Аномальная зона
- -
- 100%
- +
Щуплым Березина звали в школе – за худосочное телосложение, небольшой рост и очки. А горбоносый, длинный и нескладный одноклассник Артур Переяславский, действительно походивший в профиль на лося, получил кличку Сохатый.
Впрочем, нынче так вице-губернатора по экономическим вопросам и богатейшего человека края отваживались называть немногие. И, проявляя оправданную давней дружбой фамильярность, начальник УВД всегда подчёркивал своим поведением, что осознаёт отчётливо ту огромную пропасть, которая легла нынче между ним и удачливым в финансовых делах школьным приятелем.
Тем более что и генеральством своим он обязан был исключительно старому другу. Ещё в середине девяностых годов процветающий бизнесмен Переяславский встретил случайно на улице продрогшего в куцей шинелёшке нищего капитана милиции, служившего кадровиком в райотделе внутренних дел. И, узнав в нём одноклассника, помог походя, с барского плеча, шепнув кому надо, что есть такой молодой и перспективный сотрудник – Березин.
Через несколько дней никому неизвестный капитан стал заместителем начальника отдела кадров всего УВД, ещё через месяц – майором, ещё через год – подполковником и уже главным кадровиком милиции.
Видя, что его протеже удачно вписался в правоохранительную систему, вице-губернатор решил, что неплохо иметь своего человека во главе всего управления внутренних дел края. И провентилировав этот вопрос в столице, перегнав, кому надо, изрядную сумму денег, сделал Березина генералом. Так что начальник УВД знал, кому и чем обязан, а потому секретов от высокого покровителя ни личного, ни служебного свойства никогда не имел.
– Что там стряслось в твоём ведомстве, что ты сломя голову прилетел? – сразу перешёл к делу Сохатый.
– Я, Артур Семёныч, пока не знаю наверняка… Может, и зря тебя в неурочный час беспокою. Но, видишь ли, мои мусорки убийство вчера раскрыли. Местная шпана мужичка прохожего кокнула. А у мужичка, бомжа неизвестного, при себе десять килограммов золота в слитках оказалось. И записка. Дескать, золотишко это – расчёт за товар, но не сказано, за какой. И кем закупаемый. Ну, я и подумал: а вдруг твои интересы в этом деле как-то замешаны?
– Правильно думаешь. Молодец! – сдержанно похвалил генерала Сохатый. А потом поинтересовался: – Какие действия в связи с этим инцидентом предпринимает наша доблестная милиция?
– Уголовное дело заведено. К сожалению, прокуратура и, вероятно, ФСБ к нему подключатся. Золотишко-то, согласно экспертизе, в нашем крае добыто. В Острожском районе. А только сейчас артелей, способных в таком объёме золото добывать, там нет. И что самое интересное, месторождений тоже. Так, промышляют по мелочёвке старатели, по горсти золотого песка за сезон намывают. А это – в слитках. Чистейшее.
– Ну-ну… – задумчиво пожевал губами Сохатый. – Откровенно скажу. Меня Острожский район тоже интересует. И не хотелось бы, между нами говоря, чтобы в это дело прокуратура и ФСБ встревали.
– Отсечь-то я их, увы, не могу… – посетовал Березин.
– А ты и не отсекай. Организуй так, будто бы бомж этот, к примеру, клад нашёл. Вполне ведь реальная ситуация! Лазал где-то по старым постройкам, ну и наткнулся на схороненное кем-то добро.
– Точно! – хлопнул себя по лбу генерал. – Я даже кино в молодости про что-то подобное видел.
– Тем более, – кивнул бизнесмен.
– Только вот незадача, – сконфузился вдруг Березин. – Я уже опера в Острожский район командировал. Ну, пошарить там, посмотреть, что к чему…
– Да ради бога, – махнул великодушно рукой Сохатый. – Пусть пошурует. Может, и узнает чего. Только о результатах своих изысканий обяжи его лично тебе докладывать. Дескать, дело это особой государственной важности, и чтоб никаких утечек информации. И если он чего дельного накопает – сразу ко мне. Усёк?
