- -
- 100%
- +
– А без зелья никак нельзя? – вытянув вперед шею, спросил рассказчика Тимошка.
– Нет, – махнул здоровой рукой кузнец, – без зелья никак. В нем, в зелье этом, как раз вся сила-то и сокрыта. Его, как в трубу огнедышащую набьют, как подожгут, так труба огнем и плюется, а если с зельем камень или железку какую сунуть, то она так быстро полетит, что только держись. Мне один знающий человек сказывал, что пушками эти трубы, огнем плюющиеся, называют. Вот бы, какое оружие смастерить. Это тебе не лук пятистрельный. Из этой вот пушки, как жахнешь по недругам, так от них одно мокрое место и останется. Если, конечно с умом всё сделать да железок побольше в трубу эту положить.
– Так давай сделаем эту пушку, дядя Михайло, – нетерпеливо заерзал на телеге Тимоха. – Я тебе помогать буду, ты только скажи мне, чего делать, так я мигом все исполню. Ты только скажи.
– Да мне и самому ужас, как попробовать пушку смастерить хочется, – протяжно вздохнул Кочерга. – Я ведь тебе Тимошка по секрету скажу, что у меня уж полосы медные для этого дела заготовлены. Я их намедни за крыльцом княжеским присмотрел, а как присмотрел, так в телегу к себе и положил. Пригодятся, думаю. Я уж и как их в трубу согнуть надумал. Мы с тобой Тимоха полено круглое найдем, листы вокруг него обмотаем да заклепочной горячей скрепим. Потом сверху еще по листочку пустим. Для крепости. А в Сарае татарском зелья огненного вдоволь купим, и будем пулять из нашей трубы за милую душу. Там знаешь, какие базары там богатые? Не то, что зелье, там черта с рогами купить можно. Вот рука у меня немножко подживет, и сделаем мы с тобой пушку эту мудреную. Сделаем Тимоха, помяни мое слово, что сделаем. Я ведь давно помощника для этого дела искал, да вот только не соглашался никто. Смеялись все, мол, не по плечу творенье задумал Михайло. А теперь мы с тобой все, как надо сотворим. Мне вот только обдумать осталось, как трубу изнутри поглаже сделать, чтобы заряд наш с тобой подальше летел.
Кузнец вздохнул еще раз и пристально посмотрел в небесную высь, как будто хотел высмотреть там недостающие ему секреты кузнечного мастерства. А может, чего другое хотел подглядеть? Кто его знает? Мало ли чего в небе умному человеку привидится может? Только на этот раз в небе кроме редких облачков ничего интересного не было.
Тимошке не терпелось еще чего-нибудь про будущую пушку узнать, но тут его боярин Тутша к себе позвал.
– Ты чего стервец с телеги моей убежал? – строго спросил боярин, подбежавшего к нему парнишку. – Ты чего добро мое не стережешь?
– Да я вот …, – начал оправдываться Тимошка, да только Тутша и слушать его оправданий не хотел.
Пригрозил он строго мальчишке пальцем и суровым взором место на последней в колонне телеге указал.
– Ну, чего набегался оголец? – прошептал Тимохе пожилой возница боярской телеги Лука. – Ты смотри, далеко-то не убегай, а то боярин у нас строгий. Сбалуешь чего, так мигом плетей тебе велит дать, а то и сам плеткой за милую душу отходит. Ты уж посмирнее будь, чего бегать-то без толку да с пропащими людьми разговаривать. Сиди уж лучше со мною рядом. Со мною спокойнее, я ведь не Мишка Кочерга. Это он затейник на Москве известный. Всё чего-то шебутится: то с крыльями по посаду бегал, птицу изображал, то колесо водяное на реке сооружал и, кстати сказать, неизвестно для чего. Я его спросил, а он мне то ли смехом, то ли еще как, отвечает, что, дескать, через это колесо можно водой капусту на огороде поливать. Чудак человек. Будто долго в ведрах воды с реки принести? Зачем какие-то колеса ставить? Чего мудрить? Не настоящий он человек. Пропащий совсем. Ты уж Тимоня подальше от него держись.
