- -
- 100%
- +
Как обычно на рассвете, горделиво расправив остатки потрепанного в битвах с собаками да людской несправедливостью хвоста, надрывался на плетне возле избы вдовы Малашки пестрый петух Буян. И не было от этого стервеца никому покоя во всей деревне. Даже мертвого из могилы мог он своим истошным криком поднять, а уж про живых и говорить нечего. Любого до белого каления доведёт и не поперхнётся…
Чего только деревенские жители с наглым горлопаном не делали: и камнем в него бросали, и утопить пытались, и остальное прочее зло творили ему, да вот только всё без толку. Не унимался Буян, и каждое утро истошно орал всем побудку, причем орал он её с рассвета и вплоть до заката почти без передышки. Другие деревенские петухи тоже кукарекали по утрам, но делали они это вежливо, недолго и, конечно же, с уважением к роду человеческому. Крикнут пару раз в строго определенное время и всё, а дальше уж сам думай: вставать тебе с соломенного тюфяка или еще полежать. Здесь каждому воля своя.
– Не жизнь с уважительными петухами, а малина сущая, – шептал себе под нос пастух Илюха, сползая с теплого сеновала к прохладе летнего утра. – С этим же сатанинским отродьем только мука горькая одна. Голову ему что ли свернуть… Или камнем…
Илюшка осторожно покосился на наглого певца, подобрал с земли камень и резко метнул его в сторону беспокойной песни. Ужасно хотелось не выспавшемуся пастуху злое дело сейчас для крикуна сотворить. До дрожи руки правой хотелось. Потому, наверное, и промахнулся Илюха. Камень только чуть задел по многострадальному хвосту Буяна, и угодил в глиняный горшок, стоявший на лавке возле покосившегося крыльца Малашки. Горшок жалобно ухнул и рассыпался на мелкие кусочки
– Ой, Господи, – торопливо закрестился пастух, поспешно укрываясь за углом сенного сарая, – за что же ты меня так? Теперь точно спасу мне от этой ведьмы не будет. Ох, и изведет она меня горемычного за горшок этот поганый, как Васяню Погорельца за крынку сметаны извела.
До холодного лба раздосадовался Илюха, и было ему от чего так убиваться. Вся деревня подозревала с некоторых пор Малашку в родстве с нечистой силой. Вся. Вслух-то ей об этом опасались сказать, а уж за спиной давно косточки вдовы до самой, что ни наесть белой белизны перемыли. Всё вспомнили Малашке: и мужа-богатыря, ни с того ни с сего умершего в одночасье, и частые походы вдовы в сторону кладбища, и презрение ко всему люду деревенскому. А больше всего народ теперь насторожило таинственное появление Меланьи. Как будто ниоткуда явилась она теплым летним вечером на деревенской околице. Словно из-под земли она тогда выросла на беду веселому кузнецу Ефимке.
Хорошим парнем был деревенский кузнец, да вот только не судьба видно ему пожить вдоволь. Все бабы после кончины Ефима на Малашку грешить стали. Дескать, уморила она мужика своего ночными утехами. И, слушая эти домыслы, побаивался местный люд красивой вдовушки, откровенно побаивался. Особенно мужская половина. Ох, и настрадались они от коварной бабы. Не сразу они её сущность подлую поняли, а тогда, сразу после смерти Ефимки-кузнеца, самые отчаянные к вдовушке так и липли. Проходу ей по деревне не давали, и гоголем всяк перед ней ходил… Гоголем… Тогда её ведьмой никто из мужиков и не считал вовсе. Не догадывались, пока. Бабы, так те все, как одна считали, а мужики вот нет. Тогда у мужиков другое мнение было. Всякому хотелось ночной порой пожалеть, утешить её да поласкать… До ломоты в теле хотелось… Только не поддалась она никому, не ответила лаской ни на один душевный порыв. Отвергла назойливую доброту удивительно дерзким образом, наслав порчу на самых настойчивых ухажеров: двоих, вроде бы, даже в могилу свела, а троим такую чесотку подкинула, что лучше уж сразу под мрачную сень кладбищенской сирени лечь, чем плоть свою ежечасно ногтями до крови рвать. Страшно даже подумать, чего баба та творить с мужиками стала. Все как один опасались теперь какое-либо дело с этой зеленоглазой бестией иметь. Даже глядеть в её сторону всякому деревенскому мужику боязно стало.
Илюха же сегодня вот не уберегся. Попутал его нечистый: не простит Малашка пастуху разбитого горшка. Эта ведьма никогда ничего не прощает. Натура у неё такая. Со дна самого глубокого омута достанет она жертву, чтоб покуражиться вдоволь за посуду, по чистой случайности битую.
– Ох, и изведет меня теперь ведьма проклятущая, – часто закрестился пастух и для чего-то осторожно выглянул из-за угла.
И лучше бы ему этого не делать. Лучше бы так и стоять парню до вечера, прижавшись спиной к шершавой стене сарая. Пользы бы тогда больше для него стало. Постоял бы он так подольше и не столкнулся бы своим взглядом с крупными глазищами подлой бабы. Век бы таких глаз не видеть, а уж коли, увидишь их, то не забудешь никогда. Так не забудешь, как нельзя забыть изумрудную зелень туманного летнего утра под бледно голубым небом или сверкающую пену в центре черного круговорота глубокого омута. Всё было намешано в глазах Малашки и, взглянув в них только раз, оторваться от этого чуда уже никак нельзя. Истинно колдовскую силу источали вдовьи глаза. Сколько Илюха простоял под этим чарующим взглядом, никто не знает. Он сам-то опомнился уже на лугу средь истошно мычащего стада. Весь день у него, как в тумане прошел. Двух телят пастух не уследил. В болото топкое они зашли. Одного-то вытащил проходящий мимо печник Проня, а второй утоп. Вечером хозяин павшего телка Митроха в кровь разбил нос пастуху. Только Илюшка и этого не заметил. Мужик бьет его со всего размаху, а пастух только о вдовьих глазах думает да никак успокоиться не может.
К ночи и вовсе невмоготу стало. Закипела душа, заныли колени, кольнуло что-то под самым сердцем, и скатился кубарем Илюха с душистого сеновала на сырую траву. На улице тьма и только бледная, слегка прикрытая легкими облаками луна, выхватывала из густой тьмы покосившиеся силуэты деревенских изб. Пастух часто хватал широко раскрытым ртом ночной воздух, и стало ему от этой прохлады немного полегче. Он вытер рукавом холодный пот и уж хотел было, опять влезть на свой сеновал, но тут рядышком с ним что-то зашуршало. Илюха насторожился, присмотрелся к таинственному сумраку и заметил у плетня торопливо бегущего Буяна. Петух стремительно мчал куда-то, часто перебирая светящимися желтыми лапами. Илюха хотел только головой вослед беспокойной птице удивленно покачать, но тут же увидел, что отворилась дверь Малашкиной избы, и вдова, одетая в длинную белую рубаху, торопливо выскочив за порог, поспешила за Буяном. Не думал пастух, что сам следом за вдовой побежит, а побежал. Сами ноги понесли его по мокрой траве.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.