– Так точно! – вскинулся генерал.
– Сиди, сиди, – благосклонно похлопал его по вышитому погону бизнесмен. А потом предложил вдруг: – А давай-ка мы с тобой, Щуплый, коньячку дёрнем! Как у вас, ментов, говорят – за успешное расследование!
Отказывать в этом доме хозяину в чём бы то ни было никому не дозволялось, а потому Березин воодушевлённо кивнул:
– Конечно, дёрнем! Как же за хорошее дело не выпить?
Переяславский надавил на неприметную кнопочку в крышке стола и почти тотчас в дверь вошла, катя перед собой столик на колёсиках, сервированный выпивкой и закуской, обольстительная блондинка в коротком белом фартучке и накрахмаленном чепчике. Оставив столик у мягкого дивана в углу кабинета, она, ослепительно улыбнувшись, вышла, качая бёдрами.
– Эту я у тебя раньше не видел, – позавидовал генерал.
– Приезжай в субботу на баньку, как обычно. Я тебя ближе с ней познакомлю, – усмехнулся Сохатый. – Мне для друзей, знаешь ведь, ничего не жалко.
После третьей рюмки, расстегнув пуговицу на форменной рубашке и ослабив галстук, Березин, чокаясь, склонился к Сохатому и шепнул на ухо:
– А золотишко-то тебе, небось, курьер нёс, Артур?
Бизнесмен расплылся в улыбке, коснувшись своей рюмочкой рюмки генерала, выпил. Закусил долькой лимона и сказал весело:
– А ты, Щуплый, и впрямь мусором стал. Отвечаю конкретно: много будешь знать – скоро состаришься. А может, и не успеешь. Не доживешь до старости-то… – и похлопал добродушно по спине поперхнувшегося коньяком генерала. – Шучу, шучу. И как вице-губернатор, ответственно заявляю: народное это золото. Государственное. А значит, и наше с тобой!
Глава вторая
1
– У меня уборочная в разгаре, пять тысяч гектаров ржи ещё не скошено, подготовка к отопительному сезону, а ты мне снежным человеком пудришь мозги! – кипятился глава Острожского поссовета. – У меня половина жителей посёлка – пенсионеры. Если не заготовим дров, угля им не завезём – вся деревня зимой снежными человеками населена будет! Вы бы лучше о людях труда писали, о наших механизаторах, доярках, лесозаготовителях, ветеранах… А то ездите тут, эти, как их…. Жареные факты про нечисть всякую ищете…
Глава был сед, животаст, говорил веско, с лёгкой одышкой, нисколько не тушуясь перед заезжим журналистом. И то, вспомнить невозможно теперь, сколько перевидел он на своём долгом руководящем веку всяких – и начальства краевого, и уполномоченных в прежние времена, и писак-газетчиков, и телевизионщиков с камерами. Все они наезжали так-то вот, внезапно, хмуря озабоченно брови и будучи переполненными важностью порученной им миссии, вытрясали из него сводки, списки и показатели, а заканчивали все, даже в период горбачёвской всенародной трезвости, одинаково. Ужином в отдельном кабинете поселковой столовой, откушав местной, на кедровых орешках настоянной самогонки, закусив её, смотря по сезону, то пельменями с лосятинкой, то медвежьим окороком, то глухарём запечённым, а уж грибками солёными, морошкой да клюквой – непременно. И уезжали они похоже – прощаясь долго с поцелуями и объятиями, клятвами в вечной дружбе, косясь удовлетворённо, как в багажник их персональных машин шофера складывают нехитрые таёжные гостинцы, дефицитные в городе.