Возница еще долго чего-то под нос шептал, да только Тимошка его не слушал. Тимошка уж о пушке мечтал. И уж привиделось ему, как смастерили они с Кочергой огнестрельную трубу и пугнули всех врагов княжича прочь. Так крепко пугнули, что враги не только замыслы свои подлые забыли, но и имя-то свое да за три моря без оглядки убежали. Резво так убежали, как мыши от кота. Задремал Тимоха под скрип тележных колес и проснулся уж в сумерках.
– Коломна! – кричали люди из головы колонны. – Дошли братцы! Слава тебе Господи! Отдохнем сейчас!
8
Встречала Коломна путешественников радостно. Еще на подъезде к городу самые знатные люди с хлебом солью вышли. Княжич для этого случая быстро на коня забрался да гордую осанку изобразил. Точно, как батюшка его, великий князь Дмитрий Иванович подбоченился, взирая сверху на седые склоненные головы городской знати. Товарищи княжича, дети боярские, тоже рядом с Василием Дмитриевичем не преминули на коней сесть. И пусть больно им было до слезы сидеть в седлах жестких, но усидели они тоже с высоко поднятыми головами и чести своей в грязь не уронили. Как надо при встрече с местными горожанами себя вели. Знатно показали столичный свой нрав коломенской провинции.
А как в город караван вошел, так и распался сразу, словно стадо по деревне. Княжич с ближним кругом своим в терем местного воеводы трапезничать пошел, дружинники на площади городской лагерь разбили, и Тимоша вместе с Лукой за воеводской баней пристроились. Удачное место нашли, повезло просто, что никто его раньше не занял. Пока Тимоха лошадь распрягал, Лука где-то варева горшок раздобыл и выложил к нему из своей сумы пяток луковиц, горсть головок чеснока да кувшин кваса, прикрытый краюхой ржаного хлеба.
Садись Тимка варева поесть! – крикнул возница парнишке. – А то ведь с утра считай, ничего существенного не едали. Загонял нас сегодня боярин Василий Афанасьевич, будто нерадивый пастух стадо. Ни одного привала не позволил сделать. «Вы, – говорит, – вчера долго на привалах пузо грели». Так то вчера было, а сегодня до вчерашнего уже далеко. Мы-то с тобой ладно, на телеге ехали, а те, кто пешим ходом? Им-то каково? Нелегко им сегодня пришлось, но у боярина всегда правда будет. На то ему и доверие княжеское дается. Я бы тоже может, всех без передыха гнал. Не в лесу же вторую ночевку делать? Засмеют люди. «Что же ты за предводитель, – скажут, – раз не мог каравана за два дня до Коломны довести». Непременно кто-нибудь бы сказал. Вот из-за него, из-за этого «кого-нибудь» и все мучения наши с тобой Тимоха. Всё ведь мы с тобой в угоду ему делаем. Кому-нибудь этому. Да ладно бы только мы? Мы-то с тобой люди маленькие да темные, а бояре с князьями-то как ради него стараются. Просто жуть, как стараются и боятся, что кто-нибудь плохо про них скажет или подумает. Чудаки люди.
Долго еще возница скрипел из-под телеги своим хриплым голосом, а потом вдруг ни с того, ни с сего захрапел. И не просто захрапел, а с присвистом богатырским. Тимошка послушал немножко свистящего товарища и решил сходить поискать Михайлу Кочергу. Про пушку ему еще поговорить захотелось. Уж больно любопытно было мальчишке, как так на круглом полене трубу сотворить можно. Он уж и сам про это не мало подумал, а вот как всё в точности делать сообразить пока не мог. Не получалось как-то в голове с трубой. Тимоха выбрался из-за бани, подошел к освещенному многочисленными кострами крыльцу воеводиных палат и стал озираться по сторонам, отыскивая телегу кузнеца. Телеги на воеводском дворе не было.
