Вологодские кружева. Авантюрно-жизнерадостный роман

XVI

– Ну-ка, дружок, – обратился я к самому ценному члену нашей бригады, – расскажи, что вы вчера сделали.

– Дорубили визирку и прогнали ход, но привязаться к реперу не успели – стемнело, – отчеканил чётко, как на экзамене, шустрый малый.

– Тогда вот что. Пусть эти танцоры-песняры тут храпят дальше, а мы пойдём и привяжем ход, а заодно проведём небольшую рекогносцировочку.

– А я с вами? – спросила Таня.

– А это уж дело твоего желания, – предоставил я ей выбор, справедливо полагая, что состояние её после вчерашних похождений не может быть абсолютно нормальным.

– Неужели, Сережёчка, ты думаешь, что я такая идиотка, что буду сидеть тут и охранять драгоценный, громогласный сон двух алкашей!

– Всё понятно, девочка! Тогда бери рюкзак, бросай в него чайник, банку тушёнки, буханку хлеба и – вперёд!

– Вот, – показал пальцем на берёзку Вовик, – здесь мы и закрепили ход.

– Ну, вы и лентяи, – посмотрел я на аэрофотоснимок, – ведь до репера осталось метров пятьсот. Могли бы и потрудиться малехо, а не только перегружать себя ожиданием нашего возвращения!

– Я-то тут при чём?! Командовал Андрей.

– А кто орал, что будет работать, как Павка Корчагин?!

– А кто мне сказал, что главное не работа, а получение удовольствий?!

Ну что тут сказать, молодец, Вовочка, далеко пойдёт!

– Танюша, бери рюкзак, иди на полянку и ищи пока репер, а мы через десять минут подгоним ход.

– А что такое репер?

– Репер – это бетонный столбик, вкопанный в землю на два метра.

– Ты, видно, совсем офанарел! Я что, землеройка или экскаватор, чтобы зарываться на два метра?

– Ну, ты уж совсем меня за идиота считаешь, – оторопел я от такой логической выкладки. – Неужели ты, девочка, думаешь, что я способен заставить тебя проделывать такие вещи?

– Я, Серёжечка, ещё слишком мало с тобой знакома, чтобы ведать обо всех тайниках твоих мозговых загогулин! А вдруг ты в душе садист?

Я только пожал плечами:

– Вполне возможно. Но сегодня обойдёмся без зверств. Значит так: найдёшь на полянке деревянный столбик. Вокруг него – колечком – выкопана канавка. Это и есть репер, вернее, сторожок над ним. В землю, Танюша, – запомни, в землю! – зарываться не надо!

– Ну, где репер? – спросил я Таню, устанавливая нивелир на полянке.

– Вот уж не знаю! Но одно точно: нету тут никаких ни сторожков, ни колечек, ни треугольничков, ни даже параллелограммиков! Ни шиша!

– Быть того не может. Вот видишь, тут, на карте, да и на снимке, чётко обозначено: репер №1042.

Таня посмотрела на меня, как Ленин на Фаню Каплан:

– Я охотно верю, что на твоей карте это всё есть и даже, думаю, что ещё очень много всего интересного можно на ней отыскать, если постараться. Но здесь, – Таня показала рукой на полянку, – здесь есть только травка, полупустой рюкзак да я, дура, пытающаяся тут отыскать какую-то хренатень!

– Эх, девочка, – снисходительно улыбнулся я, – искать надо уметь!

За два часа мы общупали каждый сантиметр этой долбаной полянки, площадью соток в десять, но, кроме злости и разочарования, ни шиша не нашли.

– Серёга, – проявил догадливость Вовик, – а вдруг это не номер репера, а год его закладки?

– Ты знаешь, Вовочка, я не удивлюсь, если это так!

А в это время к нам подкрался волчий аппетит и вцепился мёртвой хваткой в наши желудки. И первой не выдержала Таня:

– Да в гробу я видела эти сторожки и реперы! Да пропади пропадом вся ваша топография и геодезия! Вовик, разжигай костёр, будем пить чай и есть тушёнку!