А этот журналистик и вовсе из мелких – ни вальяжности, ни наружности, худенький, плюгавенький, курносенький, в очёчках. И о газетке, которую он представлял, глава и не слышал раньше. Небось из тех, где на первой странице девицы голозадые да сенсации дутые… Хотя многолетний опыт, с другой стороны, подсказывал не пренебрегать никакими людьми. Турнёшь такого, не уделишь внимания – а вдруг у него наверху, в краевой администрации, рука есть? Пожалуй, трёхлитровую баночку липового мёда в презент газетчику дать придётся. Мало ли что? Бережёного, как говорится, и бог бережёт…
– Степан Тихонович! – подал голос журналистик. – Вы меня не так поняли!
Глава цепко глянул на него. Вроде бы ничего особенного. Одет соответственно моде городских борзописцев: джинсовый костюмчик, жилетка той же материи с огромным количеством карманов на молнии во всех мыслимых местах, сумка через плечо, на шее – фотоаппарат цифровой, блокнотик с авторучкой в руках… «Хрен тебе, а не мёд, – подумал, успокаиваясь. – Хватит и ужина с бутылкой кедровки!»
– Я не ловец дешёвых, а тем более выдуманных сенсаций, – продолжил между тем очкарик. – Я, можно сказать, учёный. Палеоантрополог. Хотя и работаю в редакции и здесь нахожусь в командировке с официальным заданием. Наука, тем более альтернативная, сейчас, знаете ли, в загоне… А газета оплачивает мои изыскания. Итоги своей поездки по вашему району я, безусловно, освещу в краевой прессе. К тому же у меня налажена связь с рядом центральных изданий, охотно размещающих мои материалы на страницах газет и интернет-сайтах. А начну с описания общих впечатлений от района, с фона, так сказать, на котором разворачиваются подчас удивительные, не исследованные ещё в полной мере наукой, события…
Глава мигом подобрался, изобразил на толстом, плохо выбритом лице приветливую улыбку:
– И очень хорошо… Э-э… как вас по батюшке? Простите, запамятовал…
– Александр Яковлевич Студейкин. Вот моё журналистское удостоверение.
– Да что вы, я привык доверять людям! – горячо заверил его глава, но в удостоверение, скосив глаза, всё же взглянул. – Так вот, э-э… Александр Яковлевич, забот у нас, аграриев, сами понимаете, хватает. В сельской местности живём, да ещё отдалённой от благ цивилизации. Опять же шишку кедровую скоро бить начнём, так что каждый человек на учёте. Но чем смогу – помогу… – А про себя подумал: «Если этот шкет на центральные средства массовой информации пашет, банки мёда ему маловато будет. Придётся стол накрывать…»
– Мне бы с жильём вопрос решить. Так сказать, на постой определиться, – попросил журналист. – Недельки на две. Да провожатого найти, кто со мной согласиться в тайгу пойти. Я ему заплачу, естественно.
– Порешаем, – великодушно пообещал глава и, встав из-за стола своего неказистого кабинета, открыв дверь, крикнул толстой пожилой секретарше в приёмной: – Людочка! Распорядись от моего имени, чтобы в гостинице товарищу журналисту койко-место приготовили. И сообрази нам пообедать, чем бог послал. Накрой там же, в гостинице. – А потом, подняв пухлый указательный палец, изрёк назидательно, обернувшись к Студейкину: – Для командированного человека что самое главное? Чтобы его покормили вовремя!
2
Гостиница располагалась по-соседству с поселковой администрацией, в такой же рубленой избе, с чёрными от времени брёвнами, с окнами без ставен.
– Мы здесь, в тайге, по-простому живём, – четверть часа спустя разглагольствовал, дуя на подцепленный вилкой горячий пельмень, глава. Добрая стопка настоянного на кедровых орешках самогона настроила его на лирический лад. – Это у вас там, в городе, шум, суета. То приватизация, то монетизация, то кризис финансовый… Тьфу! А у нас благодать. Покой, тишина. Охота, рыбалка. Опять же воздух целебный от хвои. Его вместо лекарств от всех болезней принимать можно. Слушай, – после третьей стопки осенило его, – на хрена тебе снежный человек? С него, если он и водится даже где-то в тайге, ни мяса, ни шкуры. Давай лучше завтра на кордон поедем и кабана, а то и изюбря завалим! На худой конец лося добудем. А ты про то в московских газетах напишешь. Экзотика! Только особо упомяни, что не просто так отстреляли зверя, а по лицензии. Мы же не браконьеры какие-нибудь. А этот снежный человек твой – одно воображение, баловство.
