Пионерская практика

Глава 1

Дождь, ливший весь день, к вечеру прекратился, но на улице промозгло и пасмурно. Я здорово иззяб и, сдержав очередной приступ дрожи, подумал, что этой ночью его не дождусь. В общем, собирался я пойти спать, хотя настроение у меня было – оторви да брось. Но тут куда не кинь, везде клин – не до утра же мне в сырых кустах сидеть.

“Не пойдёт он сегодня к ней, – решил я и врезал себе по ноге так, что чуть не взвыл от боли. – Затаился… Неужели всё? И он её… Опоздал я что ли?”

И тут дверь, за которой я неотрывно наблюдал не меньше часа, отворилась. Медленно и с еле слышным скрипом. Я замер… Серая тень метнулась в непроглядную темень кустов. Я чуть обождал и, низко пригнувшись, поспешил следом, прекрасно зная, куда он сейчас направился. К дыре в заборе. “Дыре свободы” – как прозвала её местная шантрапа. И я тоже нередко пользовался этой этой дыркой. С закрытыми глазами её мог найти… Впереди хрустнула ветка, я притаился. Тихо… Надо идти… Ещё с десяток шагов и я у дыры. Вернее, около двух досок, какие прибиты только на верхние гвозди. Нижние гвозди какой-то злостный, но весьма предусмотрительный нарушитель дисциплины, вытащил. Я раздвинул доски и выполз в густую траву. Сырость здесь страшная… Прислушиваюсь… Тихо… Сперва завыла, потом заплакала ночная птица… Меня от её плача аж передёрнуло. Но сейчас не до сантиментов. Не время пугаться, слушать надо… И еле слышный шум метрах в пяти слева. Опять прислушиваюсь… Пошёл… Ещё ветка хрустнула… Точно, пошёл он лесом… Я за ним…

Луна выползла из плотного кружева облаков на чистое место. Стало чуть посветлее. С одной стороны – хорошо, а с другой – засада… Если он меня заметит, то логова его я никогда не найду. Стоит этой сволочи догадаться, что я его раскусил, сразу затаится и все концы напрочь обрубит… А вдруг она ещё жива? Чуть больше суток прошло… А он сразу никогда не убивал, сначала куражился над жертвой несколько дней и только потом… Шилом в сердце…

Лес скоро закончился. Берег реки. А на берегу на фоне бледно-серого неба огромный чёрный силуэт полуразрушенного храма. Купол храма покосился, будто усталый от долгих битв старый богатырь впервые покорно склонил голову, не в силах отбить злого меча недруга. Печальная картина…

А этот гад, чуть пригнувшись, бежал к храму через густо поросшую травой низинку. Часто в ночной тишине чавкала болотная грязь под его ногами. Чах-чах-чах…

“На кладбище пошёл, гнида, – подумал я и осторожно двинулся следом. – Там он её спрятал… В подвале… Сейчас я его с поличным… В логове его…”

Гнилой забор, когда я стал перелезать, повалился и предательски затрещал. Я притаился… Впереди в серой тьме в лёгкой дымке ночного тумана виднелись покосившиеся в разные стороны кресты и корни с павшими ветками под крестами, словно выползающие из земли прогнившие руки покойников.

“И мёртвые с косами стоят, – совсем не к месту вспомнился мне эпизод из фильма, над которым только вчера весело смеялись пионеры”. А вот мне сейчас совсем не до смеха. Облака наползли на луну – и тьма вокруг непроглядная. Тишина такая, что в ушах звенит. И вдруг! Что-то огромное пронеслось над головой. У-у-ух! Я присел от неожиданности и пополз вперёд на карачках. И почти у самого носа моего что-то так страшно зашипело, что я вскочил на ноги и хотел бежать с этого страшного места. Не успел! Кто-то дёрнуло меня за штанину. Тут луна, нашедшая небольшой просвет меж облаков, опять чуть-чуть осветила кладбище. Я увидел, что в штанину моих брезентовых клешей вцепилась своими кривыми зубами гадюка. Хотелось восславить моду на широкий клёш брюк, но времени на эту блажь не было. Я с разворота выбросил вперёд ногу, словно форвард, узревший оплошность вратаря соперников, и змея, судорожно извиваясь, полетела вверх на серый косой крест. Ударилась о гнилую доску, потом соскользнула в траву и… И мне показалось, что она стремительно поползла в мою строну… Мстить!