– Ну, ничего, в другом месте поищу, – решил Тимошка и пошагал между костров в сторону главной городской площади.
Площадь эта была рядом. Только через овражек надо перейти и вот она площадь городская. Мальчишка отважно спустился в овражную тьму, ступил там в прохладную вечернюю грязь и вдруг откуда-то из-под ног его кто-то выскочил. Тимоха опешил от неожиданности, замер на темной дорожке столбом и только застыв вот так, словно снежная баба возле посадской избы, разглядел в блеклом свете луны косолапого медвежонка. Не собаку, не кошку дикую, а именно медвежонка. Как он в город попал, как в овраге этом очутился, наверное, только богу одному известно, но вот дорожку Тимошке звереныш перебежал лихо. Парнишка, резко хлопнув себя по ногам, скинул прочь противное оцепенение и во всю прыть рванулся за беглецом. Только вот лучше бы ему тогда на месте постоять, одуматься и не бежать никуда. Постоял бы Тимоха чуть-чуть и не попал бы в окруженную колючими кустами канаву. И ладно бы канава сухая была, а то ведь воды в ней не меньше, как по грудь оказалось. Промок Тимошка, вязкой канавной жижи пару раз хлебнул и про медвежонка-то сразу забыл. Не до него уж стало. За медвежатами с сухими портами хорошо бегать, а в грязной канаве мигом вся охота пропадает. Мальчишка, цепляясь за кусты, стал выбираться из злополучной западни, но одна ветка предательски оборвалась, и пришлось Тимохе окунуться в грязную воду с головой. Промок малец в темной яме до последней нитки. Тут уж и не до гостей ему стало. В таком виде только до телеги своей добраться вряд и не просто надо добраться, а так, чтобы никто не заметил. Так паренек в грязи накупался, что любой встречный непременно смеяться над ним будет. Конечно, может быть, и не смеялся бы никто над Тимохой, но тот уверовал, что смеяться будут непременно да и обидно очень. Потому и решил малец обойти костры около крыльца воеводы стороной.
Рядом со стеной темной до телеги сподручней будет идти, – прошептал он себе под нос и шмыгнул в сторону мрачных теней упавших на землю возле крепостной стены.
Мальчишка потихоньку добрался до самого черного угла крепостного тына и стал там решать, как лучше пройти к воеводиной бане. Баня была недалеко, но на пути к ней кто-то развел скромный костерок. Появиться возле чужого костра в неприглядном виде Тимоше опять же очень не хотелось, и потому он наметил для себя не самый ближний путь, а путь обходной, кустами. И вот только он решил, этим путем пойти, и только к кустам двинулся, и вдруг услышал за углом приглушенные голоса.
– Не оплошаешь с нашим делом-то Гаврюха? – сдавленно просипел первый голос. – Не подведешь? Как уговаривались, всё сделаешь?
– А ты что не веришь мне колдун? – чуть хмыкнув отчего-то, отозвался второй голос. – Если сомневаешься во мне, то вяжешься чего? Вроде не подводил я тебя никогда? Чего ты так переживаешь?
– Я-то верю, – прошипел таинственный колдун, – да только сомневаюсь вот. Справишься ли? Дело-то серьезное.
– А ты не сомневайся, – прохрипел в ответ на сомнения колдуна, неведомый Тимохе доселе Гаврюха. – Всё сделаю, как договаривались. Только и вы уж там не оплошайте. Побольше народу-то соберите. У княжича в дружине витязи крепкие подобрались. Их испугом не взять. Понял колдун? Не взять. На них кучей надо внезапно навалиться. Понял? Кучей.
– Навалимся, будь спокоен. Мои воины уже сейчас на рязанской дороге вас ждут. Вот только где княжича брать будем пока мне не очень ясно. Как они дальше-то пойдут?
