рассвете, взлетели четыре самолета и сразу скрылись в густой дымке, а сиротливо оставшиеся шесть поврежденных «ильюш» по приказу Николая Дмитриевича Романкова вспыхнули яркими факелами, и инженер полка со своей командой последним оставил аэродром в Новоцарицыно.
Как были кстати специалисты, прилетевшие в гондолах шасси, на аэродроме Семь Колодезей! Попов, Емельянов, Маслов да и сам Мироненко готовили машины вместе с этими техниками, больше людей не было. Задания выполняли без сопровождения, истребителей бросили на борьбу с гитлеровскими бомбардировщиками, которые непрерывно бомбили наши части, отходящие с тяжелыми боями в общем направлении на Керчь.
К полудню третьего дня прибыли машины с техническим составом во главе с Николаем Романковым. Майор Березовский, заместитель начальника штаба полка капитан Стрих и начальник связи полка капитан Фомин со своими командами еще не пришли. Но и такому подкреплению летчики были рады.
– Теперь станет легче, – подбадривал командир полка Попова, Маслова, Емельянова, – будем только на задание ходить, а остальное Николай Дмитриевич организует.
Но после приезда техсостава удалось слетать всего один раз. Не успели хоть немного отдохнуть, как поступила команда немедленно перебазироваться на Кубань, в станицу Абинскую. В полку осталось три самолета, теперь уже и «безлошадный» Григорий Емельянов летел с Поповым в качестве пассажира.
Летчики взяли снова в гондолы шасси техников, благополучно пересекли Керченский пролив и сели в назначенной точке. Гораздо тяжелее пришлось остальному составу.
51-я Отдельная армия отошла к Керчи, но закрепиться на Керченском полуострове ей не удалось, и 16 ноября она вынуждена была эвакуироваться на Таманский полуостров. Отдельная Приморская армия отходила к Севастополю, беспримерная оборона которого началась 30 октября 1941 года.
Вместе с частями 51-й Отдельной армии под ожесточенным вражеским огнем переправились через Керченский пролив и все команды полка: капитан Сергей Фомин и секретарь комсомольской организации старшина Павловский со своими группами переплыли на пароме и высадились на косе Чушка, комиссар полка Немтинов, майор Березовский и капитан Стрих переправили возглавляемые ими команды на различных средствах и сошли на берег западнее Тамани. Только спустя несколько дней весь личный состав собрался на аэродроме Абинская, но отсюда боевой работы вести не пришлось. Поступил приказ: оставшиеся самолеты перегнать на аэродром Бесскорбная и сдать другой части, а личному составу выехать в глубокий тыл страны за пополнением и получением самолетов до штатного количества.
Встреча
В день погрузки полка на товарняк в Краснодаре погода на редкость была противной: сильный порывистый ветер швырял крупные хлопья мокрого снега, который тут же таял. Пронизывающая до костей холодная сырость, угроза очередного налета вражеских бомбардировщиков подгоняли личный состав с погрузкой, каждый выполнял свои обязанности, расписанные Березовским, предельно четко. С наступлением темноты все было готово, и поезд тронулся.
Где-то в полночь Маслов, а вслед за ним и Емельянов проснулись от нестерпимого холода. По стуку колес на стыках рельсов Тимофей определил, что поезд идет медленно.
– Если так будем ползти, в вагоне и Первое мая отпразднуем, – сонно ворчал он. – А холодина – окоченеть недолго.
Емельянов подошел к двери, подставил плечо, поднатужился, и она со скрипом и визгом немного отодвинулась. В узкий просвет ворвался холодный ветер и стеганул Григория по лицу колючим снегом. Он поспешно ее закрыл. На дворе настоящая зима, мела метель.
Чтобы не разбудить остальных, они тихо помешали в буржуйке[17] дотлевавший уголь и сверху насыпали свежего. Вскоре печка начала краснеть, по вагону расплылось приятное тепло. Снова все утихло, только колеса продолжали отстукивать свою однозвучную, бесконечную песню.
