рупос

РуПОС

Содержание Рупоса:

ЧАСТЬ I (бытие)

он.

Шёпот общажных стен.

Пеньки и Лексус.

Мишутка!

ОНИ.

Я-мыть.

как Фёдор открыл глаза в бане

обычный мужик

Мечтает о чём-то

первый сорт

большая бессознательность

Организм.

Память и мир Гоши.

плоть.

а смерть всё-таки есть

тёмная сеть

ЧАСТЬ II (небытие)

Пролог.

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

ЧАСТЬ III (в и вне)

В

Бездна.

ЧАСТЬ

I

бытие.

…

«Бухто, крипты, барахты, великое множество цифирных тон, непонятной иллюзии в сознании вакханально валялось в подлеске мировой области, в масштабах сравнимых с густым и тягучим морем утопий от ЗДЕСЯ!… Тяжесть отсутствующих дней влачилась за никогда не значимым телом, имеющим из особенностей лишь спорную уникальность на внутренних сторонах век.

И вот, он закрывает глаза, что бы подглядеть за тайным сумасбродом, заключенным в фантазиях таких же тел. Ему казалось если соединить все оцепенения простоты и обыденность волочении, выдуманную тяжесть существования, он яркой вспышкой вырвется в вечность… яркая вспышка… чувство будто душа вышла из застойного тела… Энкопрез вновь возвращает к реальности, пробуждает ум, делает его настоящим, поясняет данность ситуации…

А бога в Рупосе еще не придумали и святых писаний не написали и не знал никто о Содоме с Гоморрой и эту пустоту ничто не заполнило и первого этапа не было, его пропустили.»

он.

На экране смартфона двое людей с наигранным косоглазием совершали нелогичные и ничем не мотивированные поступки.

– Это и я не понимаю до конца…

…то есть я очень даже понимаю, это всё как-то заурядно.

– Что для тебя в твоём мироощущении не "заурядно"?

– знаешь что? Иди ты на хуй!

Он встал на подоконник лестничной клетки восьмого этажа ударил ногой в раму окна. Окно распахнулось. Он почти сделал шаг, но в последний момент передумал, развернулся и медленно, словно боясь упасть, сел на подоконник.

– Я только что подумал, что это не самые подходящие слова. Ты не поймёшь… у меня был другой вариант слов, но завидя там дно внутри окна, я их забыл совсем. Не скажу теперь их тебе. Правда, то слияние слов сильнее было и такое… Ясное и… не больше не меньше, я бы шагнул после них не думая… сильные были очень слова… иди ты на хуй, – заглянув в глаза собеседнику и увидя в них что-то при что-то он осознал очень важную для себя вещь. После, он будто разочаровавшись в себе, сказал последние слова, которые кого-то отсылали, и кувыркнулся назад, в самое дно.

Упав без внимания и фанфар, абсолютно бесформенным месивом, неказисто, будто кто-то выбросил мусорный пакет из окна, он впитался в асфальт.

– ну и разница. А я вот и так вот – пританцовывая, стукнув каблуками красных туфель и разведя руки в стороны, смотря прямо перед собой, сказал другой.

Шёпот общажных стен

.

– Люк…

– Я, блять, лизал колючую проволоку, сука.

– Одеколон. щас мне в горло и заебись так, главное, чтоб грелось, наполненное искушением, вожделеющее синей броской весны брюхо и ААААХХ…

Ветви дерева, голубое небо, чистое, как стерильные самородные мысли о конкретном ощущении любви.

Свобода когда не имеешь вещей и ощущения времени, какая же благодать, сидеть на чужой, как и всякое, что состоит из атомов, скамейке, вдыхая своим посиневшим телом плесень живого воздуха.

«Прости меня, дочка, я слишком тщательно и часто умолял эту жизнь растекшись на коленях.

Я очень болен, болен болезнью души. Моё тело истерзали зубы системы, мою душу взбудоражил одеколон, взбудоражил и истощил, вызывав её болезнь– похмелье.»

От полуразрушенного здания

общежития смердело перегаром, мочой и человечьей старостью.

«…мне очень тяжело дочка…»

Обшарпав гнилые стены, возвращаясь в свою комнату в общежитие обессиленный Прохор упал на спрессованный чёрной грязью матрас. Его трясло и тошнило, глаза заплывали созвездиями на фоне бесконечного космоса. Он пытался сосредоточиться на одной точке, но его разжижённый мозг распылялся в вопросы и оседал где-то внутри Прохора.

