рупос

Нона, всегда добивавшаяся своего потухла под чарами адекватности и нормы вещей витавшей в воздухе, что не смогла изменить ситуацию в выгодное для себя положение, поэтому из отдела полиции она ушла ни с чем.

Выход из, как ей казалось, несправедливой ситуации был один: продать часть дома, доставшуюся ей по наследству застройщику и разогнать скопившуюся там шлёп-ёбань, тем самым наказав их деяние по покушению на частную собственность… её собственность.

Проведя ночь в ближайшем отеле, ближайшего адекватного города, она начала собирать документы, искать застройщика, и организовывать походы во все возможные органы управления, подключая при этом все свои связи из столицы. Это заняло у неё чуть больше двух недель, в назначенном, нетипичном месте она встретилась с застройщиком, Нону попросили называть его, например Егошей, потому что имени, как и документов у него никогда не было. Ей не дали советов по поводу него, потому что о нем просто ничего не знали, но при всем при этом он мог сделать невозможное, и это единственное, о чем её уведомили влиятельные люди, которым она очень доверяла.

Их встреча была назначена в лесу близь того самого посёлка, оказавшегося в центре событий.

Блуждая по нему пол дня Ноне удалось найти что-то похожее на лисью берлогу, о которой шла речь и, как было оговорено, она попыталась в неё залезть. Имея маленькую комплекцию – плечи и талию она залезла наполовину и застряла в районе бёдер. Вход в берлогу хоть и был узок, но внутри было неописуемо просторно и абсолютно темно, Нона могла, свободно растопырив руки не нащупать стен и крыши берлоги.

Лишь странные ритмичные постукивания слышались в глубине берлоги. По натуре своей Нона была женщиной не из пугливых, и из-за имеющегося опыта – не эмоциональной, поэтому все происходящее с ней в эту минуту не произвело на неё впечатления, она крикнула вглубь берлоги, но крикнула не из страха, а из оповестительных мотивов. Ритмичный стук прекратился и буквально в течении двадцати секунд перед её лицом зажглась некая сфера, осветившая всё, в руке неопределённого возраста человека, он был по-человечески грязный и обросший, от него воняло лесной дичью.

Немного попялившись друг на друга, Нона неожиданно для себя сказала:

–чё лупишь? Думаешь весь такой дохуя необычный? Типо «едрить я метафизически преисполненная личность, творю не умещающуюся в голове хуйню» я таких ослов в своей жизни навидалась и в компаниях с вашим братом водки попила, напьётесь и лезете преисполненную хуйню творить, а в глубине души лишь бы под юбку бабе залезть и яйца опустошить – ваш мотив, хватит пялиться еблом не чищенным высовывай меня давай!

– бля, да я хотел, чтоб… – глаза жителя берлоги начали забегать вглубь себя и нос, и рот начали неловко меняться местами

– ну, ну, а ты хуль думал, а? Ни на ту напал – уже чувствуя власть сказала Нона

Сфера в руке начала безвозвратно тухнуть…

– я с лясой ябучей три дня ябашился за пещеру, пещерку да пня тут на поляне неподалёку рассодил да ябеней матери, тока съябались они куда та… – расскаялся метафизик вытаскивая Нону из берлоги

– как это понять съебались? -отряхиваясь от земли, спросила Нона,

– да хуй яво знаят всё рассодил, тябя ждал, удявить хотел, а они взять и съябались – разведя руки в сторону и выпучив глаза сказал Егоша.

– не съебались они, оборегенушка ты чудоковатый, спиздили пни твои с поляны.

–как спиздили?!?! – не меняя удивлённого выражения лица и позы выкрикнул Егоша

– в халупе неподалеку пни твои, жители этой халупы и спиздили пни твои, явно тебе поднасрать хотели, но ты же не лох, такого прикола над собой безнаказанно не оставишь, давай накажем их а?

Нона объяснила лесному жителю свой план, наказания жителей барака и, он будто по её сценарию согласился применить своё непонятное для Ноны влияние, в сфере жилищных и строительных услуг…

Ещё спустя полторы недели Нона в потугах страсти к происходящему кемарила в околостоящем у барака лексусе, наблюдая за происходящей внутри барака вакханалии, ожидая колонну машин из бетономешалок экскаваторов и таранов, но её полудрём прервал ропат толпы, одетых как бомжи, арабов, громко обсуждающих что-то на своём. Нона начала внимательно следить за происходящим.