И утром длинный товарный поезд в пути сопровождала метель. Но в трех вагонах, которые занимал 103-й, было тепло и весело. Подходило время завтрака, каждый доставал из вещмешка пачку концентрата гречневой каши, полученную по продаттестату, высыпал в стоявший на буржуйке котелок с кипятком – и через пять-семь минут завтрак был готов.
– И почему мы до войны не знали, что на свете есть такое замечательное блюдо? – удивляется Жорник, тщательно соскребая со дна котелка остатки подгоревшей каши.
На каком-то полустанке поезд сделал первую остановку.
Немтинов обошел «свои» вагоны. Военкомы эскадрилий Валерий Плотников и Иван Аладинский доложили, что все в порядке. Комиссар полка решил размять кости, соскочил на землю и бесцельно, просто так, направился к киоску, приютившемуся под станционным зданием. Возле него стояла небольшая группа людей. Еще издали он заметил мужчину в кожаном летном реглане. Чем ближе подходил к киоску, тем пристальнее всматривался в него. Уж очень знакомая эта слегка сутуловатая фигура. Немтинов зашагал теперь уже решительнее. Опершись на палку, человек стоял к Немтинову спиной, и комиссар увидел, что сзади его реглан весь изорван. «Батюшки, да неужели это он?» – подумал Алексей Николаевич, и его сердце заколотилось тревожно и радостно.
– Борисов! Толя! – крикнул Немтинов.
На зов человек в реглане повернулся, и они узнали друг друга. На бледном осунувшемся лице Борисова засветилась так знакомая всему полку открытая улыбка. Опираясь на палку, Анатолий заспешил к комиссару, и на глазах у всех незнакомых им людей два авиатора застыли в крепких объятиях.
– Откуда ты взялся, как сюда попал? – задавал бессвязные вопросы Алексей Николаевич.
– Бежал из госпиталя, товарищ батальонный комиссар. А теперь ищу первых попавшихся пилотяг и буду просить, чтобы взяли к себе. Неважно, на чем они летают – я готов на любой самолет.
Немтинов так внимательно слушал, что, казалось, он впервые видит этого человека. А потом спохватился:
– Да чего же мы стоим здесь столбами? Идем, Толя. Вон там вагоны нашего полка. Ты уже нашел, кого искал, – друзья твои здесь!
От радости бесстрашный летчик не мог удержать слез. Забыв о еще незаживших ранах, он так зашагал к поезду, что Немтинов едва поспевал за ним. В вагон расположения второй эскадрильи, куда они вошли, прибежали все. Какое было ликование! Ведь не осталось ни малейших надежд на его возвращение, и вот Анатолий здесь, в кругу своих товарищей! Со всех сторон Борисова засыпали вопросами.
– Да тише вы, черти! – не то в шутку, не то всерьез крикнул военком эскадрильи Иван Аладинский. – Хотя бы кто-нибудь спросил, ел ли человек сегодня.
– Если по-честному, то не только сегодня, а третий день во рту ничего не было. Аттестата-то у меня нет, я же госпитальный дезертир.
– Не падай духом, Толя, сейчас наверстаешь упущенное, – раздались в толпе голоса, и с разных сторон потянулись к Борисову руки с пачками гречневого концентрата, галетами, кусками сахара.
…Три товарных вагона в пути несколько раз прицепляли к другим составам, и только на седьмые сутки поезд, наконец, прибыл в место назначения. Разместились в обычных армейских казармах. Но сейчас они казались необычными, из иного мира, потому что в них был электрический свет, а мы за эти полгода совсем отвыкли от него.
Командование запасной авиабригады, в состав которой временно вошел полк, разрешило личному составу недельный отдых. Это тоже обрадовало: шутка ли, после того, что пришлось пережить, вдруг не бьют по тебе зенитки, не сыпят гитлеровцы бомб на аэродром, да еще целую неделю можно ничего не делать.