– Не знаю пока, но я как пойму про дальнейший путь, то непременно знать дам. Может, пришлю кого, а может, и сам подскочу. Там видно будет. Дальше, твоя колдун забота. Ты уж там сам место подыщешь. Не мне тебя учить. Только мне вот кажется, что в овражке тесном сподручнее всем нам будет затею эту вершить. Коли там навалитесь, то мы сделаем вид, что княжича оборонять в ближнем круге будем, к нему поближе подберемся, а уж там схвачу я его и в лес. Только ты сигнал мне перед нападением вашим заранее дай, чтобы мы с напарником вовремя в задние ряды перешли. Крякни как-нибудь, будто утица лесная и покукуй следом кукушкой без перерыва.
– Без перерыва, говоришь?
– Без него. А главное золотишко не забудь. Помнишь, сколь обещал-то? Чего сразу завертелся? Чего колдун, денег жалко? Я ведь слышал, сколько тебе за это дело положили. Ты уж не жадничай давай. Чего молчишь? Или обмануть нас решил? Ты смотри, если что, то мы тебя со дна морского достанем. Не в первой нам обманщиков искать. Не в первой. И колдовство тебе не поможет, коли, с нами шутить вздумаешь.
– Тихо, чую, будто слушает нас кто-то, – прошептал своему собеседнику колдун, и за углом наступила мертвая тишина.
Тимоха ни жив, ни мертв, прижался к шершавым бревнам крепостной стены и даже дышать перестал. Простоял он так не долго, спина зачесалась. Он осторожно поднял руку, и тут на него метнулось черное чудовище. Испугался Тимошка, зажмурился от неожиданности и разглядеть-то страшилище, как следует, не успел. Сперва не успел, а потом не смог. Схватили его за шею крепкие руки, развернули лицом к стене и накинули что-то на голову. Потом Тимоху потащили куда-то, уронили там не один раз, затем бросили и не просто бросили, а бросили в воду. Провалился мальчишка с головой в студеный холод, и закрутила его там таинственная сила.
Никак в омут меня швырнули, теперь водяной меня точно на дно утащит, – пронеслась в голове Тимошки страшная мысль, и захотелось ему закричать во всё свое горло от предательски сковавшего тело ужаса.
Только вот, в воде-то особо не покричишь. Тут не только покричать, тут и рта-то открыть нельзя. Мигом захлебнешься, и потому стал Постреленок вместо крика руками да ногами махать. Хорошо, что злодеи его по рукам и ногам не повязали. Ему уж и дышать нечем, у него уж и круги бледно-красные перед глазами пошли, а он всё машет да машет. Да только вот труднее и труднее шевелиться ему становится. Судороги уж по телу его побежали, спасу от них никакого не стало, и решил мальчишка сдаться водной напасти. Опустил он руки, опустил он ноги и внезапно почуял, что уж и не крутит его больше никто. Из самых последних сил рванулся Тимошка вверх и вырвался на вольный воздух. Уж как он сумел, через тряпку мокрую полной грудью вздохнуть неведомо, но вздохнул, сил набрался и сбросил с лица тяжелый мешок. Без мешка вообще всё просто оказалось. Доплыл мальчишка до укрытого осокой берега и упал там совсем без чувств. Долго ли пролежал Тимоха на холодной осоке, не долго ли? Да только вот замерзать он стал. Пока с омутом боролся, пока жизнь свою в речной пучине спасал, о холоде и не думалось вовсе, а полежал вот на бережку и крепкий озноб во всем теле почуял. Так задрожалось, что зуб на зуб у Тимохи перестал попадать.
9
Тимошка выполз из грязных зарослей осоки и опять очутился возле крепостной стены. Только было здесь всё совсем по-другому, не так, как прежде было. Ни костров рядом, ни разговоров веселых, только черная стена, серые кусты и свинцовый блеск чуть освещенной бледной луной реки.
– Эка я попал, – прошептал мальчишка дрожащим голоском. – Меня со стены видно в реку бросили. И как я только насмерть-то не разбился? Спасибо тебе Боженька, что спас меня грешного. Ой, спасибо.
