Проклятие Геры. Самосская война

Пролог

Белоснежная колесница пересекла финишную черту священного олимпийского ипподрома, опередив остальных на целый корпус. Тысячи зрителей приветствовали её оглушительным рёвом. Утерев горячую пыль и солёный пот с лица, возница — молодой рыжий фракиец — широко улыбнулся белыми зубами и повёл колесницу вдоль рядов. Зрители вдоволь могли насладиться видом четвёрки вороных фессалийцев, пританцовывающих и храпящих, ещё не остывших от скачки, — а заодно оценить золотые украшения упряжи, колёс и корзины.

— Теперь всем в Элладе понятно: победа в этих скачках говорит лишь о богатстве хозяина колесницы, а вовсе не о его мужской доблести, — громко, чтобы его услышали многие, сказал спартанский царь Агесилай, когда глашатай объявил победительницей Киниксу, его сестру.

Сощурившись — то ли от яркого летнего солнца, то ли от удовольствия — он рассматривал дорогих лошадей, ловя осторожные взгляды соседей. Всем было ясно, кто дал деньги честолюбивой девице на эту победу: спартанцам по их законам запрещено участвовать в Олимпийских играх.

— Всё было бы иначе, если бы хозяин сам управлял колесницей, а не поручал это рабу, — ответил его спутник, судя по длинным бороде и волосам, тоже спартанец.

— Это слишком опасно для нынешних аристократов. Ради славы дразнить Аида были способны только их древние предки, — поучительным тоном сказал богато одетый старик, коринфянин по говору, и поднялся с дорогого места в первом ряду. За ним остальные зрители стали покидать ипподром, направляясь в приятную прохладу — летнее солнце уже начинало припекать.

— Во времена моей молодости аристократы ещё были на это способны, —с вызовом ответил коринфянину другой старик. Говор выдавал в нём жителя Аттики. Коринфянин ничего не ответил — будто не расслышал.

— А сколько же тебе лет, что ты помнишь такое? — с интересом спросил задиристого старика спутник Агесилая.

— Много. Скажу только, что я ещё воевал под командованием Перикла, — проворчал тот.

Спартанский царь Агесилай, услышав певучий аттический говор, презрительно ухмыльнулся и принял из рук раба чашу холодной воды.Выпил и поднялся со скамьи, собираясь уходить.

— Перикл умер лет сорок назад. Не слышал, чтобы в те времена кто-то сам правил своими конями на скачках, — не унимался спутник Агесилая. Уходить он, похоже, не собирался.

— Я правил, — сказал старик и посмотрел спартанцу в глаза.

— И кто же ты, афинянин? — спутник Агесилая спокойно и с интересом принял вызов.

— Эвриптолем, сын Мегакла.

— Эвриптолем... Не ты ли защищал стратегов после Аргинус? Я был на том суде, — глаза спартанца загорелись. Он заговорил быстро и горячо— слишком быстро и горячо для спартанца. — Наверное, тебе есть что рассказать. Ты ведь родня Периклу и Алкивиаду. Хвала Аполлону, что привёл меня к тебе. Мне очень нужно, чтобы ты рассказал всё, что помнишь.

— Если я начну рассказывать всё, что случилось со времён Перикла, мы застрянем здесь до следующей Олимпиады. Хотя я никуда не тороплюсь, — ухмыльнулся Эвриптолем — как и все старики, довольный вниманием.

— Послушай, Эвриптолем. Меня зовут Ксенофонт, сын Грилла, я тоже из Афин, из дема Эрхия, — повернувшись к старику, Ксенофонт говорил с почтением, но, не скрывая волнения. — Если ты никуда не торопишься, позволь пригласить тебя после праздника в своё имение. Оно совсем рядом — в Скиллунте, пара часов ходьбы.

— Ксенофонт... Я читал, как афинянин Ксенофонт вывел десять тысяч наёмников-эллинов из глубин Персии. И не тебя ли изгнали афиняне за то, что ты спутался со спартанцами? Это всё ты? — поморщился Эвриптолем.

— Да, я, — выпалил Ксенофонт, чему-то обрадовавшись.

— Но что за щедрость к незнакомцам? С какой стати? — настороженно поднял бровь Эвриптолем.

— Эвриптолем, — Ксенофонт говорил так, словно боялся, что его оборвут. — Ты ведь наверняка читал книгу Фукидида о последней войне афинян и пелопоннесцев? Скажу одно: её будут читать даже тогда, когда наши кости истлеют. Как Илиаду!