– Думалось ли, гадалось ли, что мы Новый год встретим так далеко от фронта, – удивлялся Сергей Попов.
Настроение у всех было приподнятое. Кто знал адреса своих семей, писали письма, а Плотников рискнул даже телеграмму послать жене.
– Чем черт не шутит, когда дети спят. А вот и дойдет, тогда Нина обязательно приедет к Новому году, – убеждал Валерий Попова. – Не все же ей похоронки получать обо мне. Пусть приедет и убедится, «что солдат еще живой».
Время летело так быстро, что незаметно подошли последние два дня 1941 года. До подъема было еще не меньше часа, а дневальный разбудил Плотникова.
– Товарищ младший политрук, вставайте, к вам жена приехала.
Валерия как ветром сдуло с кровати. Кажется, ни по одной тревоге он так быстро не одевался, как сейчас.
– А где же она? – опомнившись, спросил дневального.
– Стоит возле моей тумбочки! – отчеканил моторист.
Плотников вихрем помчался к выходу, и через какое-то мгновение Нина была в объятиях мужа, которого уже дважды оплакивала, получая с фронта известия о его гибели.
В тот же день однополчан молнией облетело радостное известие: в полк возвратились Андрей Буханов и Иван Малышенко. Представ перед командиром полка, они начали было докладывать по всей форме, но Павел Иванович махнул рукой: «Оставить доклад», и крепко, по фронтовому обнял Андрея и Малышенко. Первым в штаб прибежал, запыхавшись, Попов. Затем как из-под земли выросли Маслов и Емельянов, а через несколько минут комната была битком набита: каждому хотелось «из первоисточников» узнать о странствиях этих двух мужественных летчиков. И когда воцарилась тишина, они рассказали…
Через два дня после того, как их навестили в Симферополе Попов и Вендичанский, оба вместе с госпиталем были эвакуированы в Керчь, оттуда через пролив на Таманский полуостров, а затем санитарным поездом в глубокий тыл. Перед отправкой их чуть было не разлучили, хотели разместить в разные эшелоны. Пришлось обращаться к самому начальнику госпиталя. Убедили все-таки, что они не просто летчики одного полка, а настоящие друзья, и разлучать их никак нельзя.
Как только обоих подремонтировали так, что могли ходить с помощью палок, они начали осаждать начальника госпиталя просьбами о выписке в часть. Осада продолжалась больше недели, пока, наконец, начальник госпиталя не пошел на компромисс: он согласился обоих выписать с направлением в свой полк, но с обязательным предварительным трехнедельным отпуском. Они и этому были рады. В тот же день получили необходимые медицинские документы, продаттестаты, поблагодарили лечащих врачей и сестер и оставили стены госпиталя.
Вышли на улицу и вдруг остановились:
– А куда же мы поедем? – спросил Буханов.
– Не знаю, Андрюша. Я как-то раньше об этом не подумал. – Между бровей у Малышенко пролегла глубокая складка, губы поджались и он глухим голосом добавил:
– Мне ехать некуда. Каховку немцы захватили, а там у меня все: отец, мать, три сестренки, – Ваня немного помолчал, а потом с грустью продолжал: – Были, конечно, а сейчас – не знаю.
– Знаешь что? – обратился Андрей к другу. – Поедем в Сталинград, туда моя Галина с Аллочкой эвакуировалась. Ну, чего молчишь? Да тут и думать нечего – решено!
Для Галины Ивановны как гром среди ясного неба был приезд мужа со своим другом.
– Андрюша, хотя бы письмо или телеграмму прислал. Я бы что-нибудь продала и купила продуктов, – взволнованно говорила она. – А то у нас с продуктами… – потом спохватилась и умолкла, не досказав то, что чуть не сорвалось с языка.
Но Андрей и так все понял.