Арабы, будто уже бывавшие здесь, вошли в барак, в ту самую общую комнату и уселись на пеньки, выгоняя местных если они занимали их, к слову, арабов было ровное количество, столько же сколько и пеньков – восемь, не больше, не меньше.

Нона затаив дыхание наблюдала за происходящим из окна лексуса, обстановка была спокойной, арабы усмирили пьяное буйство местных, начав интонационный диалог…

В пассажирское окно лексуса, неожиданно для Ноны очень настойчиво и сильно постучались, так что Нона от элемента неожиданности вздрогнула и немного разочаровалась в себе «подруга, потеряла ты бдительность»– мысленно она сделала себе замечание.

Это был следователь Георгий.

–выйди из машины! – приказной интонации вынудил её.

Покорно выйдя из машины и разглядев Георгия, Нона снова впала в транс: широкие плечи, подчеркнутые голубыми погонами с четырьмя звёздочками, русые зачесанные вправо волосы средней длинны, голубые глаза, блестящие под светом лампочки из салона лексуса, развитая мускулатура, подчеркнутая строгой идеально подогнанной по фигуре формой.

– чего ты хочешь? – просто и спокойно спросил он.

– яяаа… – выпучив глаза заглянув внутрь себя и на него одновременно выдавила Нона.

– идём – сказал Георгий и повёл Нону к багажнику лексуса

– открывай! – указал пальцем на багажник.

Нона, которой эта ситуация успела надоесть, после того как Георгий открыл рот, резко и просто дёрнула за ручку багажника.

Содержимое в нём заставило её издать что-то вроде сдавленного писка закрыть себе рот и нос ладонью.

В багажнике её лексуса лежала её мёртвая бабка с пробитой головой и по всей видимости орудие преступление – металлическая кочерга.

– ты гнида… мне же сказал… – немного отойдя со сдерживающей истерикой вырвалось из Ноны.

– я повторю вопрос, что ты хочешь? – гордо встав перед Ноной спросил капитан следственного отдела Георгий.

– это… моё… как они бичи последние посмели, твари… это мне… сука… красножопые уроды…

– её убили мы! Пеньки, которые находятся внутри барака, тоже мы, ты дружишь с нами, но против нас, они лишь пользователи НАШЕГО! и они посмели трогать твоё… твоё нотариально! И это твоё стало только благодаря нам! Ещё раз, с более открытым кругозором скажи, чего ты хочешь? – уже сквозь идеально белые зубы злобно выпрашивать ответ пропечатал Георгий

– я этих сук… они моё… суки… моё…

На этих словах Георгий взял Нону за шею и ебнул её об бампер лексуса головой.

– ебанутая баба – услышала, теряя сознания Нона.

Она проснулась спустя какое-то время, лёжа на чем-то мягком в чем-то тёмном, она слышала арабские разговоры, она слышала, что там за препятствием что-то ломают, что-то отрывают эти самые арабы, она узнала их по голосам.

Придя в себя она сделала вывод что она находится в багажнике собственного лексуса, на собственной бабке с которой почти не была знакома, восемь арабов вытаскивают всё содержимое её прошлогоднего лексуса, а её будущее несёт в себе лишь тёмный коридор деревянного барака, и моральные потуги скребут её душу, но из-за окостенелости её души не дают ей хотя бы маломальский свет в коридоре барака, хотя бы фонарик для того что бы сделать вывод о правильности своего выбора… окостенелая прямота и правомерн…

Прервав размышления, дверь багажника резко открыл тот Егоша в разгрузочном жилете с пятью магазинами на пять сорок пять и тремя гранатами ф1 на голое тело с ак 74м в руках протянул Ноне руку и крикнув – давай заебашим запущенную систему!!!! Наебнём механизм

– яяаа не могууу!!! – пытаясь, превозмогая, Нона протягивает руку лесному жителю, но выходит это нелепо, со стороны выглядит как младенец пытавшийся выбраться раньше времени из утробы матери.