Оглушённый самогоном и обильной едой, журналист осоловело возразил:
– Кабан – это никакая теперь не экзотика. Это банально. Арсеньев, Дерсу Узала… Всё писано-переписано. Такими путешествиями читателя уже в девятнадцатом веке нельзя было удивить. Другое дело мы, гоминологи…
– Кто-то? – подавился очередным пельменем глава. – Гоми… Гомики, что ли?
– Да нет! – встряхнул головой, прогоняя хмель, Студейкин. – Экий вы… неначитанный! Снежный человек, он же реликтовый гоминоид, он же бигфут, йети, гомин. А люди, изучающие это существо, стало быть, гоминологи.
– Вот я и говорю: что изучающие-то? Пустое место. Дырку от бублика! – возмутился Степан Тихонович. – Читал я где-то, что нет никакого снежного человека и не было!
– Да что вы говорите такое! – всплеснул руками журналист. – Существуют сотни, тысячи свидетельств очевидцев по всему миру!
– Ну, может, и водится он где, этот ваш, как его, гомосек, что ли? Да только не у нас. В тайге зверь, хе-хе, правильной ориентации, промысловый… Давай-ка, Александр Яковлевич, я пельмешков тебе ещё подложу. Их быстрее есть надо, а то остынут. И под это дело ещё рюмочку. Не-е-т… Отказы не принимаются!
Журналист попытался было прикрыть стопку ладонью, но глава перехвати его руку, отстранил, налил до краёв и подсунул Студейкину.
– Александр Яковлевич… Дорогой! Ну давайте! За снежного человека, в конце концов! Штоб ему, значит, в тайге нашей комфортно жилось!
– Уф-ф, – выпив, передёрнулся журналист, – напрасно вы, любезный Степан Тихонович, иронизируете. Впервые упоминания о снежном человеке появились в середине прошлого века. Группа англичан, побывавшая на Тибете, услышала от местных жителей легенду о некоем существе – метох канргами, что в переводе с тибетского означает «отвратительный снежный человек». Это лохматое существо обитало высоко в горах, выше линии снегов. Оно очень осторожно, и увидеть его удавалось крайне редко…
– Ага… Абориген какой-нибудь в шубе и малахае шёл по снегу, его издалека за зверя и приняли! – не верил глава. – У нас в тайге таких тоже полно. Другой зек сбежит из зоны, одичает, бородой обрастёт…
– Зимой, босиком?! – снисходительно усмехнулся Студейкин. – А ведь следы именно босой ноги на снегу были впервые зафиксированы документально. На склоне горы Эверест, на высоте шести тысяч метров альпинист полковник Говард-Бари обнаружил отпечатки оголённых человеческих ступней на снежном покрове. Причём следы были гигантские! В 1970 году в Непале группа альпинистов наткнулась на цепочку следов человекообразных там, где людей никогда не бывало. Фотографируя эти отпечатки, скалолазы увидели в бинокль покрытое шерстью двуногое существо, убегающее по склону годы…
– Ну точно! Ихний гималайский зек беглый. Увидал народ – и дёру!
– Экий вы, – укоризненно поморщился журналист. – С тех пор собраны уже тысячи доказательств существования неизвестного науке примата. Слепки следов, образцы шерсти, экскрементов. Есть кадры фото— и видеосъёмки…
– Стоп! Не горячись! – по-свойски уже прервал его поселковый глава. – Давай кушай пельмешки. А то не по-нашенски, не по-сибирски получается. Сперва закуси, выпей как следует, а потом разговоры разговаривай!