Ксенофонт заглянул Эвриптолему в глаза, словно ища сочувствия, и продолжил тише:

— Но Фукидид умер, и история оборвалась. Я поклялся Аполлону, что закончу её... Теперь собираю рассказы всех, кто что-то помнит о той войне. Расскажи свою историю, Эвриптолем, и я щедро заплачу.

Эвриптолем был явно поражён — таким быстрым преображением спартанца в земляка, его рассказом, просьбой и предложением. Некоторое время он молча смотрел на то, как конюхи уводят с ипподрома лошадей, потных от бега и летней жары. Наконец, расслабился и, хитро улыбнувшись, сказал:

— Ну что ж, ладно... Дети мои выросли, а внуков я ещё не дождался. Жене я уже надоел — пусть отдохнёт. Так что торопиться мне некуда. Денег твоих не нужно, но от хорошего вина и доброй охоты не откажусь. Если дашь и то и другое — согласен.

Эвриптолем добродушно усмехнулся и протянул ладонь. Ксенофонт, широко улыбнувшись в ответ, схватил её обеими руками.

* * *

До зимы Эвриптолем гостил в имении Ксенофонта в Скиллунте. И хотя Эвриптолем был намного старше, мужчины крепко сдружились. Ксенофонт, скучавший в глуши по родине и афинскому обществу, окружил гостя особой заботой. А Эвриптолем и правда никуда не спешил. Днями он вместе с Ксенофонтом или его сыновьями охотился в лесистых горах Элиды, а прохладными вечерами, наполнив чашу-килик своим любимым самосским белым, вёл беседы о былом у домашнего очага. К радости Ксенофонта, память у старика была хорошей, а повидал он немало.

Наконец, однажды вечером, увидев, что раб-писарь приготовил жёлтый шуршащий папирус, Эвриптолем вздохнул и сказал:

— Ксенофонт, я обещал рассказать тебе свою историю. С чего начать?.. С моей первой войны. Самоса.

Глава 1

«Помимо Бытия нет ничего»

Парменид

Я начну с Самосской войны. Она закралась в мирную жизнь афинян через народное собрание на Пниксе — принесли её послы Милета, далёкого от нас города за морем.

Мне было тогда двадцать, я только вступил в права гражданина и не пропускал ни одного городского события, в котором мог поучаствовать. Стояловремя зимнего безделья, и оттого собрание было особенно многолюдным.

Два богато одетых милетца стояли под промозглым дождем и жаловались на вероломство соседей с острова Самос. Причиной был какой-то спор, тянувшийся испокон веков. Войну с Самосом милетцы проиграли и просили Афины наказать обидчиков. Как водилось, прошли дебаты.

— Бог войны Арес сшибал фаланги гоплитов для разрешения споров по всей Элладе со времён Илиона. Зачем нам вмешиваться в чужие дела? К тому же ссориться с союзником, у которого лучший флот у берегов Азии, — ошибка, — взойдя на ораторский камень, выступил Каллесхр, почтенный аристократ из рода Кодридов. Но его высокий визгливый голос затих в умеренных криках поддержки.

Каллесхра сменил стратег Перикл — самый влиятельный политик в Афинах и безусловный хозяин Пникса. Толпа затихла.

— Граждане, — громко и чётко произнёс он и сделал паузу, словно дожидаясь, когда слова достигнут задних рядов. — Афины — глава Морского союза и не могут допустить, чтобы его члены воевали между собой. У нас всех одна цель — безопасность моря и защита от варваров. У Афин лучший флот на всех морях. А если Самос или кто-то ещё захочет с этим поспорить — пусть попробует.

Последние слова он произнёс как военную команду, и большинство афинян, одобрительно закричав, подхватило это настроение — впуская в свои сердца жестокий дух Ареса. И я в восторге кричал с остальными.

— Не люблю корабли, — неодобрительно посмотрев на меня, проворчал стоявший рядом со мной отец. — Флот — сборище оборванцев, которые всё время хотят денег. Сейчас самосцы сами кормят свой флот, а если его у них отнять — придётся кормить нам.

* * *

Едва утихли зимние штормы, Перикл повёл шестьдесят триер на Самос. Через месяцот него прибыл гонец, и по призыву стратегов граждане снова собрались на Пниксе.