– мужик, ты есть? – эхом прогремело внутри.

Ответом на это Прохор посчитал общий шум общежития: крики, застолья, пьяное песнопения и еле слышный шёпот стен.

Сбитые и выцветшие, когда-то

оранжевые, а ныне коричневые и просто голые бетонные стены запомнили всю немытую ауру, всех пытающихся излучить из себя потуги веселья, людей.

– они есть… – мудро шептали стены тем, кто их слушал. – они до сих пор есть…

Прохор начал блевать под себя…

Когда Прохор был подростком, они с друзьями любили захаживать в комнаты, в которых проводилось мероприятие застолья: там им обязательно перепадало выпить, чаще всего это была палёная водка или шкалики со спиртом, которые разводили водой один к одному. Если везло, к выпивке шла закуска, обычная классика: килька в томатном соусе, чёрный хлеб, свежие и солёные огурцы, реже – докторская колбаса.

В один из таких визитов, уже под самый конец пьянки, когда бухающие начинали отрубаться, парням повезло больше чем обычно.

Зайдя внутрь комнаты, парни увидели следующее: раскладной стол у дивана с пьяным вусмерть мужиком, лет сорока, расположившимся по классике "мордой в салате", диван с белокурой барышней в махровом халате, примерно того же возраста (по факту она была гораздо моложе, но следы регулярного пьянства на её лице не позволяли дать ей меньше) и лежащим под диваном в одних трусах, мужика. Слева от стола, у батареи, ещё одно тело деда в спортивных штанах.

Заняв места за столом, Прохор и остальные начали лупить угощение щедро недоеденные гостями коммунальной комнаты. Шпроты, солёные огурцы, помидоры, и хлеб. Всё запивалось водкой и закуривалось папиросами, найденными в карманах деда, спящего у батареи.

– да, неплохо зашли! – сказал рыжий парень Андрюха, упав на диван, затягиваясь попироской.

– Дрюня, ты даму не потревожь, а то проснётся, накинется, придётся ебать! – сказал Андрею, смуглый юноша по имени Анвар.

– надо будет – выебем! – ответил Андрей, немного пододвинувшись к ней. – блять, эта шлюха вроде как обассалась! Сыро тут, возле неё! – с гримасой отвращения сказал Андрей.

– азпхахахах во блядина, потекла уже, приближение твоё почувствовала. – проржал Прохор и трое друзей продолжили пить. Выпив всю водку (её было чуть меньше бутылки) и пару разбодяженных шкаликов парни начали вести светские разговоры:

– че Проха, как там у тебя с твоей мелкой дела? Уже распечатал её? – язвительно спросил Андрей

– бля Андрюха, её Лиза зовут, нахуй ты такое пренебрежение ко мне проявляешь?., да эта малолетняя блядь оказалась не целкой нихуя! – покуривая папироску, сидя на табуретке, сказал Прохор.

– хахаха, да ну нахуй, ей же лет… ну мало совсем, вот баба! – выразился, выпучив глаза Андрей.

– зато, ебётся заебись, жадно, с отдачей. – смотря в потолок, задумываясь, прикрывая глаза, сказал Прохор.

В комнате повисла тишина, парни курили и смотрели кто куда, каждый думая о чём-то своём.

Белокурая женщина на диване не просыпаясь поменяла позу, оказавшись на спине и согнув ногу в колене оголив свою промежность перед взором Андрея, который сидел полу боком в её сторону.

Ещё немного помолчав Анвар, с улыбкой на лице выкрикнул:

– ээ, Андрюха, у тебя чё стоит? Ты на разговоры о малолетних возбудился или баба рядом феромоны выделяет?

– блять, а ты посмотри, вёсла закинула, ещё и без трусов ёпта.

Через мгновение, в око влагалища с жадностью заглядывало трое молодых лиц.