– пхахпзхахахахаха – издалось из недр лесного жителя, после последовал звук захлопывающего багажника и ровно восемь выстрелов…

Вся эта история закончилась утром. Нона, уже отдавшая несуществующему богу душу, проснулась приняв все воспоминания минувшей ночи за сон, отпрянув вырвалась из лап происходящего, выбила багажник, оттолкнувшись от собственной бабки выскочила из багажника и нырнула в лес…

Жадно глотая воздух и картину вокруг неё Нона увидела следующее: смирно стоящий барак с черными окнами как людское неизвестное нутро, бытие, внедорожник фирмы Лексус идеально вписавшийся в просторы России и фон барака: что то очень тягучее, тянущее, родной зов не прощающий предательства, но самое главное и не ищущий его, чувствительный и тёплый, ласкающий глубину души своим умиротворением.

В её душе сложилось ощущение что она поняла всё, она рыдала, жалела упущенную возможность, она была всем и ничем одновременно, распадаясь на цифры, ещё не придуманные людьми душой, которые проникали в каждую частичку воздуха, в барак, в лексус: в композицию.

Нона умерла своей тяжестью проникнув в очень тяжёлую землю родной непонятой родины, а на месте её гниения выросли густы кусты земляники, которым очень радовались местные жители.

Гаврюша соорудил ограду и назвал это место "поле поражения капитализма".

Арабы из Дубай пропали из их жизни так же, как и появились – бесследно, местный следователь остался неотразимым, как и прежде, а о лесном жителе никто и никогда не слышал…

…

«Стою на уроке физкультуры с огромным фонарем под глазом и застенчиво смотрю в пол не зная, что ответить этой ошалелой ёмкости, вечно требующей выполнения нормы. Синтетический электризуемый костюм стал очень близким по отношению к моим скудно расположенным органом и так предательски не принимающее мою единственную кожуру, самое близкое что у меня есть в этом мире, в этой стране, в этой семье… единственная наклейка из того долгожданного журнала который мне было скучно читать попутно разочаровываясь в самых ярких моментах детства, как будто их и не было.

Им так редко видеть нормальных людей по меркам моих любимых нарисованных журналов. Водителям автобусов в самом скомканном в объятиях бесконечной Сибири, что мне следует просто подойти и связать одно предложение для того, чтобы беспрепятственно пройти строгий контроль отбора, но и это у меня приучается не всегда, “по-своему талантлив”, с ярко выраженными эмоции пиздабольства, заявляли моральные помощники рядом стоящих людей.

Ладони бьют друг о друга, резанирующие глотки выражают эмоции сердца, а после осуществляют пропускной контроль протухшей спермы в чахлую душу.

Бога до сих пор нет.»

Мишутка!

– Ненавижу тварь! – нанеся кулаком удар в висок инвалида, выплеснул из себя Мишутка.

Безногий мужчина лет пятидесяти, как оловянный солдатик, начал падать, не сгибая тела.

Он стоял здесь, у входа в дрочильный салон, каждое утро. Оперившись на трость, он оглядывал прохожих мутно – голубыми глазами, с вытянутой рукой, в которой находился глубокий каменный стакан. Одет он был в зеленого оттенка, грязный китель песчаного цвета, увешанный пластмассовыми орденами, под которым пульсировало жизнью: выцветшая тельняшка, спортивные штаны и порванные синие кеды, которые он снял со своего врага двадцать один год назад. У него были длинные седые волосы и борода, кожа лица была неровной от старости, шрамов и алкоголизма.

Он любил опускать грязные комментарии в спины мимо проходящим, соблазнительно одетых, девушек и “присесть на ухо” армейскими историями молодым парням.

Один из таких парней, метрах в пяти от него, долго стоял напротив и изучающим взглядом пожирал его “лишность”. В его наушниках давящим напором на «образ» и эго рвались гитарные струны и пьяный голос вокалиста кричащий, что-то о военной романтике и космической войне вынуждал дать в висок этому деду. Что и сделал, недолго думая, Мишутка.

Дед нейтрально лежал, смотря в ноги своему обидчику, по какой-то причине, он не мог пошевелить головой и телом, складывалось ощущение, что тело деда “окостенело” и лишь глаза, то поднимались до глаз парня, то опускались, снова упираясь в ноги.

Мишутка с обидой сам на себя двинулся в сторону дома. Дома Мишутку ждал горячий, только что приготовленный матерью суп с речными головастиками. У Мишутки совсем не было аппетита, он просто пялился в тарелку ковыряя ложкой нежившихся в кипятке головастиков, они сбивались в небольшие группы, и казалось, излучали тепло, когда были вместе, которое доходило до щек Мишутки. Это тепло отталкивало его, он не хотел его понимать.