Гонец рассказал, как Перикл внезапно занял гавань, насильно сместил правящий совет граждан-землевладельцев и передал власть народному собранию острова. Как часть самосских олигархов бежала к Писсуфну, персидскому сатрапу соседней Лидии, и как, едва Перикл оставив гарнизон, повёл флот домой, изгнанники высадились на острове, восстановили власть «немногих» и объявили о выходе из Морского союза. Перикл выиграл морское сражение с самосцами и осадил город.

Над Пниксом повисла тишина.

— Стены Самоса крепки, а город большой, поэтому кольцо осады неполное. Перикл просит прислать подкрепление, — закончил гонец.

На камень взошёл, держа папирус в руке, стратег Формион — один из самых опытных военачальников Афин. Сухой в теле и речах, мне он казался гончей собакой, а не стратегом.

— Граждане. Сейчас мы можем снарядить сорок триер. Если понадобится больше — потребуется время, — развернув папирус и не глядя в него, по-военному кратко отчитался стратег. — Считаю необходимым выступить на следующей неделе.

Его сменил стратег Софокл, автор «Антигоны», потрясшей афинскую публику на последних Дионисиях.

— Граждане! Самосские повстанцы — не просто олигархи, душащие демократический строй. Обращаясь к персам за помощью, они предают мир, Элладу и Морской союз — как троянец Пандар, выстреливший в Менелая во время священного перемирия. Таким нет пощады. Я сам готов повести подмогу Периклу и вместе с ним наказать предателей.

Народ встретил его речь овациями. И я хлопал его речи, как в театре. Вопрос о подмоге был решён единогласно.

* * *

Для меня война началась после празднования Таргелий — когда жители Аттики поднесли Аполлону сок первых плодов кроваво-красной вишни и потом весело мазали друг друга этим соком. Конечно, я встретил войну с восторгом. Теперь настало моё время, и я мог прославиться. По военному рангу, я был гиппеем, но в морской поход всадников не призывали. Поэтому я упросил демарха Деметрия, ведущего дела в нашем районе, записать меня в морскую пехоту. На моё удивление, он сделал это без заминки, даже с энтузиазмом, заменив мной кого-то из списка призывников.

Отец не разделил мой восторг. Помню, как я прощался с ним на поле, где он следил, как конюх Архип выгуливал на свежей весенней траве четвёрку коней, принёсшую отцу олимпийский венок.

— Зря, Эвриптолем. Это не та война, где можно прославиться, — не отрывая взгляда от лошадей, сказал он жёстко — тем же голосом, что давал команды Архипу. Потом, словно одумавшись, посмотрел на меня и добавил уже тоном родителя: — Военная слава слишком дорога, чтобы искать её самому. Береги себя — ты мой единственный сын. Арес глух, он не слышит мольбы. Ему нужна только человеческая кровь. Тебе скоро захочется домой.Это желание поможет тебе остаться в живых.

Мать, прощаясь, сняла с шеи и протянула мне нательный деревянный амулет — древний, обугленный — и сказала, давя слёзы:

— Сынок, носи это. Я буду молить Геру о твоём возвращении.

* * *

Я попал на триеру, которой владел и командовал Лакедемоний — истинный афинский аристократ, Филаид, сын легендарного героя Кимона. Около тридцати лет от роду, он уже водил гиппархом афинскую конницу в поход на Эвбею, и его статуя в честь этого похода красовалась на акрополе. К тому же мы были в дальнем родстве по материнской линии. Но когда я первый раз вступил на палубу его триеры, Лакедемоний не ответил на мое приветствие — лишь холодно посмотрел и отвернулся. Позже я понял причину: отец мой был близок к Периклу, заклятому врагу Филаидов. А тогда я просто осознал, что поблажек мне не будет ни в чём.

Ранним свежим утром из гавани Зея в Пирее, совершив возлияние Посейдону, сорок кормчих повели свои триеры на юго-восток. Командовал флотилией, идущей на помощь Периклу, знаменитый Софокл. Уже немолодой Софокл, хоть и был великим трагиком, отличался беззаботным характером. Большого военного опыта не имел, и почётную должность стратега занимал, скорее, за любовь народа к его творчеству.

Это был мой первый поход, и всё было не так, как я себе представлял. Многие опытные пирейские гребцы тогда либо уже ушли с Периклом, либо зарабатывали на буксировке торговых судов, вернувшихся в Пирей после зимних штормов. Потому триерархи набирали свои команды в очень короткие сроки из разных оборванцев. В основном из патриотично настроенных и шумных оборванцев-фетов.