Я побежал! Споткнулся! Упал! Опять кто-то шипит рядом! Вскакиваю! Разворачиваюсь! Бегу, сам не знаю куда и проваливаюсь!

Больно ударился спиной обо что-то твердое и опомнился. Сверху на меня сыпался песок и смотрела полная луна. Я лежал в свежевырытой могиле… Я попробовал подняться, но от резкой боли в груди свело скулы.

“Ребро сломал, – мысленно поставил я сам себе диагноз и закашлял”.

От кашля боль стала совсем нестерпимой. Я тихонечко заскулил. Я бы и завыл от боли, но сил и воли хватало только на еле слышный скулёж. Скоро я понял, что, если не двигаться и дышать потише, то ещё жить можно. И всё-таки не хотелось вот так неподвижно лежать в могиле… Луна снова спряталась… Страшно… И я решил – хотя бы сесть… После первой попытки в глазах замельтешили разноцветные круги, а в голове загудело, словно в кузнечном цехе на втором часу первой смены, когда начальство всех ступеней требует немедленного повышения производительности труда. И только неподвижное лежание какое-то время позволило чуть утихомирить боль. С второй попытки, превозмогая страшную боль, я почти сел, но тут что-то мерзкое ударило мне в лицо. Я упал и потерял сознание…

Когда я очнулся, то увидел выползшую из-за облака луну и его. Он стоял у края могилы, прижимая к груди увесистый булыжник и улыбался. Вернее, не улыбался, а скалился… Хотелось крикнуть ему какую-нибудь гадость и смачно плюнуть в гнусную физиономию. Хотелось, но сил ни на то, ни на другое не было. Не то, что крикнуть, я ничего даже прошептать не мог. Боль скрутила меня, будто толстая колючая проволока. А он стал медленно поднимать камень над головой, явно метя мне в голову. Ещё мгновение – и амба мне! А как хорошо всё начиналось…

Глава 2

– Лето! Ах, лето! – радостно орал радиоприёмник в кабине автобуса. – Лето звёздное, громче пой! Лето! Ах, лето! Лето звёздное будь со мной!

Автобус подкатил к серенькому строению с линялой вывеской “Продукты” и остановился, вспугнув стаю ленивых сизых голубей. Голуби взлетели, сделали небольшой круг и уселись позади автобуса.

– Конечная, – сообщила добрая женщина, обещавшая мне показать дорогу к местному пионерскому лагерю. – Ты, милок, мимо магазина вон туда вдоль огорода иди, там дорога…

– Дальше по лугу она, – решил поучаствовать в наставлении меня на путь истинный и водитель автобуса. – Перед опушкой леса дорога раздваивается, ежели налево пойти, то – это к реке, но ты туда не ходи… Ты в лес шагай, километра через четыре по правую руку кладбище будет с церковью заброшенной… Вот там налево сворачивай, и метров через сто лагерь твой…

– Ага, так и иди, – радостно подтвердила слова шофёра женщина и махнула в сторону магазина авоськой. – Автобус-то туда только через два часа будет.

Я пошёл. Тепло и приятно на улице. Зелень луга, уже довольно яркая, обильно скрашена бледно-красными головками клевера, белой ромашкой, золотистыми звездочками лютиков, синими колокольчиками. Красота! Над всем этим потихоньку жужжат: пчёлы и прочая летучая мелюзга. Летают бабочки всяческих расцветок… Небо светлое-светлое… Вдалеке, слева серебром сверкает речная гладь, обрамлённая золотистой каймой песчаной косы. А воздух тут был такой душистый, что надышаться им вволю никак не получалось. Хотелось, хотелось и ещё раз хотелось полной грудью вдыхать этот удивительно приятный аромат начинающегося лета.