– всё мам, я уезжаю! – начал, сотый раз, этот незнакомый и непонятный его матери диалог.

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же. – погладив его сальные волосы, опустив брови от умиления на глаза, пропела мать.

–мне нужно, мать! Там без меня никак, понимаешь?

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же. – погладив его сальные волосы, опустив брови от умиления на глаза, пропела мать.

–Я нужен родиньке, я пацанам там, в космосе нужен, я хочу, я видел это!

–кушай сыночка, кушай, а то остынет же.

Мишутка встал из-за стола и пошел в свою комнату.

Комната Мишутки изобиловала пропаганд плакатами, на тему защиты удобного для всех строя местного пространства, которые скрывали собой дыры в стене и рваные обои. Слева стоял старый деревянный шкаф с ростовым зеркалом на дверце, посередине окно, перед которым находился стол, справа в углу комнаты на солнечной стороне стояла кровать. За всю жизнь, он больше всего ненавидел солнце, что будило его по утрам, щекоча своими лучами какой-то участок в мозге, отвечающий за раздражительность. На полу комнаты лежал красный ковёр с белыми и черными узорами, оставшийся, как и все остальное в этой конуре от покойной старухи.

Мишутка открыл шкаф и вынул из него форму космического рейнджера, переодевшись в которую он бегал по комнате представляя, как учувствует в космических баталиях, как пели в песнях под гитару пьяным голосом мужики, или как показывали по кассетам, или же как ему с детства рассказывали в школе. Это было очень романтично и красиво.

Волею судьбы, Мишутка смог достучаться чем-то сильно пульсирующим внутри, до космоса, который чувствует подобные сигналы, и за ним пришли люди, которые разглядели потенциал Мишутки и практически взывали к нему с просьбой о помощи. Не думая, Мишутка согласился, подписал бумаги, поцеловал, напоследок мать и гордой, важной походкой, важного человека последовал за двумя людьми, пришедшими за ним.

Выйдя на улицу Мишутке, сунули в ебало и заволокли его бессознательное тело в черный минивэн.

Открывая изредка глаза, мишутка видел, как внутри минивэна, казалось, сияют звезды, будто минивэн был космосом, невероятных масштабов, гораздо масштабнее чем если ночью посмотреть в небо.

Проснулся Мишутка дома в коматозном состоянии. В жопе зудело, в голове буйствовала анархия абстрактных мыслей.

Он попытался проверить целостность головы, но не мог её нащупать, рука будто проваливалась сквозь неё. Пролежав в своей постели неопределенное количество времени к Мишутке начало возвращаться сознание.

Сев на зудящий зад он протер глаза ничем… руки продолжали проваливаться везде!

–ёб твою! – приглядевшись Мишутка заметил их отсутствие. – Как же я теперь без рук совсем?

В комнату вошла мать

– что же ты долбоебушка рученьки свои продал? – ласково спросила она. – ну ладно горе ты мое луковое пойдем.

Мать показала Мишутке как он будет есть без рук, как бы лакая из тарелки, суп из пиявок, потом повела его в коридор, который был застелен мягкой пеленкой. Объяснив её предназначение, она накинула пальто и покинула квартиру.

Мать будто испарилась, она не вернулась ни через день, ни через два.

Мишутка ходил по квартире голый, смывая за собой в толчке ногой, после, выходя он садился на пеленку в коридоре и полз по ней отталкиваясь ногами назад, разомкнув ягодицы, пока не наблюдал перед собой начало чистой пелёнки.

После десяти дней, когда пелёнка была в дерьме почти полностью, Мишутка забил на это и перестал подтираться.

Кастрюля с пиявками закончилась, и Мишутка начал есть сам себя. Без рук это было тяжело…

Он придумал как это можно сделать: сев на пол напротив стены он уперся ногой в неё так, чтобы она была выше его головы и начал грызть её под коленом, добравшись до кости Мишутка встал и несложным движением в сторону сломал её. Зажав ступню другой ногой, Мишутка потянул корпус тела вверх, порвав остатки мяса и кожи.

Из-за его жадности он питался ей еще четыре дня стараясь сожрать как можно больше и быстрее. Следом была другая нога. Кость в этот раз Мишутка решил прокусить, так как держать ногу было не чем.