Таня расстегнула рюкзак, чтобы вынуть из него чайник, но тут же отскочила в сторону:

– Господи, ужас-то какой!

– Что, тушёнку забыли? – тревожно спросил Вовик.

– Ты посмотри, что тут творится!

Вовик сунул свой буратинный носик в рюкзак и воскликнул:

– Вот это кишмиш!

Потом он поднял рюкзак и засмеялся:

– Рюкзак-то на муравейнике лежал!

Мы долго вытряхивали наглых оккупантов, но они упорно цеплялись за всё что можно, особенно, за сахар.

– У, гады, сладенького захотели! – и Таня недобро пнула ногой по муравейнику.

И муравейник неожиданно развалился на две части, показав внутренность, которая оказалась деревяшкой, испещрённой несметным количеством дырочек.

И тут я всё понял:

– Так это же и есть сторожок! Просто подгнил чуть-чуть, а муравьи гнилинку любят, им здесь тепло.

– Да? – недоверчиво ухмыльнулась Таня. – А где же колечко?

– А хрен его знает, – пожал я плечами. – Может, заросло, а может, наши коллеги, заложившие этот репер, поленились его окопать.

– Нет, не так, – засверкал глазами Вовочка, – они заложить-то заложили, но только – за воротник, а потом сами тут и окопались!

– Ничего, – утешил я ребят, зато мы теперь знаем, как искать реперы.

– Точно, – воскликнула Таня, – нужно взять рюкзак, бросить его как можно дальше, потом два часа где-нибудь поболтаться, после – вытряхнуть из рюкзака муравьёв, чуть-чуть поматериться, хлопнуть себя по лбу, и готово! Репер найден!

ХVII

В лёгкой работе и тяжёлом отдыхе промчалось недели три.

Судьба, а, вернее, тот, кто трассировал наш маршрут, вторично свела нас с деревенькой Волонгой.

Был уже поздний вечер, когда мы, прилично уставшие и абсолютно промокшие от нудного, не летнего дождика, подрулили прямиком к домику своего земляка, размечтавшиеся провести эту ночь под крышей, обсохнуть, отогреться и на халяву чего-нибудь пожевать. Но, видно, у главного распорядителя халяв на сегодня все лимиты были исчерпаны: земляка дома не оказалось!

– А он уж недели две как в Ленинград уехал, – объяснила нам говорливая соседка.

– По делам, наверно? – машинально спросил я.

– Да где там! Он тут неделю куролесил, надоел всем хуже смерти!

– Песни пел? – припомнил я угрозы земляка несговорчивой очереди.

– Ага, ага, – закивала соседка, ничуть не удивившись моей осведомлённости. – И ведь как, зараза, делал! Залезет ночью на крышу и начинает объявлять: «Песня арлекина», исполняет Алла Пугачева!» И давай орать всю ночь вместе с хором!

– А он что, не один пел?

– Да это собаки. Видать, им понравилось. А нам каково? Ажно мурашки по коже! Так орал неделю, а потом собрался, всех обматерил, особенно какую-то Ностальгию – замучила она, видишь, его! – и умотал в Ленинград. Мы всё думали, что за Ностальгия такая? Нет у нас такой. Потом решили, может это Настасия? Так она отказывается, знать, мол, ничего не знаю! Ну, уехал, и слава Богу! – и соседка три раза перекрестилась.

Мы весело посмеялись, но недолго – сырость и усталость не идеальный катализатор смеха.

На нашу просьбу переночевать соседка замахала руками, мол, негде, но дала совет сходить к бригадиру. По тону и уважению, с какими она произносила слово бригадир, мы поняли, что он здесь, в Волонге, заместитель не только Господа Бога, но и самого генсека КПСС!

Можно было даже не спрашивать, где живёт бригадир, его домище был виден из любой точки деревни, как Эйфелева башня из каждого закоулка Парижа.

Мы постучали раз, другой, и, не дождавшись никакого ответа, Андрюха рванул массивную дверь на себя и первым прошёл внутрь. Я осторожно скользнул следом. Посредине большой комнаты стоял большой-пребольшой стол, за которым сидел, конечно же, большой-пребольшой мужик.