Тимоха съёжился сперва, потом, помахав руками, скинул с себя рубаху с портами, выжал их скоренько да опять одел не мешкая. Потом вновь съёжился, вновь руками помахал и только после этого всего тихонько побрел вдоль высокой стены. Брел он еле-еле по нахоженной тропинке, обхватив свои плечи своими же руками, и со страхом великим вспоминал недавнее приключение.
– Так что же выходит? – с шумом втягивая в себя ночной воздух, шептал себе под нос малец. – Убить, что ли меня хотели? За что же? Перед кем же я провинился так? Постой, постой.
И тут мальчишка остановился возле огромного уродливого куста, застыл, будто заяц косой в осторожной стойке и дрожать даже перестал от жуткой мысли, внезапно свалившейся на его русую голову.
“Так ведь злодей не иначе, как княжича погубить задумали? Точно погубить. Ведь предупреждал же Дмитрий Иванович Тутшу вчера в московском лесу об опасности. Вот оно и сбываться стало предупреждение-то княжеское. Как в воду Дмитрий Иванович глядел. Как в воду”.
Тимоха сильно стукнул правым кулаком по левой ладони и сказал громко неведомо кому.
Так чего же я здесь стою-то столбом. Мне же к боярину бежать надо о злодействе предупредить. Вот оно дело-то, какое получается! Вот уж беда, так беда.
Мальчишка припустил, что было духу вдоль мрачной крепостной стены, и выбежал скоро к воротам. Ворота были крепкие, плотные и заперты наглухо. Стучать в такие ворота кулаком, все равно, что против медведя с хворостиной пойти и решился Тимошка без стука и спроса через преграду эту перелезть. Уж чего-чего, а лазить по заборам он в Москве научился ловко. Постреленок уцепился за плохо срубленный сучок на воротном тыне, потом за другой, за третий и быстро забрался на самую вершину высокого городского стража. Забрался-то мальчишка наверх ловко, вот спустился с трудом. Забираться на крепостные ворота всегда легче, чем спускаться с них. Это вам любой воин, штурмовавший хотя бы раз вражеский город, скажет. Заберешься туда на одном вздохе, а спуститься вниз жуть берет. А уж в ночной мгле с ворот ползти, вообще хуже нет. Когда вверх лезешь, так там и глазами всегда можно опору для руки отыскать, а вот при спуске только ногой на ощупь всё делать приходится. Еле-еле спустился Тимоха с высокого тына, а уж если, по правде сказать, то и не спустился он оттуда, как задумывал. Упал парнишка с половины своего пути, сорвался. Правда, упал удачно: не на камень, не на корягу, а в вязкую дорожную грязь. И если бы не грязь эта, то переломал бы себе Постреленок руки с ногами, а в грязи ничего, поплевался немного и всех делов. Вот ведь как бывает: совсем недавно малец печалился и сокрушался, что в грязную яму угодил, а теперь вот возрадовался, сидя посреди черного месива. Вроде, и грязь такая же, только вот здесь радость великая, а там гадость обидная была. Тимошка тоже хотел поразмышлять об этих странностях грязи, но не успел. Сбили его с интересных мыслей. Неожиданно сбили, так неожиданно, что забыл про мысли эти малец навеки. Да и как не забудешь про них, если в шею тебя острым копьем уколют. Тимоха хотел обернуться, посмотреть, кто же там с копьем балуется, но копьё вертеться ему не позволило, а хозяин копья еще и прикрикнул на беспокойного парнишку ломающимся юношеским баском.
– А ну сиди смирно, чертов сын!
Пришлось Тимошке сидеть смирно до тех пор, пока к пленителю его подмога не подбежала.
– Ну, чего тут у тебя Ефимка, – хриплым голосом спросил один из подбежавших. – Чего орешь? Беса что ли выловил?