Спустя ещё дней восемь Мишутка услышал совсем забытый звук, звук ключа в замочной скважине.

На пороге стояла мать и застыв лупила на своего сына:

Он лежал в фекалиях.

–Урод, что же ты наделал! Как ты мог сожрать себя? этож сколько могли бы? столько денег? – била ногой, куда-то в район ребер, мать

Мишутку выбросил на мусорку мужик, который пришел с матерью. Перед тем как ему исчезнуть из поле зрения, Мишутка смотрел на его ботинки, он не мог поднять голову, он был словно окаменевший. Мишутка смог разглядеть, что новый мамин сожитель был в новом обмундировании уже следующей войны, которая началась буквально на днях и проходила на земле. В пространстве именуемым Рупосом…

…

«-Мы идеально подходим друг к другу! – кричит чье-то мнение эхом из матки леди свободы.

Ладони бьют друг о друга, превращая живо ощущающих насекомых в закуску к самогону на кедровых орешках, и с каждым ударом, с каждым промахом, заполняется внутри шкала до взрыва, неописуемого – эмоционального внешне взрыва.

Танго ядерной волны и трепыхания мотыльков в вечной безмятежности их существования.

Терпеть не долго, это всего лишь сознательный отрывок вечности, который я был готов подарить любой высоте и острым лезвиям, электричеству и полотну художника, плотно обвитым мою сальную, не мытую шею. Достойны ли эти вещи экспериментов с громко названой душой человеческой и личностью, что стыдливо звучит в рупорах цитируя модных, своим отсутствием героев? я не знаю, но что точно, что в преддверии праздника и всеобщего забытья мы все как насекомые полетим на свет. Свет так или иначе излучаемой из чьего-то кармана и головы.

Бога нет.»

ОНИ.

Шерсть её зелёного пальто легко просачивалась в новый осенний воздух. Ледяной сорокаградусный мороз выел всё живое население улиц, и теплота её ладоней провоцировала маленькие и колючие эмоции.

В её маленькую и уютную квартиру круглосуточно падает вечерний закат – последние лучи домашнего солнца, ещё немного и всё…

Он помыл посуду, посидел и посмотрел интересный сериал… ему было интересно.

Он работал… делал документы на своём домашнем пк… потом готовил еду… ел и листал ленту на своём смартфоне… день близился к концу… он прогулялся с горечью в душе… без интересно… он расправил кровать и уснул в ней. Проснувшись, он продолжает заниматься повседневной деятельностью, не обращая внимания на время. Времени было мало… горечь в душе мешала, что-то не давало ему спокойно существовать.

Она принимает ванну, растворяясь в жёлтом махровом халате наливает большую кружку какао, садиться на кухонный подоконник и чувство любви, пульсирующее в груди приобретая вселенские масштабы, заковывает в объятия весь земной шарик.

Она выглядывает сквозь узоры мороза на окне: тусклые огни вдоль парка, что находится у её дома, подсвечивали метель. В её окне было окошко… окошко в другое, небольшое пространство и которого в квартиру легко и непринуждённо заливался мягкий закат. Она ловила его ладонью, он – послушно нежился на её коже.

Она включила музыку на телефоне. Тёплые ноты фолка затекали в тело словно семя от непорочного зачатия и в где-то в глубине неё согревает плод любви и робости. Ей никто не мешал, она никого не знала…

Она сидела на подоконнике, укутавшись пледом, пила какао улыбаясь в окно. За окном буйствовал снежный пожар…

Допив какао в ход, пошло красное полусладкое вино.

Она открыла галерею на телефоне. Галерея была пуста… она закрыла галерею… убрала телефон…

Он писал письмо, ему было не кому писать, но он очень хотел написать письмо… "иногда ощущаю всё ясно так, больно даже. Зачастую смотрю, смотрю, куда-то… сегодня пока существую… поймёшь меня? Мне бы не помешало. Я люблю что-то… но так немного ведь… осталось. И что делать? Что нам всем делать?????"

Он аккуратно зачеркнул каждое слово, взял себя за волосы и, закрыв глаза, прижался лбом к столу.