«Если это не бригадир, – подумал я, – то пусть меня отправят в самый женский монастырь!»

– Здравствуйте, нам бы бригадира, – несколько оробел Андрей.

Огромный мужик только кивнул головой, словно говоря: это я. Потом так же молча достал из-под стола трехлитровую банку, наполнил до краёв два стакана содержимым этой банки и неторопливо, по очереди, поставил их перед нами.

– Спасибо, – прижал руку к груди мой друг, – но мы люди вообще-то непьющие, а привело нас к вам исключительно дело…

Но тут я, увидев в глазах бригадира недобрые огоньки, ткнул Андрюху локтем в бок. Потом взял стакан и медленно, сквозь зубы, процедил в себя крепко пахнувший самогон. Когда дыхание, сбитое адским горючим, восстановилось, я пошарил глазами по столу в поисках чего-нибудь съедобного, но, кроме нескольких стаканов, обнаружил лишь большую миску с клюквой. Как ни странно, но вкус болотной ягоды легко убил во рту самогонный аромат.

Андрюха, последовавший моему примеру, чуть-чуть поторопился – он поперхнулся самогонкой и закашлялся, но смог быстро взять себя в руки.

Густые брови бригадира отползли немного от переносицы, что, вероятно, означало улыбку, и он пробасил:

– Пятро, разберись!

И тут я увидел щуплого мужичка, который находился рядом с бригадиром, но, из-за более чем внушительных габаритов хозяина, терялся за столом, как Венера в лучах восходящего Солнца.

Пятро шустренько вскочил, пожал нам руки и, узнав суть проблемы, мгновенно разрешил ее:

– Мы вам дадим комнату в комсомольско-молодёжном общежитии. Только мебели там нет.

Какая к аллаху мебель, мы же не институтки из Смольного! Главное – крыша над головой, а если это крыша молодёжного общежития, то разве можно пожелать что-то более великолепное!

XVIII

Как нас тупо давит однообразие жизни! Как стремительно мы покрываемся тоскливой плесенью от монотонности будней!

О, слава вам, буйные сюрпризы Судьбы! О, слава вам, ехидные сарказмы Фортуны!

В длинном деревянном бараке, который и был тем самым общежитием, и правда было много комсомолок и комсомольцев, но пик их активности, увы, пришёлся на двадцатые-тридцатые годы! И сейчас, несомненно, некоторые из комсомолок были душою молоды и даже озорны, но тела их давно потеряли свои холмистые формы и превратились в унылые, однообразные равнины и болота.

Что ж, разочарование мы перенесли стоически, к тому же усталость требовала удовлетворения.

Палатку мы бросили на пол, и постель была готова. Долгожданный сон пришёл бодро и неумолимо.

Первым среди ночи заныл Вовочка:

– Да что ж это такое! В лесу жрали-жрали и здесь покоя не дают!

– Если ты имеешь в виду комаров, – послышался мишкин голос, – то напрасно на них грешишь. Это не они. Ты слышишь хоть один писк?

– Нет, не слышу, – чуть помолчав, робко произнёс Вовочка, а потом заорал. – Так кто же меня глодает тогда?!

– Кто, кто, – громко зевнул Андрюха. – Приезжай ко мне в гости на улицу Ломоносова, я тебе покажу там твоих искусителей.

Я мгновенно всё понял, потому что бывал в гостях у Андрея неоднократно – нас жрали обыкновенные клопы.

Только когда мы включили свет, я понял, как я глуп и наивен. Эти клопы не были обыкновенными! Величина их поражала, а количество просто било наповал. Все стены и потолок были усеяны копошащимися тварями! Но мало того, здесь было ещё неимоверное количество разнокалиберных тараканов, которые, впрочем, быстро попрятались от лучей стоваттной лампочки. Клопы же не очень реагировали на свет, они были либо храбры, либо, что вероятнее, зверски голодны.

А на часах было всего-то шесть утра.

Через три часа мы прощались.