Это сказалось уже в море. Изнывая на вёслах в утренний штиль и борясь с жестокими полуденными шквалами, многие гребцы только учились ловить, как говорят моряки, «единый вздох» своих триер — когда сто семьдесят вёсел всех трёх рядов взлетают как одно. Без этого «вздоха» корабль похож на перевёрнутого на спину жука-скарабея, и кормчие просят подмены каждый час, уставая выравнивать курс.

Первые два дня похода проходили невесело. Неутихающая отборная брань старшин гребцов — хораторов, солёные мозоли на ладонях и ягодицах, сковывающая боль в мышцах, качка, духота и едкая вонь от сотен вспотевших мужчин заставляли притихнуть даже самых шумных крикунов и балагуров.

Но опыт приходил к новичкам с каждым взмахом весла. Да и в каждом экипаже были бывалые гребцы, на которых равнялись остальные. Кормчие знали своё дело, ветер часто был попутным, и гребцы часами отдыхали на своих скамьях. Когда же хоратор призывал поочерёдно ряды гребцов к работе, над морем под звуки флейты взлетала весёлая песня, угодная Посейдону и помогавшая держать ритм, и отдыхающие ряды подбадривали гребущих. С каждым часом афинское жизнелюбие вытесняло уныние и отупение усталости. Ночные стоянки всегда разбивали на твёрдой суше, чечевичную похлёбку выдавали исправно и вдоволь, и на третий вечер, у костров, несмотря на усталость гребцов, не смолкал весёлый смех.

Пара десятков морских пехотинцев, слоняющихся без дела по триере на свежем воздухе, едва ли внушали симпатии двум сотням гребцов, стеснённых в душном пространстве под палубой. Может, оттого Лакедемоний был так принципиален в вопросах доблести морских пехотинцев перед толпой гребцов. Для молодых гоплитов, вроде меня, он возродил старый и забытый обычай посвящения в военные моряки — выход на таран идущего по ветру корабля. Обычай, который был когда-то популярен среди отчаянных моряков прошлого на невысоких диерах. Но на триерах, ввиду его явной опасности, его предпочли забыть. Но не Лакедемоний. На четвёртый день похода, уже в водах Самоса, я принял это испытание.

Я хорошо запомнил те мгновения. Грело ласковое весеннее солнце. Дул лёгкий попутный ветерок. Меня обвязали верёвкой и вручили её конец такому же, как я, молодому гоплиту по имени Макар. Перемахнув через борт на площадке впередсмотрящего, под крики свободных от вахты моряков и гоплитов, я спустился на скользкий, раскачивающийся выступ и оказался один на один с морем. Я побывал после в разных опасных переделках, но страх, который тогда охватил меня, и шёпот бога ужаса Деймоса в моей голове я запомнил навсегда.

Во рту пересохло. Сердце бешено билось. Наверное, целую вечность я крепко обнимал скользкие доски носа триеры, сглатывая солёную слюну и боясь пошевелиться. Наверное, никогда бы от них не оторвался, если бы не услышал среди обидных насмешек матросов возглас Лакедемония, заставивший притихнуть остальных:

— Смелей, Алкемонид! Помни, кто ты!

Его слова подействовали. Я крепко сжал зубы, развернулся и сделал маленький шажок по мокрому прохладному дереву. Затем ещё шажок. Ощутив пальцами правой ноги холодный металл тарана, я раскинул руки и слегка присел, как это делают крестьяне на Дионисиях, вскакивая на мех с молодым вином. Помню, сердце готово было вырваться из груди от смеси ужаса и восторга, когда я полетел над волной, как Персей в сандалиях Гермеса. Когда же я осознал происходящее, дико засмеялся, ловя ртом свежий влажный ветер и ощущая живую мощь корабля подо мной.

Но моё короткое счастье прервал громкий и тревожный крик, прорвавшийся сквозь возгласы одобрения команды:

— Триера справа по борту!

Я увидел, как из-за скалы наперерез нам, работая всеми вёслами, летел чужойкорабль.

— Право руля! Вёсла на воду! — прорычал Лакедемоний.

Кормчий налег на руль. Через миг я полетел в ледяную воду. Из отверстий в бортах, словно лапы гигантской божьей коровки, высунулись вёсла — и я понял, что сейчас они пройдутся по моей голове.

— На помощь! — заорал я во всё горло.

Не знаю, услышали ли меня сквозь шум тревоги, но Макар бросился к Лакедемонию и успел напомнить обо мне.

— Правый борт табань! Левый поднять вёсла! — скомандовал тот, теряя драгоценные мгновения на разворот.