Андрей, не смущаясь эрегированного пениса в штанах, приподнялся и развязал женщине халат. Перед парнями открылся взор на появившееся лицо, в котором немного обвисшие и большие сиськи были пьяными глазами, разбежавшиеся в разные стороны. Складка на животе – непонятная тягучая улыбка, а дырка женщины – голодная душа. Анвар молча снял штаны, оголив толстый и смуглый член. Устроившись между ног женщины начал судорожно колотиться в ней, в это время штаны слетели с Андрея и Прохора тоже. Андрей начал водить пенисом по её губам, а Прохор начал подрачивать себе, Анвар кончил спустя мгновение, издав протяжённый стон. Его место занял Прохор, немного обняв за плечи, Прохор потянул тело женщины на себя, так, чтобы она оказалось на нём сверху, засунув пенис в истекающее спермой влагалища женщины, начал брыкаться под ней, в это время Андрей, взяв её за грязные кудрявые и когда-то светлые волосы сзади, смочив пенис слюной начал засовывать его ей в анус.

Прохор чувствовал твёрдый член товарища, он чувствовал, что между телами их троих, происходила особенная связь, как будто абсолют открывал для них ещё одну новую грань в сознании, преодолев которую, они будут ближе к пути по безграничной дороге сакральной жизни. Он бы разобрался по кусочкам, чтобы начать говорить и говорить яростно, громко с максимальной отдачей, но он очень боялся, что его не поймут, поэтому Прохор молчал.

Кончив, почти одновременно, друзья заметили странную вещь – женщина, которую они сношали несколько минут, женщина, что почти стала небольшим толчком к пробитию сознания молодого юноши – не дышит.

– Ёпта, померла, вроде. – пытаясь прощупать пульс, заключил Андрей.

– ну, тогда по домам, чёт я заебался! – вставая с дивана пожаловался Прохор.

Спустя мгновение пацаны услышали пьяный вой из-под дивана, мужик, лежащий там проснулся и попытался подняться, изучая обстановку.

Увидев свою голую знакомую и трех неизвестных малолетних парней,

мужик неуклюже встал, начал рычать. Недолго думая, он, схватив нож со стола кинулся на Прохора. Прохор, отскочив в сторону от удара, ударил мужчину, попавшейся под руку бутылкой со стола. Мужчина упал.

– ну пиздец, эта рыготина нас видела, это пизда, придётся его в расход, ну на хуй, лучше перестраховаться. – часто затягиваясь воздухом, сказал Прохор.

– береженого Рупос бережёт – разведя руки, сказал Анвар и разжав пальцы мужика вытащил нож из его руки.

Отрезав ему голову и ноги, предварительно сломав суставы, Анвар, с папироской в зубах, закинул их в пакет, найденный друзьями в комнате.

– А с этой что? – спросил Андрей

– Хочешь, забери её домой, будешь вечно удовлетворён, – улыбаясь косой улыбкой ответил Анвар. После чего, взяв

женщину, начал закатывать её в ковёр, на котором предварительно резал мужика. – Вот тебе и чистенько и безжизненько, хыы.

Трупы скинули в промышленную

помойку размером в целый район, недалеко от общаги.

Парни разошлись по домам.

Тихий и серый двор, забитые деревянными досками окна, ржавые качели, мёртвые деревья, уличная, помойная вонь и постоянно моросящий дождь. Это был внутренний мир этого города, всё новое в нём было по-старому. Этот город был предназначен для смерти в один момент неполноценной жизни.

На ржавой качели скрипящей эхом на весь двор, сидел Прохор. К нему, вынырнув из арки дома, приближалась маленькая, на вид лет двенадцати, девочка в красной олимпийке.

Сев на соседнюю качель, и подкурив папиросу, девочка, повернувшись к Прохору сказала:

– пиздец, у меня родичи уже третий день где-то бухают, комнату закрыли, суки, и съебались. Дед ещё ебанулся в край, бегает по общаге кричит родная дочь ковёр на герыч разменяла.

– Что за дед? – повернувшись к Лизе, заинтересовался в ситуации Прохор.

– ну, мой дед, они первый день у него пили, на утро проснулся: ни их, ни ковра дедовского, он его с квартиры перевёз, ещё когда на заводе работал, красивый такой, красный, с узорами.

Прохор испытал эрекцию, вспомнив ночное откровение, когда картина в его голове начала складываться.

– А где это ты была всё это время? Если у тебя комната закрыта, —подозревающей интонации спросил Прохор.

– да у семьи одной новой, с девкой их познакомилась, чуть старше меня, батю её чуть не посадили там, за чё-то, он мусором работал, квартиру забрали, пришлось в общагу переехать. Лохи они припизднутые, ни пьют, ни дебоширят. Косо на них смотрят, наши то.