Он опять заботливо добавил в тарелку перед журналистом горку пельменей, налил в гранёную стопку желтоватой, обжигающей, как соляная кислота, самогонки, предложил по-хозяйски:
– За твоё здоровье. За тружеников, так сказать, пера, которые нас, селян, поддерживают, и даже в столицах о том, как мы тут живём, статьи пропечатывают!
Александр Яковлевич выпил послушно, закусил брызнувшим соком пельменем. Глава тоже опорожнил свою стопку, зажмурился сладко. Потом, отвалившись на спинку стула, закурил, пуская дым в обитый досками потолок гостиницы, сказал веско:
– Может, ты и друзья твои, гомики, прав…
– Гоминологи! – с отчаянием в глазах поправил собеседника Студейкин.
– Ну да, – легко согласился Степан Тихонович. – Может, и живёт где-нибудь на Тибете чудо-юдо босоногое. Но мы-то, острожцы, при чём? Где те Гималай, а где наш район? За скока тыщ километров?
Александр Яковлевич погрозил главе пальцем, пьяно икнув:
– Н-напрасно в-вы так считаете! Ареал его обитания ч-чрезвычайно широк! Следы и продукты жизнедеятельности снежного человека обнаружены в Канаде, США, на Кавказе, в пустыне Гоби, что в Монголии. Отсюда и зовут его везде по-разному: бигфут – в Америке, ракшаса – в Индии, алмасты и дэв – в Средней Азии, биабангули – в Азербайджане, киик-адам – в Казахстане. По моим предположениям, и наш, российский леший в лесах, – тоже он! А вот, между прочим, что я прочёл недавно в вашей районной газете. Эта заметка и стала причиной моего приезда. Так сказать, письмо позвало в дорогу…
Журналист расстегнул молнию на одном из многочисленных карманов жилетки, достал аккуратно сложенную, упакованную в полиэтиленовый файл вырезку, поправив очки, развернул и поднёс к глазам:
– Вот послушайте. Это не какой-нибудь сочинитель-фантаст пишет, а обыкновенный шофёр из лесхоза. Публикация от 5 июля, свежайшая…
«Вздрючу редактора, – пообещал себе глава. – Чтоб не печатал всякую дрянь, на которую журналисты со всего края сюда слетаются. А мне перед ними отдуваться приходиться…»
Студейкин между тем стал читать, слегка заплетаясь языком после выпитого:
– «Я рыбачил в минувшее воскресенье на реке Вие. Смеркалось. Неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд, от которого волосы на затылке зашевелились. Оглянулся и увидел в кустах за собой, в десятке метров, неизвестное существо. Ростом гораздо выше меня, значит, за метр девяносто, покрытое густой коричневой шерстью. Почти без шеи, низкий лоб, яростные красные глаза…»
– То медведь, – со знанием дела отмахнулся Степан Тихонович. – Их в тайге сейчас полно. Хорошо ещё, что он писаку этого не слопал. Летом-то зверь сытый, спокойный…
– Вы дослушайте сперва, потом резюме свои вставляйте! – с обидой откликнулся журналист и принялся увлечённо читать дальше: – «Длинные руки существа свисали ниже колен. Наши взгляды встретились. Меня охватил ужас. Чудовище издало хриплый рык: е-а-а. Я потянулся к ружью, которое всегда прихватываю с собой, когда езжу в тайгу. Существо среагировало мгновенно, исчезнув в кустах. Лишь успокоившись, час спустя, я вдруг понял, что поразило меня больше всего. Глядя на меня, чудовище отчетливо прорычало: „Еда“. Видимо, намереваясь меня съесть, как добычу». Вот! – удовлетворённо принялся сворачивать файл журналист.
– Херня какая-то, – скептически поджал губы глава. – Мужик этот небось поллитру на рыбалку с собой прихватил, вот ему всякая муть и мерекалась.