– Да нет дядя Кузьма не беса, лазутчика я словил, – радостно стал объяснять причину своего крика Ефимка. – Сижу я, значит, у костра, и показалось мне, что скребется кто-то за воротами. Ну, я сразу же смекнул, что дело здесь не чисто и затаился. Вон там в кустиках. А как затаился, так вижу, как этот стервец через ворота лезет. Скоро так лезет, но сбился чего-то и в лужу шмякнулся. А уж тут и я с пикой. Всё, как ты меня обучал, сделал. Словил вот выходит лазутчика я дядя Кузьма. Словил ведь! От меня ведь никто не уйдет. Я врагов всяких там за версту чую. Другой быть может, и оплошал бы, а я свое дело, как положено, знаю. Вот он стервец, вон таращится как.
– Молодец, – похвалил хвастуна дядя Кузьма, ухватил Тимоху за сырую рубаху, и единым махом, выхватив из лужи, поставил под свои карие очи. – Славного ты богатыря пленил.
Тимошка непонимающе захлопал глазами, поскорей соображая, как бы стражам ворот про дело свое правильно объяснить. Думал он: сказывать ему местным дружинникам про заговор против княжича или не сказывать и уж решил было сказать, да только вот слушать его здесь никто видно не собирался.
– Попался гаденыш, – подозрительно усмехнувшись, подмигнул мальчишке пожилой дружинник. – Чего не вышло тебе объегорить нас? Давно мы тебя ждем. Ты думал, что по воеводским амбарам безнаказанно лазить можно. Думал разок слезаю и еще раз полезу. Не заметит, дескать, никто. Чего, не вышло, как вчера?
– Не вышло, – покорно кивнул головой Тимоха и жалобно попросил, решив тайны своей пока никому не выдавать. – Отпустите меня, пожалуйста, дяденьки. Мне к мамке надо.
– А где твоя мамка-то живет? – прищурился Кузьма, разглядывая тщедушного пленника в свете коптящего смолевого факела.
– А там, – махнул наугад рукой Тимошка.
Это возле храма с двумя куполами что ли? – проследив за взмахом, уточнил, почёсывая бороду, дружинник.
– Ага, у храма! – радостно согласился Постреленок и вдруг понял, что не миновать ему теперь западни, сначала на словах, а потом и на деле.
И как же в народе этот зовётся? – усмехнулся Кузьма и прямо-таки впился взором своим в беспокойные глаза пленника. – Уж коли, живешь рядом, то обязательно знать должен.
Тимошка растерялся да замычал что-то даже самому мало понятное.
– Видишь, дядя Кузьма, не знает он ничего про нашу церковь о двух куполах, – весело рассмеялся, молчавший досель Ефимка и, ухватив мальчишку за плечо, потащил его куда-то во тьму. – В яму я его посажу, а уж завтра с ним воевода сам разберется.
– Нельзя мне в яму, – стал вырываться из рук стражников Тимоха. – Мне к боярину московскому надо к Тутше, к Василию Афанасьевичу. Мне дело важное надо сказать.
– А к князю московскому Дмитрию Ивановичу тебе не надо, – заржал в голос Ефимка и, сунув в руки Тимошке конец плетеной веревки, сильно толкнул его в яму. – Держись крепче, а то худо будет!