Андрей вызвался вместе с Мишкой и Вовиком сходить сделать один небольшой, но очень далёкий ход. Мне же он великодушно (слегка поскрипев зубами) разрешил остаться на эти два-три дня наедине с Танюшей, тем более что сегодня должен был приехать Литомин и привезти деньги и тушёнку, и нужно было его кому-нибудь встретить.

Если я вам скажу, что долго и упорно отказывался остаться с Таней, вы мне поверите? Нет? Странно!..

Первым делом после проводов товарищей мы сходили в магазин, купили два флакона дихлофоса и устроили последний день Помпеи для клопов и тараканов. В результате химической атаки нами было уничтожено такое количество наглых насекомых, которого с избытком хватило бы на неделю пропитания небольшому племени бушменов.

Потом мы почистили стены, помыли полы и поставили три кровати с матрасами, которые нам обеспечил шустрый Пятро. Мы могли бы взять и пять кроватей, но, увы, жилплощадь не позволяла этого.

И вот тогда помещение сразу стало похоже на комнату, где живут люди!

Литомин приехал в час дня на поезде и, быстренько выдав деньги (тушёнку он фиг привёз!), побежал проверить опознаки нашего ближайшего хода. Я хотел его сопровождать, но он отказался:

– Если всё сделано правильно, найти их будет нетрудно, если же я опознаков не найду, то работа ваша – брак, подлежащий переделке!

И он рысцой побежал проверять результаты наших трудов.

– Ну, начальничек, ты не боишься, что работа наша будет забракована?

– Нет, девочка. Я хоть и тружусь в нашей доблестной экспедиции с гулькин пупок, но одну вещь про Литомина знаю точно: он никогда не ходит проверять в неудобные места. А этот ход вдоль железной дороги, куда он помчался, помнишь, как мы делали?

– Наконец-то признался! А раньше не мог сказать? А мы-то всё думали, чего ты на нас взъелся, цепляешься к каждой ерунде: то сторожок недостаточно ровный, то надпись не очень чёткая, то окопка не идеальная! Думали, что плохое настроение на нас вымещаешь, а Андрюха всё шептал мне: «Ишь, изгаляется, начальник фигов, дали придурку власть!»

– Ничего, это он в шутку.

– Не знаю, не знаю.

В магазине мы закупили продукты и несколько бутылок вина, рассчитывая, что Литомин, поужинав, ночевать у нас не останется, а уедет вечерним поездом, и тогда уж мы тут оторвёмся!

Но не тут-то было! Я забыл, осёл, что у Литомина здесь была зацепочка, и этой зацепочкой, конечно же, являлась Татьяна.

В пять часов вечера, сияющий и довольный, начальник партии вернулся с проверки:

– Ну, Серёга, честно говорю: я поражён! Если и остальные хода так же оформлены, то вы просто молодцы!

Я, скромно улыбаясь, пожал плечами, как бы говоря: а разве может быть иначе?

За ужином Литомин был разговорчив (естественно, большей частью не со мной!) и весел. Я же всё посматривал на часы: до поезда и, значит, до «отрыва», оставалось чуть больше часа.

Заметил ли Литомин это, нет, но начал собираться. И всё было бы хорошо, но тут влезла Танюша со своей дежурной вежливостью:

– Вообще-то, Андрей Степанович, вы бы могли и у нас переночевать, кровать одна пуста.

Я замер в ожидании живительных слов: «Спасибо за приглашение, но мне нужно ехать». Нет, уши поймали слова иные:

– А правда, Танечка, чего мне, уставшему, на ночь глядя трястись в душном вагоне, переночую у вас, здесь так комфортно и уютно! Сергей, ты, надеюсь, не против?

– Ну что вы, Андрей Степанович, как вы могли даже подумать об этом!

Я улыбнулся и посмотрел на Таню так, как смотрит людоед на свой десерт.

XIX

Хоть поезд отходил очень рано – в шесть часов – но эта ночка показалась мне самой длинной в жизни! Это же какие-то муки разнузданной инквизиции: быть рядом с прекрасной девушкой и полудюжиной бутылок ароматного портвейна и не мочь наслаждаться ни тем, ни другим!