На душе у меня было так офигенно здорово, что хотелось петь, но петь я не умею в принципе, потому вместо песни пнул ногой мятую консервную банку, вид которой никак не вписывался во всю эту приятную летнюю гармонию. Банка улетела в густую траву, где и спряталась от греха подальше. Она спряталась, а я засмеялся от удивительно радостного настроения и желания совершить ещё чего-нибудь хорошее.

Радости сегодня у меня совсем через край. Во-первых, сессию за второй курс сдал без “хвостов”, кстати сказать, первая такая у меня сессия за два года учёбы на математическом факультете пединститута. Первая! Как тут не радоваться?

Как я попал в сие учебное заведение? Тут без длительного рассказа никак не обойтись. Но, если в двух словах, то я с самого раннего детства мечтал стать сильным и умным. Первая часть мечты, вроде как, удалась. В армии я был первым – и в гимнастике на турнике, и в рывке гири… А ещё в борьбе на руках меня никто одолеть не мог. Ей-ей, не вру… Я даже с начальником физической подготовке на ничью поединок свёл, а у него и косая сажень в плечах, и значок мастера спорта на кителе. Словом, с силёнкой у меня полный порядок, и сразу после службы отправился я в поход за умом. Поехал поступать в политехнический, но в электричке знакомые девчонки рассказали мне с какой охотой берут парней в “педе” и я и малость свернул вектор похода на позиции интеллектуального фронта. Поступать решил непременно на математический факультет, потому как, по словам тех же девчонок, там самые умные мужики. Редкие, но умные… На приёмных испытаниях экзаменатор за пару минут выяснил весь мой небогатый запас математических знаний, потом долго чесал затылок, поглядывая – то на меня, то на что-то старательно пишущих девчонок вокруг и шевелил губами – то ли молился, то ли матерился. Не особо понятно было… Не знаю, чего и как он там надумал, однако заветную тройку я получил. Потом тем же Макаром проскочил и остальные экзамены. И сейчас шел я на пионерскую практику, так у нас в институте называли обязательную двухмесячную отработку в пионерском лагере после второго курса.

Во-вторых, виделось много приятных приключений во время этой практики. Мои бывалые товарищи из общежития, ветераны пионерских практик столько всяких разностей о лагере рассказали, что мне всё это непременно хотелось как можно скорее испытать на своей шкуре. Испытание это представлялось исключительно приятным. О достоинствах места своего летнего педагогического поприща я ничего не знал, как не знал и о недостатках. Всё дело в том, что я после удачной сдачи крайнего экзамена от великой радости забухал в комнате филологов. Вот где все тридцать три удовольствия разом! Парни там душевные, иногда заметки в газеты пишут, а потому щедрые. Денег же они считать совсем не умеют, вместо этого в хмельном угаре беспрестанно шпарят стихами – то о любви, то на разные жизненные да философские темы. И так шпарят – что заслушаться можно до потери памяти. С математиками пить не так интересно – они только и делают, что спорят – как сподручнее одолеть какой-нибудь интеграл или хвастают – кто больше знаков после запятой в числе “пи” знает. Короче, с филологами пить гораздо интереснее, чем с математиками и полезнее. Девушкам ведь стихи много приятнее правил интегрального исчисления. Ну, вот, праздную я, стихами наслаждаюсь и вдруг вспомнил, что ещё не взял направления на практику. Побежал в деканат. По дороге решил непременно поговорить с деканом, чтоб посоветоваться насчет разных там педагогических приёмов против подрастающего поколения, но до декана меня не допустили. Секретарша Инночка, узрев мой лихой вид и учуяв не особо добрый дух, сперва грудью высокой встала у двери учёного мужа, потом сунула мне в руку бумагу и вытолкала в коридор. Из коридора я попробовал вернуться к задуманному, но Инночка, если понадобится, и коня на скаку остановит, не то что хмельного студента. Я опять получил решительный от ворот поворот плюс канцелярской книгой по лбу и решил искать педагогических премудростей не у руководства, а в народе. Опять помчал к филологам, где и получил искомое сторицей. Так нагрузился идеями, что и не помнил как уснул. Утром меня растолкали и отвели на автобусную станцию. И вот я почти на месте…