И не будь вот у мальчишки в руках веревки этой, и не послушайся тогда он грубого совета дружинника, то разбился бы Тимоха о жесткое дно глубокой ямы, непременно бы разбился, а с веревкой сумел вот живым и вроде невредимым остаться. Испугался малец, падая, до крика истошного, но веревки из рук не выпустил, оцарапал он бок на лету обо что-то жесткое и плюхнулся сперва на пятки, а уж потом и на спину многострадальную. Удачно плюхнулся почти не больно, вернее сказать больно, но не очень. Не успел Тимошка и головой потрясти после скорого спуска в глубокую яму, а веревка у него из рук вырвалась и улетела куда-то вверх, будто живая улетела. Улетела она в черную высь, и так тихо да жутко стало, что Постреленок даже икнул от тихой жути этой. И тут тьма перед ним внезапно зашевелилась. Тимоха завертелся ужом на грязном полу и стал потихоньку пятиться назад. Так вот и пятился он, пока не уперся лопатками в холодную твердь земляной стены. Из тьмы на мальчишку ползло огромное и лохматое чудовище. Тимошке хотелось так вжаться в земляную стенку, чтобы чудовище его там ни за что не нашло. Однако стенка вжиматься в себя мальчишке не позволила, и прятать юного сидельца от страшной напасти не стала. А страшилище между тем приближалось всё ближе и ближе. И вот уже резкий дух от чудища до парнишки долетел. Пахло от страшилища обильным потом, луком, чесноком, а еще чем-то кислым и очень вонючим. Дух от чудища был настолько дурен, что из глаз мальца потекли слезы.
“Вот разорвет он меня сейчас своей лапой когтистой, – мелькнула в голове Тимохи страшная мысль, – и не узнает боярин Василий Афанасьевич о том, что среди дружинников наших предатели есть. Некому будет ему сказать об этом. Вот беда-то, какая”.
А чудище между тем подползло так близко к Постреленку, что у того глаза от ужаса сами по себе закрылись, и ждал теперь мальчишка удара страшного да рыка звериного. Однако вместо рева звериного, услышал он хриплый мужицкий голос и, причем не очень уж и страшный.
– Вот изверги, вот ироды, – прошептало чудовище над самым ухом Тимохи, – уж мальчишек малолетних стали в ямы бросать. Неужто уж взрослых мужиков им не хватает? Вот сатанинское отродье. Вот изверги. Тебя как звать-то малец?
Тимошка вздрогнул всем телом от вопроса незнакомца, зажмуриться еще крепче хотел, но потом вдруг решился посмотреть страшилище. Вместо злого страшилища, сидел возле мальчишки на корточках улыбающийся и давно нечесаный, грузный мужик в грязной рубахе. Постреленок смутился, часто заморгал глазами, а мужик легонько погладил его по голове и опять спросил.
–Как звать-то тебя малец?
– Ти-тимоха, – чуть заикаясь, прошептал, плохо слушающимся языком мальчишка. – Ти-тимоха я.
– Тимоха, значит, – хмыкнул мужик и уселся возле мальчишки, тоже прижавшись спиной к земляной стенке. – А меня Кудеяром кличут. Слышал про разбойника такого?
– Нет.
– Ну, раз нет, то будем знакомы, значит. Ты меня не бойся, я с мальцами вроде тебя добрый. Я вот воевод разных там не люблю и прочую гадость всякую, а такие, как ты мне роднее родного. Люблю я вас мальцов вот таких? Добрые вы. За что тебя в яму-то посадили, Тимоха?
– Не знаю, – пожал плечами парнишка, окончательно понимая, что чудовища в яме боялся он зря, но правду про себя решил пока не рассказывать. – Шел я по дорожке, а дружинники схватили меня и в яму. Не знаю, чего они так? Может, спутали с кем?
– Ничего не спутали, – протяжно вздохнул Кудеяр. – Это они нарочно всё. Они всех добрых людей в ямы сажают. Они, как доброго человека заметят где, так сразу и норовят его в яму бросить. Ты уж поверь мне милый друг на слово, что всегда так бывает. Вот и тебя посадили. Эх, Тимоха, знал бы ты, как я разных там дружинников да бояр с князьями ненавижу. Если бы ты знал только. Особенно князя этого московского, Дмитрия Ивановича. Вот бы мне встретиться с ним на узенькой дорожке, вот бы тогда я ему показал, где раки зимуют. От души бы показал. Вот только попадись он мне. За всех бы я ему тогда отомстил. Ох, и ненавижу я его.
– За что же ты так его дяденька Кудеяр? – поинтересовался Тимошка и повернул голову к сопевшему мужику. – За что ненавидишь-то?