– Значит не задержатся, пойдём на чердак. – заключил Прохор, после чего, они на пару двинулись в общагу.

Усевшись на рваных ватниках, Прохор достал клей:

– Будешь?

– Это хуйня милый, у меня смотри чё. – Лиза достала из кармана целлофановый пакет, в котором находилось немного порошка, ложка, жидкость и зажигалка.

– Нихуя, белый, вмажь меня а. – трясущими руками потянулся к пакету Прохор.

– Не так быстро дорогой, сначала… – отведя пакет от Прохора, Лиза легла на спину и раздвинула ноги. Прохор снял с Лизы капроновые коричневые колготки, кеды и немного отстранился от неё. – не, сначала маза.

Плавные нервностью потуги погугугу. Ускользающая вглубь связь с миром. Миром мир, постукивающая, апатичная слабость, затенённое облаком меж пространство временного бытия скотина говна!

Прохор входил в узкое межпространствие, делящее мир на до и после, алгоритм кайфа развивался по его венам и тёк в пение.

– Они есть… они начались. – шептали Прохору стены.

Отходя от немалой дозы героина, на вторые сутки прибывания на чердаке, молодая влюблённая парочка, как один организм, сутки мочившийся и срущий под себя попытался вернуться в реальность.

– Прох, я знаю, что у этой семьи новой… которые недавно тут… ну лохи эти… сбережения есть… в двери почти… ну там… сбоку… пока наши не добрались, давай, а? И парочка, опустошив орально желудки, начала спускаться с чердака на верхний этаж.

Метрах в двухсот до цели, среди общего балагана общаги, послышались крики, свойственные крикам при применении насилия пьяных по отношению к трезвым.

Дойдя до комнаты, в которую заехал бывший мент с семьёй, перед Прохором и Лизой открылась следующая картина: выломанная дверь, труп, лежащий на животе в луже крови (по всей видимости главы семейства), визжащую в истерике женщину на заднице, удерживаемую за волосы мужиком в кожаной кепке и майке матроске, рядом с трупом мужа, её лежащую дочь, которую насиловал бывший зек Фетисов и ещё одного среднего возраста мужика, в кожаной куртке на голое тело, который перерывал комнату.

– Где деньги шлюха? – крикнул мужик, разрезая подушку. – я щас от твоей дочери малолетней, куски отрезать буду, уёбище.

Фетисов уверенными толчками входил в лежащую и воющую на полу девушку, его член был в крови, когда девушка начинала ориентироваться в пространстве ей по лицу следовал мощный удар кулака Фетиса.

Осознав происходящее, ещё не отошедшая от героина Лиза, забежав в комнату, сразу развернувшись лицом к дверному проёму достала из бетонной стены, прикрытой косяком, чёрный пакет и крикнув Прохору, рванула вдоль коридора. Прохор последовал её примеру, ватными ногами, они бежали от местных жителей, гонящихся за чёрным пакетом.

– Лиза, выкинь его, к хуям! – кричал в спину Лизы, Прохор.

Но Лиза, вцепившись в пакет, прижатый к груди, бежала сломя голову чисто по мышечной памяти.

Они оторвались уже на улице, забежав за угол, Прохор, забрав пакет у Лизы сказал:

– поедем к деду моему в деревню, отсидимся там, это же Фетис, он рецидивист, отчалился недавно, они людей на органы продавали. Ну его на хуй, он на башку отбитый! Мне в общагу надо, из комнаты забрать кое чё. Тут меня жди!

Прохор двинулся на вокзал.

Приехав к деду в деревню, на месте его дома, Прохор обнаружил лишь сажу и пепел.

– Не лупи туда! Из пепла памятью не веет, —сказал из-за спины Прохора мужик в резиновых сапогах, на велосипеде, на руль которого была повешена авоська с тремя бутылками водки.

Мужик оказался односельчанином и хорошим знакомым деда. Он отвёл Прохора в свой дом и сев за небольшим и грязным столом, разлив водку в стаканы рассказал историю деда.

– связался он… приехали тут… а я видел, понимаешь… жизнь у меня дерьмо… да и у тебя, судя по виду тоже… хотя, разве что поинтереснее может… – выдохнув, выпил целый гранёный стакан, мужик.