Александр Яковлевич протестующе замахал руками:
– Да нет же! Уверяю вас: в Острожском районе существует аномальная зона! Как Бермудский треугольник, где исчезают корабли, самолёты. Или у нас, в России, – в Пермском крае! Да и где обитать реликтовому гоминоиду, как не в ваших местах? Величественная, пережившая ледниковый период тайга. Дремучие дебри, непроходимые болота, скалы и сопки, полноводные, мало исследованные реки. Здесь, между прочим, и другие чудеса водятся.
– Да ну? – усмехнулся глава.
– Призраки! – победно глянул на него собеседник. – Я, например, у одного краеведа вычитал. В здешней тайге когда-то несколько лагерей находилось. Тех ещё, сталинских, энкавэдовских. И с тех пор охотники иногда видят, как по самой топи болот, без звука, без рельсов, катит поезд! Хотя железной дороги там нет…
– Была когда-то узкоколейка, – кивнул Степан Тихонович. – Её ещё в моём детстве разобрали. А мужики чего спьяну не увидят! Ты вот на охоту со мной сходи, таких рассказов от егерей наслушаешься! Особенно после третьего стакана…
– Нет! – решительно мотнул головой журналист. – Аномальная зона здесь есть. И открыл её я, Студейкин!
«Выгоню к чертям собачьим редактора! – решил про себя глава. – А то он мне такими заметками из района проходной двор устроит. Слетятся сюда ловцы сенсаций со всех концов. И на фиг мне такая головная боль…» – а вслух сказал:
– Теперь за снежного человека! Давай! До дна!
И набуробил гостю опять полную стопку. Студейкин глянул на неё мутно, кивнул решительно:
– За реликтового гоминоида, чтоб ему здесь хорошо жилось, – согласен!
И выпил.
3
Очнувшись, Александр Яковлевич долго не мог сообразить, где находится. Сверху над ним нависал низкий, как крышка гроба, потолок из тёсаных досок, кое-как замазанных голубенькой краской. Из двух кривоватых окон, прорубленных в тёмной бревенчатой стене и задёрнутых синими занавесочками в мелкий красный цветочек, пробивались точечными лазерными прицелами игольчатые солнечные лучи в ореоле танцующих вокруг них невесомо микроскопических пылинок.
Журналист, охнув от сдавившей железным обручем лоб головной боли, повернулся набок под скрип и металлический скрежет панцирной сетки кровати, на которой лежал, прикрытый поверх одежды тёмно-синим суконным одеялом, и огляделся вокруг.
Его мутному взору предстал массивный, застланный клетчатой клеёнкой стол с грязными тарелками, тазиком с застывшими на дне пельменями, мутными стаканами и огромной, литровой, не иначе, стеклянной бутылкой, опорожнённой почти, – остатки вчерашнего пиршества. На узкой солдатской тумбочке казарменного тёмно-коричневого цвета – огромный ламповый телевизор «Рубин», какие и не выпускают, наверное, нынче. Трёхстворчатый, крытый тёмным лаком шифоньер. Несколько стульев с прямыми спинками и дерматиновыми сиденьями. На полу – блёклая, домотканая будто, дорожка. Вот и всё убранство… «Гостиница! – осенило Студейкина. – Где мы вчера с главой выпивали!»
Из открытой настежь в соседнюю комнату двери доносилось шкворчание сковородки, запах чего-то подгорелого. Неожиданно в дверном проёме нарисовался бородатый, разбойничьего вида мужик. Он глянул на журналиста и улыбнулся по-свойски, приветливо:
– Проснулись? Ох, уж этот Степан Тихонович с гостеприимством своим! Знаю, знаю. На себе давеча испытал. Сейчас яишенку со свиными шкварками спроворю, дёрнем с вами по стопочке – и как рукой похмелье-то снимет!
Бородач исчез, а Студейкин уронил звенящую колоколами под черепной коробкой голову на подушку, стал вспоминать подробности вчерашнего дня.