В четыре часа, так и не смежив ни на мгновенье глаз, я выполз на крылечко, уселся на ступеньки и закурил сигарету. Меня тут же радостно облепили соскучившиеся по моей кровушке комары и дружно принялись за дело. Но до них ли мне было!

Минуты тянули часы тяжело, медленно, как бурлаки по Волге атомную подводную лодку, залитую по горловину верхней рубки ртутью. И только петухи, прочищавшие свои глотки то справа, то слева, дарили мне надежду, что час нашего прощания с Литоминым всё-таки настанет!

И тут злая мысль клюнула меня исподтишка: а вдруг Татьяне придёт в голову предложить Литомину остаться ещё на денёк?

– Ну, нет! – выбросил я резко окурок, и он прочертил по дорожке бледно-алую полоску. – Если она это сделает, то я сразу пью пару бутылок, хватаю Литомина в охапку и отношу на рельсы, где положу его под первый попавшийся товарняк! А рядом с ним уложу эту Таню… Каренину! Пусть общаются!

Как ни странно, но время, оказывается, не стояло на месте, и Литомин проснулся, собрался, позавтракал и умотал мучить другие бригады.

Поезд ушёл ровно в шесть, а в семь я уже был пьян до неприличия. И Татьяна меня не бросила в этом деле, помогая по мере сил!

День полетел, кувыркаясь, весело и насыщенно и прервался в полдень крепким сном – тревожное ночное бодрствование требовало компенсации.

Разбудил нас настойчивый стук в дверь, производимый явно не согнутым пальчиком.

– Ну кто там ещё? – крикнул я сквозь остатки сна, закипая, как наш чёрный чайник на жарком костре.

– Это мы.

– Кто мы?

– Местные.

– Мы местных не заказывали, не мешайте спать!

– Открывайте, а то окно вышибем.

– Попробуй, если жить хочешь! – это крикнул не я, а тот, который сидел во мне и был пьян и храбр.

С глухим звоном разбилось оконное стекло, и на пол комнаты шмякнулся грязный кирпич. И это меня резко завело. Нет, не то, что кокнули окно, а то, что кирпич был грязный! Ведь мы так старались, отмывая полы!

– Ах вы, уроды! – вскочил я и как был – в одних плавках – пошагал к выходу, прихватив по пути у печки здоровенную кочергу с деревянной ручкой, приклёпанной к верхней её части.

Выйдя на крыльцо, я увидел толпу человек в пятнадцать. Тут, насколько я успел заметить, были пацаны возрастов разных, начиная лет с пятнадцати и кончая годами тридцатью. Но роднило их одно: все они были бухие, и на всех рожах высвечивалось крайнее пренебрежение ко мне.

Но тот, который был во мне, плевал на количество и настроения этой кодлы:

– Ну, кто окно вышиб? Выходи, убью! – и я со всего маху ударил кочергой о крыльцо, отчего кочерга с сухим треском разломилась на две части, и у меня в руке осталась лишь деревянная ручка.

От толпы отделился невысокий, но довольно-таки широкий пацан лет двадцати и, изрядно покачиваясь, шагнул в мою сторону два-три раза.

Я, абсолютно безо всяких мыслей о последствиях, взмахнул палкой и влепил ему в ухо. Пацан моментально плюхнулся в грязную лужу. А мне, мгновенно отрезвевшему, тут же вспомнился анекдот про ковбоя и его внутренний голос, вернее, финал того анекдота, когда внутренний голос говорит ковбою: «А теперь сваливаем!»

Но случилось нечто странное, до сих пор не осознанное мной даже с вершины лет прожитой жизни. Местные, ловко выковыряв своего друга из грязи, подхватили его на руки и быстро свалили в неизвестном направлении.

Я постоял ещё минуту, ожидая возвращения утроенной по численности толпы, вооружённой вилами, топорами и пулемётами, но ничего этого не последовало.