Из комнаты, прервав наслаждения мужика горечью водки, послышался стон. Мужик встал и пошёл в комнату, Прохор аккуратно последовал за ним.

– Заходи, хули ты встал там? неудобную ситуацию создаёшь.

Прохор зашёл.

На диване лежала укрытая покрывалом женщина того же возраста, что и мужик.

– Жена моя, инвалидка. Твоего возраста парни у гастронома в сумерках, бутылку о голову разбили, избили, ограбили и ещё пока не придуманный бог знает чё, щас мычит тока, и с дивана не встаёт. Было же нормально всё когда-то…

Глаза мужчины, направленные на жену, наливались слезами, он сидел рядом и держал её руку.

– С дедом моим чё? – безэмоционально спросил Прохор.

– приехали тут… браконьеры штоль, чёрт бы их… зверье отстреливали направо и налево… да депутатские это, областные, а дед твой… егерь же… договориться не получилось вот и сожгли, будь они… вместе с дедом твоим внутри…

– Жену бы лучше встречал свою по ночам, чем водку тут пить. – сказал Прохор и, забрав бутылку водки, выбежал из дома.

Бежал в лес, на его глаза наворачивались слезы, останавливаясь каждые двести метров делал большие глотки из бутылки, падая, всхлипывал, будто от боли падения. Пряча свои слёзы в лесу, Прохор, обняв березу рыдал навзрыд, бился об неё головой и по дикому кричал.

Выбежав в чистое поле, покрытое вечерним закатом, упал, добежав до середины, допил водку и уснул.

Прохор проснулся одновременно в двух местах, первое – то самое поле, объятое горящим лесом. Огонь был очень плотным и протиснуться через него

было невозможно, огонь распространялся на высокую траву поле. Вторым местом был подвал, узнаваем Прохором, это был подвал его родной общаги. Общаги с шепчущими стенами. Он сидел в углу прикованный чем-то металлическим к трубе идущую в стену, посредине помещения был огромный казан на костре с кипящей внутри водой. Около казана лежал на спине его друг Андрей, у Андрея были отрублены конечности, а на его груди, паяльником были нарисованы непонятные узоры.

Слева от Прохора на порванном и грязном матрасе лежала голая и судя по состоянию – вмазанная Лиза, она лежала головой на коленях той самой дочери убитого мента. Она сидела в луже собственной крови, её лицо было изуродовано побоями.

Прохор забился в объятиях пламени, его кожа начала плавится, но он абсолютно не чувствовал боль…

Поле заполонил огонь, оно не переставало гореть, как и не переставал гореть лес вокруг поле.

В подвал зашёл Фетис, в его руке была голова Анвара. Фетис кинул голову в котёл, подошёл к Прохору.

Огромный золотой крест на фоне куполов и звёзд украшал его грудь.

Улыбнувшись и осветив комнату золотыми зубами Фетис взял Прохора за короткие волосы и, наклонившись шепнул ему на ухо:

– они есть… Всё ещё есть…

Прохор понял, что Фетис и есть голос этих стен. Стен, которые давили на него с самого рождения, которых он боялся и которые он ненавидел.

Прохор искренне захотел умереть, но его самым страшным наказанием была жизнь. Миссионерская жизнь на дьявола, который жил тут… всегда… в стенах.

Сильно зажмурив глаза, как в детстве, Прохор ёбнулся с лестницы в надежде сломать себе шею. Его, с пола подняла Лиза. Она была уже на седьмом месяце.

Рецидивист Фетис, почти месяц держал её в подвале общаге, регулярно насилуя и избивая вместе с друзьями, мол заставляя отрабатывать деньги, украденные Прохором, иногда, при хорошем настроении Фетиса и примерном поведении Лизы её кололи, так она прожила самое безмятежное время в своей жизни.

Прохор никогда не задумывался его ли это ребёнок, возможно он не хотел думать, потому что знал ответ.

Он вернулся почти через два месяца, с тех пор как уехал в деревню. Его просто потянуло туда… он не мог жить без шёпота стен.

Лиза приняла его, сделав вид, что ничего не было. Она родила, почти сразу же умерев. Ребёнок, вылезший из неё, был синим… пьяный дед, принимающий роды сказал, что это нормально.

После этого Прохор ненадолго исчез.