Вёсла пронеслись над моей головой, затем показалась корма. Я барахтался, хватаясь за ускользающую верёвку, пока Макар не вытащил меня на палубу. Лёжа на досках, я кашлял горькой солёной водой, а вокруг стояли моряки и смеялись. Лакедемоний смотрел на меня сверху вниз. На губах его играла усмешка.

— Ну что ж, Эвриптолем. Посейдон не взял тебя. Наверное, не понравился запах.

Моряки весело засмеялись над старой шуткой и беспечно отвернулись к берегу.

— Всё хорошо. Свои. Это был сторожевой корабль Перикла, — успокаивающе сказал Макар, помогая мне встать. — Самос. Храм богини Геры, хвала ей, — немного торжественно продолжил он, указывая на берег.

И добавил с улыбкой, полной одновременно облегчения и тревоги:

— Прибыли.

Продолжая кашлять, я дрожащими руками опёрся на борт и приподнял голову. Сознание стало прорываться сквозь пелену сковавшего мозг ужаса, и я начал различать вид, которым все любовались. На берегу у бухты с длинным искусственным молом раскинулся город, обнесённый мощной крепостной стеной. На холме неприступной твердыней стоял акрополь. Слева, в десяти стадиях от города, возвышался огромный и величественный храм. Между храмом и городом белели шатры войска, а на пляже сохли триеры.

«Всё как в Илиаде», — промелькнула мысль, как обрывок сна.

Глава 2

Наш лагерь был разбит среди виноградников. Воины вырубили драгоценную лозу, вплели её в осадные щиты, а возделанную землю тысячами ног превратили в пыльную площадь, покрытую шатрами и кострищами. Я смотрел на это с болью, вспоминая виноградники отца в нашем поместье.

Вечером я отмечал прибытие на остров с двумя своими старыми товарищами — Адимантом и Критием, сыгравшими впоследствии немалую роль в судьбе Афин. Весенние вечера еще были холодными. Мы грелись у небольшого трескучего костра, по-походному, на овчинах, брошенных прямо на землю, и вдыхали запах дыма. Мы налили вино, которым угощал нас Критий, в простые глиняные чаши и лишь слегка разбавили его холодной родниковой водой. Это был знаменитый самосский мускат, который, по легенде, создал Дионис, ища примирения с Герой. Мускат был молодым, и еще не раскрыл свой вкус, но нам это было не важно.

Критий играл на флейте, а я пел гимн популярного тогда поэта Алкея. К слову, музы одарили меня неплохим голосом, и я часто участвовал в певческих соревнованиях. Критий же неплохо играл на флейте и вообще был не чужд дарам Аполлона. Когда песня закончилась, Адимант нам аплодировал, и его овации подхватили слушатели у соседних костров. Затем мы долго молча лежали, глядя в бездонную звёздную бездну.

Засыпанное звёздами небо отражалось в безмятежной глади моря. Тысячи огней, зажжённых в лагере, вторили звёздам. Я вспомнил слова какого-то философа о том, что у небесного огня звёзд и этих костров одна сущность. И удивился глубине этой мысли.

— Я бы сейчас предпочёл общество какой-нибудь флейтистки в Пирее, — сказал Критий, блаженно потягиваясь.

— Ничего, скоро вернёмся домой героями, — ответил я лениво.

— Не думаю, что это будет скоро, — хмуро сказал Критий, запуская руку в длинные, на спартанский манер, волосы. — Посмотри на эти стены. Они огромны. И воевать самосцы умеют. Когда мы напали на них из засады у Трагии, они увели весь свой флот, отдав нам лишь транспорты с добычей. А ведь тогда мы должны были их всех потопить.

— Да и что мы тут вообще делаем? — продолжил он после небольшой паузы. В голосе его слышаласьдосада. — Не думаю, что эта война нас прославит. Мы насаждаем другим власть толпы, как будто это воля какого-то бога, а Перикл — его оракул.

— Власть толпы — это демократия, власть народа? — спросил я, хмурясь от его слов.

Критий присел и поворошил угли. Костёр осветил его узкое лицо.

— В Афинах часто называют чернь народом и всячески ей потакают. А эти люди — как гребцы под палубой. Ничего не видят, кроме спин себе подобных. И слушают хоратора. А ведь тот лишь следит за выполнением команд кормчего.

Критий взглянул на меня.

— Что будет с кораблём, которым командуют гребцы? Он не сдвинется с места. Потому что гребцы единогласно проголосуют за запрет гребли, когда его предложит самый горластый из них, — Критий хрипло рассмеялся.