Тогда я смачно плюнул в то место, где валялся мой супротивник, и пошёл в свою комнату.

А там меня встретила бледная, вздрагивающая Танюша, обеими руками прижимавшая к груди топор. В её глазищах, устремлённых на меня, были восхищение и обожание:

– Серёжка! Я всё-всё видела! Поцелуй меня! Поцелуй так крепко, чтобы я умерла!.

XX

– А вот и мы! Не ждали? – просунулась в дверь довольная длинноносая физиономия самого ценного члена нашей бригады.

– Вовочка! – радостно всплеснула руками Таня и принялась бурно обнимать парня.

Тот немного оторопел от такой неожиданной реакции на своё появление, но быстро взял себя в руки:

– Танечка, между прочим, я не один, оставь себя немножко и на других.

В комнату ввалились Андрюха и Мишка, причём последний имел под своим глазом огромный синячище. Я вопросительно уставился на обладателя этого шедевра, но Мишка только поморщился и махнул рукой.

После того, как мы ребят накормили и налили, естественно, по стакану-другому винца, Андрюха достал огромную трубку, набил её махоркой и выпустил в комнату сразу столько дыму, что пришлось немедленно открывать нараспашку окно, поблёскивающее новенькими стёклами, вставленными нам расторопным Пятром.

– Андрэ, откуда у тебя эта штучка? – беря у него из рук трубку, спросил я.

– О том после. Начну-ка я лучше с истоков.

И он нам поведал о злоключениях своей маленькой бригады в течение последних трёх дней.

Распрощавшись с нами, зашли они в магазинчик и купили на Андрюхину заначку винца в дорожку. Да не одну бутылку и не две, а десяток! Естественно, когда они притопали к месту начала хода, то ни о какой работе и речи быть не могло. Пили долго и толково, и даже Вовочка, наш наивный трезвенничек, не избежал дьявольского искушения!

Под вечер назюзюкавшийся Мишка решил отправиться посмотреть на поезда, мол, это его любимое занятие. Выйдя на железку и ожидая там тепловозики и вагончики, он вдруг обнаружил, что забыл спички, а курить, ох, как было охота! Не возвращаться же обратно за два километра за огоньком! Прикурить не у кого. Тогда Мишка – простой парень! – решил тормознуть первый же поезд и прикурить у машиниста.

И он его остановил!

Но когда машинист с помощником узнали, за каким хреном он это сделал, то… Короче, Мишке повезло, что жизнь его продолжилась! Но главное всё же то, что, после того, как неласковые тепловозники основательно попинали Мишку, прикурить они ему всё-таки дали!

На следующий день Андрюха почувствовал себя не очень великолепно и, чтобы отлынить от работы, решил это преподнести как педагогический приём. Здраво рассудив, что Вовик – практикант и ему нужно учиться работать самостоятельно, он отправил этого самостоятельного субъекта с Мишкой, дабы они прогнали маленький трёхкилометровый ходик. Вовик, конечно, обрадовался, всё сделал, да вот невязку притащил на эти три километра аж два метра с хвостиком, а это раз в тридцать выше допуска! И пришлось Андрюхе, вместо расслабухи, перегонять этот ходик заново, а потом ещё делать и основной.

Но зато, при привязке к последнему сигналу, неудавшемуся педагогу повстречалась прелестная пастушка цыганистого вида, от роду лет эдак семнадцати, курящая огромную трубку. И так она была прекрасна и непосредственна, что Андрюха проболтал с ней и остаток дня, и вечер, и ночь, и утро. Короче, если бы не настойчивые приставания Мишки и Вовочки, фиг бы он ушёл оттуда раньше зимы!

– И вот, в знак нашей неожиданной любви, – глубоко вздохнул Андрей, – она и подарила мне своё сокровище.

– Это ты про её честь говоришь? – ехидно влезла Таня в его светлые воспоминания.

– Ну, честь, это само собой, но я имею в виду трубку, – и Андрюха с наслаждением затянулся, но, видно, очень глубоко – его пробрал такой резкий и продолжительный кашель, что слёзы из глаз брызнули дождём.