– и я не могу больше дочка… мне не чего тебе писать, от того, что не больно мне, но над…

На этом письмо Прохора прерывалась. Его никогда не нашли вместе с телом Прохора, которое расщепилось и стало…

…

«А данность ситуации такова, что это уже четкий прокол в реальности, за которую обещался ручаться мой брат – устав – связь меня с миром в Рупосе а я вроде и не устал, валяюсь себе в своем говне на полустанке очередных жизненных позиций, крепко сжимая свой бронзовый медальон, расплавленный высокой температурой, (когда-то это было бронзовое свечение, да! Бронзовое свечение, а теперь он не похож…) из-за которого у меня появляются лишние трагедии и разного рода ситуации, которые не дают мне право на спокойную жизнь , но я храню его на своей шее, верно сжимаю до боли, получая по почкам ногами, ведь это символ верности моим родным, моей родине и самому святому принципу в жизни, если бы не он как проста бы была моя жизнь как легки бы были ее намерения…

Это не накопления, это мгновенная молния, ударяющая в недра тела, и я уже толкаю свою родную страну через пластмассовый пол, пытаясь показаться артистичным, манерным джентльменом по отношению к ее обитателям. Пусть они увидят это лихую актерскую игру, пусть сделают меня значимым в своем мнении»

Пеньки и Лексус.

Напротив обветшалого, квартирного барака из дерева, как не пришей к пизде рукав, влекло свое существование туша прошлогоднего лексуса, в прямом смысле слова, без своего содержания. Буквально месяц назад из автомобиля, грубо и бесцеремонно было похищено содержимое салона.

Примерно в это же время, посёлок, где был расположен барак навещали арабы из Дубай, их внешний вид отличался от их национальных прикидов, они были одеты в модную одежду из прошлого – в разноцветные олимпийки, трико и белые кеды.

В посёлке арабы громко шумели, распивая синею жидкость из прозрачных бутылок, споря с местными жителями на арабском, но язык был не столь важен для данной ситуации, местные жители общались с арабами интонационно, по-пьяному.

Комната, где они разместились была спроектирована героем труда советского союза, как его по-простому называли – Гаврюшой.

Обо всем по порядку.

После загадочной смерти одной жительницы барака, которая имела сразу две соседние комнаты в нем, Гаврюша снёс стены в её комнаты так, чтобы они образовали аппендикс коридора.

– ну вот и славно, это теперь общее, будет тут теперь гармонь играть и водка с пивом литься ручьём. – отряхнув руки о порванную рубаху выкрикнул Гаврюша, наслаждаясь плодом своей работы.

Проблема возникла только тогда, когда в данном "зале" начали собираться люди и заключалась она в том, что им попросту не на чем сидеть. С этой проблемой они начали обращаться к Гарюше, хотя у каждого в комнате были табуретки, кресла и прочие предметы мебели, о наличии которых никто из жителей барака не говорил.

Долго Гаврюша ходил по лесу, ломал голову: «что бы такого придумать», пока спустя время не наткнулся на целую поляну пеньков

–ух нихуя себе дела, делишки. – вскрикнул Гаврюша. и снёс за три дня и три ночи все пеньки с поляны в общую комнату барака.

Не успев начать наслаждаться новыми апартаментами своей лачуги её жители столкнулись с очередной проблемой – в посёлок заявилась дама лет тридцати на свежем внедорожнике марки Лексус, она бегала, стуча каблуками туфель о деревянный разрушенный пол, прикрытый в некоторых местах линолеумом, и требовала объяснения кто и зачем разрушил стены в комнате её усопшей бабки, на что из ответной реакции получая только мутные взгляды пропитых обывателей и недоумение Гаврюши, который искренне не понимал суть её претензий.

Состыковав факты, женщина, под именем Нона из желания попортить жизнь жителям лачуги заявилась в местное отделение полиции с требованием начать расследование убийства её бабки, как ни странно, её направили в кабинет к максимально привлекательному и адекватному следователю. Его кабинет был помещением из другой цивилизации или как минимум помещением другой страны, будто Нона переступила порог, но в своём сознании она не могла объяснить это "случившееся" с ней и вокруг неё.

Молодой, опрятный следователь Григорий дал понять Ноне, что состава преступления в гибели её родственнице нет и быть не может, она умерла от сердечной недостаточности у себя в кровати и другого варианта быть не может.