Возле самой опушки еловой рощи меня нагнал мужик на многоскоростном спортивном велосипеде.

– Привет! – крикнул он мне, поднимая вверх широченную пятерню. – Не в лагерь случаем?!

– Туда…

– Коллега, стало быть, – мужчина спрыгнул с велосипеда и протянул мне руку. – Валентин Иванович… Тебе можно и Валентин… Физрук я… А ты?

– На практику я из пединститута, – постарался я как можно крепче сжать ладонь физрука, чтоб тот сразу понял, что мы тоже не лыком шиты.

– Спортсмен? – с некой толикой чуть пробудившегося уважения глянул мне в глаза Валентин.

– Есть маленько, – с присущей мне скромностью ответил я и чуть потупился, мол, ещё не то могу, но хвастать не в моих правилах.

– Зарядку, в случае чего, вместо меня сможешь провести?

– Нет проблем, – махнул я рукой. – Дело привычное… Полтора года заместителем командира взвода в учебке оттрубил…

– Ну, дружище, – Валентин на самую малость не бросился обниматься, – мне тебя сам бог послал… Класс! Пойдём… Тут места замечательные… Красота кругом…Тут давным-давно граф очень богатый жил… Замечательная, доложу тебе, личность… Говорят, клад он где-то тут зарыл…

Мы шли по серой дороге. По сторонам которой обильно произрастали разные лесные травы и наглая еловая молодь. А позади них плотным строем стояли деревья – ветераны. И дышалось здесь никак не хуже, чем на лугу, даже лучше. Обильно напоенный смоляным ароматом воздух, сказывают, уж очень пользителен для организма. Мой спутник оказался большим любителем поговорить, потому трепал языком, не переставая.

– Тебе повезло, что в этом году будешь работать, – бодро сообщил физрук, когда в общих чертах просветил меня в некоторых вопросах краеведения местного значения. – Тут два года подряд директором лагеря Гебельсовна была, так Бухенвальд тогда нашему лагерю позавидовал бы до соплей. Зверские условия были… Эта стерва так всех строила, что ни вздохнуть, ни пукнуть… Я, как узнал, что она будет директором, так сразу наотрез отказался в лагере работать. А я, ни много – ни мало, десять сезонов этой пионерской ниве отпахал. Это тебе не фунт изюма под кроватью стрескать… Меня и в районо вызывал, и домой директор школы приходила… Только я наотрез… Вот будет, говорю, Виктор Егорыч директором, тогда за милую душу, а эта стерва мне и в школе – хуже горькой редьки… Короче, отказался… Два года какой-то молодой придурок спортом руководил… А чего он может? Чудо в перьях… В прошлом году с Вовой Баянистом и с Виктором Егорычем ездили на родительский день, так я там поспрашивал… В общем, разруха полная… Они даже на районной лагерной спартакиаде в тройку не вошли, а у меня всегда среди первых были… А эта Гебельсовна даже на родительском дне нам нагадила. У нас всегда система отлажена: Вовка с дочкой повидался, Егорыч с племянником, я средь народа потолкался, а потом мы в укромном уголочке за трибуной сели. Сам понимаешь как всё сошлось – с месяц не виделись толком, Петров день на носу… Фофан подтянулся, разлили и тут эта падла нарисовалась. Так на нас наорала, что Егорыч автобуса не стал ждать и пешком через лес ушёл… А чего? Обиделся человек… Он с открытой душой приехал сотрудников навестить… Без всяких там привилегий… Денег на рейсовый автобус не пожалел, а она в душу харкнула… Но Бог шельму метит…

Как помечена шельма я не узнал, сзади нас затарахтел мотоцикл. Валентин обернулся и чуть не пустился в пляс от какой-то великой радости.