После посиделок за столом они с главой угомонились не сразу. Из затянутой хмелем, как нефтяной плёнкой на чистой воде, памяти вынырнуло, что Степан Тихонович водил его по деревне, по заросшим травой колдобистым улочкам, по которым брели устало, звякая колокольчиком-боталом на шеях, коровы, показывал своё хозяйство – дома, рубленные из лиственницы два века назад и всё ещё крепко стоящие на земле, объекты соцкультбыта – магазинчик с разбитной продавщицей и антикварными товарами на полках – угольными утюгами, самоварами, лампами «летучая мышь», конской упряжью, коромыслами, поясняя попутно, что электричества на дальних кордонах и охотничьих заимках нет и что товар этот вполне востребован местными жителями.
– Зато нам никакие войны или природные катаклизмы не страшны! – хвастался глава. – Полный суверенитет. Отключите-ка электроэнергию или хотя бы канализацию на пару дней в большом городе. Что будет? Ужас, катастрофа, светопреставление! А нам хоть бы хны. Керосиновую лампу зажжём, на крайний случай – лучину, печку растопим. Вода – в колодце, еда – в лабазах да огороде, дрова – в лесу. Всё даром, иди да бери. Вы в городе через три дня вымрете с голоду да от эпидемий, а мы, таёжники, будем жить как ни в чём не бывало!
Студейкин смотрел, соглашался и остро завидовал этим самодостаточным, живущим в унисон с природой и вовсе независимым от сомнительных благ цивилизации людям.
– У нас народ такой, что ни черта не боится! – гордился Степан Тихонович. – Ему что тюрьмы, что ссылки – всё нипочём! Мы и так в каторжных исконно краях живём. Даже название нашего посёлка – Острожск – само за себя говорит!
В двух или трёх музейной старины избах, встречая главу и любопытствующего на таёжный быт журналиста, хлебосольные хозяева накрыли столы, так что окончания экскурсии по заповедному селу Александр Яковлевич уже не помнил.
И вот сейчас, лёжа на продавленной койке в захолустной гостинице, будучи не в силах оторвать голову от подушки, борясь с тошнотой, накатившей вместе с донёсшимся из-за двери запахом пригоревшего сала «яишенки», он с раскаянием думал, что жизнь его явно не задалась. Ох, как права была жена, Светлана, оставив его пять лет назад, обозвав на прощание «никчёмным и бесполезным в общественном и семейном плане субъектом».
Светлана была, напротив, очень целеустремлённой и прагматичной личностью. Они поженились на последнем курсе, учась вместе в сельскохозяйственном институте на ветеринарном факультете. Получили престижное распределение в краевой НИИ мясо-молочного скотоводства, вместе корпели над выведением особой – таёжной породы крупного рогатого скота, адаптированного к местным суровым климатическим условиям и кормам.
В середине девяностых годов их тему прикрыли, финансировали НИИ через пень-колоду, и учёные стали разбегаться кто куда. Светлана подалась в малый бизнес, разработала дезинфицирующую жидкость, запустив в производство пропитанные ею гигиенические салфетки, которые охотно закупали железнодорожники и «Аэрофлот». Дела её пошли в гору, и супруга превратилась в бизнес-леди, широко известную в крае и даже за его пределами. А вот Александр Яковлевич, как говорится, не вписался в реформы. Ходить в подручных у жены для него было унизительным, в торгово-посреднических фирмах, куда несколько раз устраивался на работу, он так и не прижился, увлёкся эзотерикой, НЛО, экстрасенсорикой и лозоходством, ездил с такими же, как и он сам, повёрнутыми на этом эфемерном, не приносящем прибыли деле, единомышленниками, в экспедиции, исследовал аномальные зоны, искал неизвестных науке животных. Вернувшись из одной такой поездки, застал Светлану с другим мужчиной. Разошлись, как и подобает интеллигентным людям, без скандала, мирно: разбогатевшая к тому времени бывшая супруга купила ему однокомнатную квартиру, так что свой угол у Студейкина после распавшегося брака остался. На жизнь он зарабатывал тем, что пописывал статейки о своих изысканиях и гипотезах, которые охотно печатали на последних страницах многие краевые газетки.