– А ты же писала, что вы с Аллочкой сыты, да еще убеждала, чтобы я не беспокоился о вас, – ласково сказал Андрей.
Наступила тишина. Они встретились взглядами и улыбнулись. Да и что было говорить? Без слов поняли друг друга. На фронте и в госпитале не один Буханов получал письма из тыла от родных и близких, в которых никто не жаловался, что сутками не отходил от своих рабочих мест, спал там, где работал, что питание было крайне скудным. Туда шли письма с заверениями: «О нас не беспокойтесь, у нас все хорошо, мы сыты и ни в чем не нуждаемся. Бейте фашистскую гадину и скорее возвращайтесь домой». Так писала и Галина Буханова.
Две недели выхаживала она дорогих гостей, и все это время Андрей не выпускал из рук свою дочурку. Аллочка уже подросла, научилась говорить много новых слов, и это было лучшее лекарство для отца. Малышенко был согрет этим семейным теплом и старался убедить себя, что с родными в Каховке все будет хорошо. Галине из вещей продавать ничего не пришлось – достаточно было тех продуктов, которые получали на два аттестата. Дело быстро пошло на поправку, и отпуск незаметно подходил к концу, надо было собираться в путь.
Нелегко было им узнать, где находится полк, но все уже позади, Буханов и Малышенко снова вернулись в свою фронтовую семью. С великой душевной болью они узнали о гибели боевых товарищей. Особенно тяжело перенес Андрей известие о том, что нет в живых Ивана Вендичанского.
По случаю приезда жены Плотников устроил торжественный ужин. У какого то прощелыги купил за баснословную цену литр спирта, на закуску принес из столовой пшенной каши. Но когда в торжественный момент наполнили понемножку алюминиевые кружки, дружно чокнулись за встречу Валерия с Ниной, за возвращение в полк Ивана и Андрея, за Новый год, то оказалось, что никакой это не спирт, а черт знает какая жидкость, смешанная с керосином. От участников этой встречи даже на второй день так несло керосином, что от них отворачивались.
Но, тем не менее, вечер прошел весело. Поднимая кружку, Нина сказала: «Теперь, кто бы что ни говорил, какие бы извещения не получала – никогда и никому не поверю, что Валера может погибнуть».
1942 год для летного состава 103-го полка начался напряженной учебой. Летчики анализировали свои промахи в прошедших боях, тактику действия авиации противника, особенно его истребителей, искали свои тактические приемы, совершенствовали летное мастерство. Технический состав изучал случаи отказов материальной части, оружия. Много внимания уделялось грамотной эксплуатации самолета, мотора и различного оборудования.
В первых числах марта майор Березовский был вызван в управление кадров ВВС и оттуда уже не вернулся, пошел на повышение. Жалко, что ушел, и в то же время приятно, ведь человека выдвигают. Ефима Степановича все ценили высоко. На должность начальника штаба полка вступил начальник связи капитан Фомин Сергей Александрович.
В конце апреля программа летной подготовки молодых летчиков закончилась, их распределили по маршевым полкам. В 103-й попали девять человек, среди них заметно выделялись трое. Георгий Коваленко даже представился командиру полка с гитарой в левой руке.
– Ты кто, летчик или гитарист? – строго спросил Мироненко.
– И то, и другое, товарищ подполковник, – не моргнув глазом, ответил младший лейтенант.
И уже на второй вечер Коваленко дал такой концерт, что все пришли в восторг, особенно были довольны политработники.
– Это же находка для нас, – говорил Плотников. – Сам поет, сам аккомпанирует. Вот это летчик!
– Да, положим, еще неизвестно, какой из него летчик будет, пока что только желторотый птенчик, – вмешался Маслов.
Услышав этот разговор, Георгий решительно ответил:
– Постараюсь и летчиком быть неплохим, скорее бы на фронт.
Сергей Аверьянов – статный, высокий, с красивым чубом парень, большой любитель петь, и пел прекрасно.