– Фофан! – заголосил физрук и раскинул в стороны руки, видимо намереваясь обнять мотоцикл вместе с седоком. – Колька!

Мотоциклист от объятий увернулся, обогнал нас, остановился, слез со своего железного коня, прислонил его к дереву и вытащил из кармана бутылку. И всё это без единого слова и даже заметного глазу вздоха. Полнейшее равнодушие на лице и в походке. А вот Валентин от неожиданно свалившегося счастья прямо-таки светился. А уж когда в его руках оказалась бутылка “Анапы”, так солнышко в подмётки не годилось сияющей физиономии физрука.

Сели мы на полянке возле старого пня среди низеньких кустиков бледно цветущей брусники. Фофан так и не сказал ни слова, а Валентин опять не унимался.

– Это Фофан, – первым делом представил мне мотоциклиста физрук. – Фамилия у него такая, а звать Коля. Он завхоз в лагере. Люби и жалуй его – и всё будет в шоколаде… У него для хорошего человека всё есть… Для сволочи какой, так это ещё посмотреть надо, а для хорошего он в лепёшку расшибётся… Стоящий человек… Вот, Коль, расскажи, как ты с Гебельсовной за два года намаялся…

– Угу, – впервые с момента нашей встречи выдавил из себя завхоз, внимательно рассматривая свои ботинки, изрядно заляпанные застарелой красной глиной.

– Вот, видишь, – Валентин посмотрел на меня и поднял вверх указательный палец. – Стерва, стерва и есть… Ей уж за тридцать, а на неё ни один мужик не позарился… Мне, хоть десять тысяч дай, так я её и за десять не буду… А ты, Коль?

– Угу, – Фофан покачал головой из стороны в сторону.

– Вот, видишь, – физрук опять победоносно глянул на меня, дескать, каких тебе ещё доказательств надо. – Дура, она дура и есть… Вот, сняли тебя с директоров, так уйди подальше! А она в нашем же лагере воспитательницей осталась… Ой, чую, что Егорычу гадить намерилась… Но ничего, мы в случае чего поможем… А Егорычу грех не помочь, он за дело всей душой болеет. Как узнал полтора месяца назад, что его назначают, так он оттуда не вылезает… За строителями следит и сам ремонтирует. С Сергеевичем всей мебели ревизию провели, а вместе с Фофаном две карусели восстановили… Да, Коля?

– Угу, – быстро ответил Фофан, покачав на этот раз головой сверху вниз и снизу вверх.

– А расскажи, Фофан, как Егорыч всех строил, если чего не так, – не унимался Валентин Иванович. – Особенно баб… И Гебельсовне всегда по первое число доставалось… Свим он друг, а остальных прочих в дугу согнёт, не смотри, что интеллигент… Да, Клоя?

– Угу, – кивнул Фофан, поддерживая дружескую беседу.

Вот за этакой чинной беседой мы опустошили бутылку. Валентин зашвырнул пустую тару в ёлки, глянул на часы и стукнул себя широкой ладонью по лбу.

– Едрит – твою налево с поворотом! Время-то уж двенадцатый час! Расслабились! Фофан, подкинь студента до лагеря, а то его там с дерьмом и прочей гадостью смешают за опоздание на установочное совещание… Мне-то ничего будет, я ветеран, а студента они размажут за милую душу…

Коля Фофан после нескольких попыток завёл мотоцикл и привёз меня прямо к крыльцу местной лагерной администрации, а уж дальше я сам. Совещание в кабинете директора шло полным ходом.

– Товарищи, – говорил мужчина не особо значительной внешности, но по некоторым приметам, например, сидел он за отдельным столом, я понял что это и есть местный директор, – ещё раз повторяю свой вопрос: кто будет у Евгении Борисовны вожатым?