Она лежала в кровати. Улыбалась, глядя в потолок. Водила ладонью по стене, одеялу, деревянной спинки кровати, своим шелковистым длинным волосам светло орехового цвета. Прижимая волосы к лицу, делала глубокий вдох и закрывала глаза впиваясь головой в подушку, целовала ладони, периодически поднимая голову, делая небольшие глотки вина из бокала.

Он сидел на лавке, укутанный в тулуп, валенки, болоньевые штаны и коричневую шапку ушанку. Пугливо оглядывал дома, представляя, что будет если он, например, сейчас примерзнет к лавке и не сможет двигаться, придётся звать на помощь, но это так неудобно, стыдно, просить кого-то о помощи, да и на улице уже давно никого нет… ночь…

Она танцевала, обнимая себя за плечи…

Она вынырнула из махрового халата и легла на кровать. Она включила групповое порно на телефоне и начала дрочить.

На экране маленькую белокожую девчонку в жёсткой форме имело, по очереди и одновременно пятеро темнокожих мужчин.

Она кончила…

Он постучал в дверь квартиры. Открыла она. Обнажённая, излучая солнечный свет сквозь бархатную кожу, она пригласила его войти. Он провёл глазами по её бёдрам, талии, груди, губам.

Не дойдя до её голубых глаз, он вынул из чёрного пакета обрез двуствольного ружья ТОЗ и направил его два ствола ей в лицо после, мгновенно нажал на оба спусковых крючка. Ведро картечи станцевала по стенам её квартиры. От, когда-то идеального лица осталась только нижняя часть подбородка и немного шелковистых светло-ореховых волос, которые ещё долго плавали в воздухе комнаты, идя ко дну.

В её квартиру перестали падать последние лучи заката, а на улице стало теплеть.

Он сел на колени возле неё. Отбросив обрез в сторону, он поднял и прижал к себе ещё тёплое тело, он ревел ей в плечо и целовал её в кусок подбородка.

Они сидели напротив окна, через мгновение в котором внимание у парка с тусклыми фонарями украл настоящий, грибообразный ядерный взрыв.

Этот взрыв… его энергия и чистота была для него самое красивое и сильное, что он видел. Это был лучший момент в его жизни…

Время начало течь иначе. Комната озарилась сказочным светом. Таким ярким, что видеть было тяжело. Он чувствовал, как слой за слоем здание в котором они находятся становилось тоньше он видел тяжёлую пыль в воздухе, впервые он чувствовал такое тепло… Тепло тела, тепло "взрыва".

Он чувствовал, как что-то, что вне нашего познания проникает в его плоть растворяя её изнутри, он чувствовал, что они вдвоём становятся частью вечного. Он нырял душой в это невидимое пламя заключая в объятиях её тело, её душа, еле умещающаяся на планете, уже была внутри всего.

От их самых близких душ остался пепел, затерянный в обломках здания, смешанный со строительной пылью.

Здесь первый раз наступило утро.

Утро свидетелем которого они бы

никогда не смогли стать…

Я-мыть.

Я встаю в 5:30 утра, нисколько не чувствуя апатии и усталости, сейчас я точно уверен, что четырёхчасовой сон не вредит здоровью, главным для меня тонусом служит то, что у меня всегда всё схвачено, всё имеет смысл…

Я бодр, свеж и энергичен. Задумайтесь, если вы чувствуйте себя плохо, отоспав менее 7 – 8 часов в сутки, возможно, в вашей жизни не хватает мотивации, перспективы нового дня не поднимают вас с кровати, зажигая огонь под набухшим левым соском.

*Надпись на кабинете:

«начальник отдела ПДН»

«подполковник Аляпшин Игорь Васильевич»

Мне 35 лет, живу один. Я очень талантливый человек. Я подхожу к своей работе творчески и уже долгое время провожу один эксперимент, итогом которого станет частное и вечное умиротворение каждого. Разгребая каждого. Горячий камушек, внутри мусорной облипки. У меня есть точный план работы и порядок действий, Я ежедневно повторяю про себя его пытаясь не заметить, что забыл его, ни шагу вправо, ни шагу влево.

Я получаю доклад о доставке очередного беспризорника. Прошедшую ночь он жил жизнью рок звезды: блудил по рамкам своего ощущения, топя тело в извращенной форме существования.

В моем кабинете сидел парнишка, лет четырнадцати, бойкого вида, он был полон жизненной энергии, ему нечего скрывать, но из принципа со служителями закона общался он неохотно.