Я тоже сел, приняв его вызов, так как считал себя демократом.

— Под Саламином афинские корабли разметали огромный флот, подвластный Ксерксу. И никто из гребцов на тех кораблях не сел за весло по принуждению, — парировал я.

— Не смеши меня, Эвриптолем. Афинянами руководили аристократы — Фемистокл и Кимон. Они и сумели организовать народ. Без этих вождей толпа разбежалась бы в страхе. Фемистокл и Кимон, как умелые пастухи, погнали стадо коров на стаю волков, — Критий прихлебнул вина и взглянул на меня, ожидая ответа.

— Но стадо, движимое как одно целое, — грозная сила. И в стаде корова чувствует свою силу, как гоплит в фаланге. А в минуты опасности стадо может и не услышать пастуха, но остаться грозной силой, — неожиданно ответил ему Адимант, улыбаясь то ли примирительно, то ли своему остроумию.

— Вот и получается, что стадо может убить своего пастуха. Волки, коровы — какие-то злые сказки Эдипа, — угрюмо сказал Критий, одним глотком осушив свою чашу.

Мы замолчали, глядя на угли. Похоже, вечер был потерян.

— Эвриптолем! Тебя вызывает Перикл! — донёсся среди костров голос посыльного.

Я попрощался с товарищами и пошёл за ним в шатёр стратегов.

* * *

Когда я зашёл в шатёр Перикла, симпосиум был в полном разгаре. Шатёр был хорошо освещён многочисленными лампадами, подвешенными под довольно высоким сводом. Пахло вином и жареным на углях мясом, которое в изобилии лежало перед пирующими. Играли в коттаб.

Софокл, под одобрительные возгласы присутствующих, привстал с ложа и целился в скорлупку ореха, плавающую в большой чаше с водой, стоявшей в центре шатра.

— Это вино посвящаю Хлое, надеюсь, она меня ждёт героем, — громко прошептал он с лукавой улыбкой.

Судя по всему, Софокл был изрядно пьян — движения неловки, глаза блестели, а улыбка застыла на лице, как театральная маска. Вино, которое он плеснул из своего килика, в основном вылилось на его дорогой хитон.

— О Геракл, будь ко мне благосклоннее! — драматично посетовал Софокл, перекрикивая громоподобный хохот пировавших. — И ты, Эрот, не оставляй меня.

Перикл, глаза которого тоже блестели, со своего места крикнул сквозь общее веселье:

— Софокл, скажи, как самый старший, кто сильнее — Геракл или Эрот?

— Я тебе уже говорил, что я самый старый, а не самый старший. Но отвечу, хотя это знают даже юнцы. Эрот заставит рыдать Геракла, — громко выкрикнул в ответ драматург.

Увидев меня, Перикл расплылся в улыбке, широким жестом указал на свободное ложе и произнёс своим глубоким голосом:

— Ты прибыл, Эвриптолем. Знаю, что сегодня ты побывал в объятиях Посейдона. Афина тебя бережёт, чего не скажешь о твоём триерархе... Выпьем. Скажи слово в защиту Геракла.

Я сел на покрытые овечьей шкурой доски, принял килик с вином и обвёл взглядом присутствующих. В кругу пиршества на грубо сколоченных ложах, помимо обоих стратегов — Перикла и Софокла — возлежали ещё трое знатных триерархов: Лакедемоний, Геннадий и Аполлоний.

— Выпьем за силу и бесстрашие героев, подобных Гераклу. Именно за них женщины любят мужчин. И пусть слава о наших подвигах, достойных героических предков, тронет сердца самых желанных из женщин, — произнёс я торжественным тоном и, подняв двумя руками килик, выпил его залпом. Выдержанное подогретое вино приятным теплом разлилось по телу и сразу зашумело в голове.

— Какой воин, — чуть насмешливо сказал Софокл. — Сразу видно Алкемонида, потомка славных покорителей Трои.

Он продекламировал что-то из Гомера, затем торжественно добавил:

— А нас всех можно сравнить с древними ахейцами. Так же, как и они, мы переплыли море на кораблях быстролётных к азиатскому берегу и осадили самый величественный город.

Геннадий театрально поднял руку ладонью вверх:

— А ты, Перикл, наш Агамемнон, властитель мужей.

— Тогда и у самосцев есть свой Гектор, — подхватывая тему, негромко добавил Софокл, обводя хитрыми глазами пирующих. — Это Мелисс. А для победы нам нужен Ахиллес.