Ответом на вопрос была гнетущая тишина. Директор некоторое время смотрел в пол, потом обратил свой сердитый взор на меня, мнущегося у порога.

– Что вам, молодой человек?

– Я, это, – немного растерялся я от ожидаемого вопроса, – Из института… Вот… На практику, значит…

– Почему опаздываем?

– Я…, это…, автобус, – начал выдавливать из себя по капле полуправду. – не было…

– Виктор Егорыч, – перебил мои томления белобрысый очкарик в галстуке, как потом я узнал, это был старший пионервожатый Глеб, – так вот вам и вожатый для Евгении Борисовны. Сразу видно, что такой парень нигде не подведёт…

Всё как-то облегчённо выдохнули, а директор улыбнулся и спросил меня совершенно другим, почти ласковым тоном.

– Как вас звать-величать, молодой человек?

– Андрей Кузин, – ответил я и прислушался. Ну, вот, как всегда послышалось так ненавистное мне слово “Кузя”.

Я не особо жаловал свою фамилию только за то, что меня нигде – иначе как Кузя и не величали. И надоело мне это прозвище до препротивной оскомины, но куда тут денешься? Злись, не злись, а крест этот мне до конца жизни нести.

– Отлично, – Виктор Егорович потёр ладони и обратился к невысокой худощавой женщине лет тридцати, сидевшей рядом с директорским столом. – Вот, Евгения Борисовна, вам и вожатый… Смотрите – какой молодец… Кровь с молоком…

– Скорее вино с табаком, – отозвалась Евгения Борисовна и глянула на меня из под реденьких бровей так, что я на мгновение пожалел об избрании педагогической карьеры.

– Ну, всё, всё, – поспешил закончить совещание директор, делая ладонями точно такие же движения, какими моя бабушка выгоняет из загона гусей и уток. – Все по местам… Сбор через пятнадцать минут у главных ворот… Дети приедут…

– Вот что, молодой человек, – молвила мне начальница, стоило нам отойти от директорской резиденции метров на двадцать, – как вас там?

– Андрей Кузин…

– Вот что, Кузин, если я ещё раз почую от тебя запах спиртного, то вылетишь ты не только из лагеря, но и из института. Понял?

– А я чего, – попробовал я малость посопротивляться, – я ничего… Я и не пил…

– Чего?! – сердитая дама глянула на меня взглядом ядовитой рептилии. – Да от тебя разит, как из винной бочки! Не пил он… Смотри, я два раза предупреждать не буду… И, если что-то пообещала, то непременно сделаю. Понял?

Я отвернулся, а она, не дождавшись от меня ответа, показала на крайнюю слева дверь спального помещения.

– Там будешь жить… А сейчас десять минут у тебя: почистить зубы, привести себя в порядок и к воротам. Понял?

Я опять ничего не ответил и пошёл к указанной мне двери.

Крошечную комнату в семь шагов длиной с самой что ни на есть спартанской обстановкой (две кровати и две тумбочки) мне довелось делить с вожатым четвёртого отряда – Олегом. Из местных начинающих активистов на комсомольском фронте он. Олег сразу набросился на меня с соболезнованиями.

– Во, как тебе не повезло, – лишь представившись, принялся он сыпать соль на рану. – С Гебельсовной работать, это как с крокодилом по Нилу наперегонки плавать… А мы тебя и предупредить не успели…

– А почему она Гебельсовна? – решил немного разузнать подноготную своей начальницы.

– Во-первых, – с удовольствием ринулся просвещать меня Олег, – по буквам всё сходится: Герасина Евгения Борисовна. Я у неё учился с пятого класса по истории, как раз она тогда из института к нам приехала. Её Гебой сперва прозвали. Знаешь такую?

– Ну, – слегка кивнул я головой, судорожно пытаясь вспомнить какие-нибудь факты из древних мифов, но они будто в омут глубокий канули.

– Через полгода мы все поняли, что ни капельки Евгения Борисовна не похожа на Гебу, та щедрая и хлебосольная, а эта только придирается к всякой мелочи да орёт благим матом на всех разом и на каждого по отдельности. Короче, стали её через полгода звать Гебельсом в юбке, потом просто Гебельсовной, так и поныне зовут. А теперь она вдесятеро злее будет, её же сняли из директоров, а это, сам понимаешь, крепкий удар по самолюбию… Любой взбрыкивать начнёт…

– А за что её сняли?

– Пренеприятная история, – вздохнул Олег. – Девочка из третьего отряда пропала… Все решили, что сбежала из лагеря, потому как накануне в родительский день жаловалась матери на непомерные здешние строгости… С неделю весь лес в округе прочёсывали, но не нашли… Потом решили, что она забрела на болото и там утонула. Километрах в десяти есть такое болото, где люди и раньше пропадали. Потому и решили, что Оля заблудилась ночью да и угодила в трясину. Однако есть и другая версия…

Узнать о другой версии я не сподобился. В окно кто-то постучал, мы обернулись и у меня эскадрон мурашек промчал по хребтине. Под окном хмурила лоб моя грозная начальница, тёмные глаза её сверкали такой злобой, что казалось – вот-вот стекло расплавится, а всё что за ним сгорит и обратится в пепел. Мы засуетились… Я поспешил к двери, но вовремя опомнился. Быстро вернулся, раскрыл сумку, нашёл тюбик зубной пасты, выдавил прямо в рот приличную порцию и стал гонять её там по всем закоулкам. Но и с пастой во рту выбежать на улицу опять не получилось.

– Галстук! – крикнул мне Олег. – На! У меня запасной…

Я торопливо повязал на шею символ принадлежности к пионерской организации и выбежал. Гебельсовна окинула меня строгим оценивающим взглядом с ног до головы, поморщилась, фыркнула, но, ничего не сказав, взмахом руки велела следовать за собой.

Весь персонал лагеря собрался у главных ворот. Стояли, словно приготовившаяся к битве первобытная рать. В центре вождь, директор, стало быть, а по сторонам от него, почти стеной стояли всё остальные. Солнце палило с высоты, будто испытывая нашу стойкость, но никто не обращал на него внимания. Ждали приезда пионеров. Я стоял позади своей руководительницы, думал как бы мне поскорей до половчей вывернуться из-под её жёсткой руки. Ни одной путной идеи освобождения в голову не лезло. Я нервничал и сопел. И тут кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Рядом со мной стояла однокурсница Оля с биофака. Сразу стало полегче. Оля мне почему-то всегда напоминала кильку, но кильку очень красивую. Худенькая, стройненькая, чуть остроносая, глазки круглые, чёрненькие… Я её как увидел на одной общей лекции, так она мне сразу и понравилась, но подойти к ней как-то не получалось… Любовался я всегда издалека. И вот она рядом… И ещё она с факультета биологии, а ветераны в общежитии говорили, что биологички во время летней практики очень неравнодушны к всяческим скрытым от чужих глаз анатомическим подробностям тела. У меня сразу же появилось страстное желание с Олей непременно замутить. Оля кивнула в сторону тощей спины Гебельсовны и широко распахнула свои огромные глазища, дескать, как ты с не ладишь? В прекрасных глазах её светилось не только любопытство, но и лёгкая грусть. Ответить я не успел, к воротам подкатил пыльный автобус, а следом ещё несколько. Рать сразу же напряглась. Оля убежала на своё место. Двери автобусов чуть скрипнули, отворились, и сразу же из них стали выползать пионеры с чемоданами. Воспитатели по приказу директора стали растаскивать детей в разные сторону, вожатые помогали. Гебельсовна ловко выхватывала из толпы добычу и передавала мне, а уж я их стерёг около зелёной урны по правую сторону от ворот.