Пробуждение Ктулху

– Что бы там ни происходило… – выдохнул мой отец, но завершить фразу уже не смог.

Я провел с ним последний час, держа его за руку, но думая совершенно о другом. Полагаю, ему это было уже безразлично.

В ночь перед похоронами рядом со мной неотлучно находился наш священник, молодой мужчина с блестящими, с любопытством бегающими глазами. Пришла в дом также и его благочестивая супруга, рыхлая и молчаливая дама, занимавшаяся в основном уборкой в кухне и отцовской комнате. Время от времени она чрезвычайно шумно и тяжко вздыхала – только этот звук и давал нам знать о ее присутствии.

Несмотря на то что я находился в комнате не один, ничто не могло удержать меня от беспробудного сна, в который я внезапно провалился, – определенно это произошло против моей воли. Позднее мне рассказывали, что трясли меня за плечи, подносили к моему носу пропитанный ароматом платок, пытались влить холодную воду в мои неподвижные охладевшие губы – однако все попытки привести меня в чувство оказались бессильны.

Какая-то часть моего сознания была в точности осведомлена, что я нахожусь в том самом доме, где только что отошел в мир иной мой отец, и что завтра предстоит погребальный обряд. Но другой частью сознания, гораздо более сильной и активной, я пребывал совершенно в ином месте. Это был, как я почти сразу понял, Саут-Этчесон, и, стало быть, я как бы проделал путь на север от родного мне Кингстауна. Я узнавал пейзажи, открывшиеся передо мной, строения, которыми любовался в бытность свою подростком, увидел и высокий холм, заросший деревьями – за эти годы они определенно сделались выше и еще больше одичали, закрывая половину храма своими густыми ветвями… Вот я миновал холм и прошел по улице, которая, как я знал, приведет меня в нужное место.

Дом моего деда, вот он. Такой же чистый, сверкающий, как будто новый, как и восемь лет назад, когда я появился тут в первый и последний раз.

Я не стучал в дверь и не спрашивал дозволения, поскольку был вызван какими-то необоримыми силами, которые столь откровенно желали меня видеть. За входом меня окутала тьма, но почти сразу вспыхнул свет. Сюда провели наконец электричество. Дед был против «новшеств», однако либо в последние годы сдался перед надвигающимся прогрессом, либо же подчинился чьей-то воле. Воле кого-то, с кем он не имел сил бороться.

Передо мной стоял мужчина, очень худой и высоченного роста. Он странно был одет – в нечто наподобие плаща, опускавшегося с его плеч до самого пола. Под плащом просвечивала одежда, обычные рабочие штаны и рубаха, насколько я мог разобраться.

– А, явился! – произнес он и рассмеялся тонким скрипучим голосом, проникающим до самых костей. – Пришел все-таки! Ну, входи, входи, племянник.

Я сделал еще несколько шагов, и меня окутало странным запахом – не то кислого молока, не то потного тела.

– Дядя Эллингтон! – воскликнул я, и встретивший меня человек вновь разразился смехом.

– «Дядя»! «Эллингтон»! – повторил он, сотрясаясь от непонятного мне веселья.

– Пусть войдет! – раздался властный голос деда.

Я сделал несколько шагов, отстранив моего дядюшку, и очутился в той самой столовой, где некогда мы с дедом проводили время. Там ничего не изменилось за исключением того, что туда поставили большую кровать. Дед лежал на ней – его тело выглядело крошечным на этой огромной постели.

– Подойди, – приказал он. По крайней мере, манера говорить у него осталась прежней. – Слушай меня, – продолжил он, когда я остановился в двух шагах от него. – Все мое имущество будет принадлежать тебе. Ты хорошо понял? Я уйду из этого мира прежде, чем ты доберешься до Саут-Этчесона. Даже если ты выйдешь из своего дома сейчас и немедля направишься сюда, ты все равно опоздаешь.

– Сейчас я хороню отца… – начал было я, но из прихожей донесся пронзительный смех моего дядюшки, и дед тоже с трудом растянул губы в улыбке.

– Отец твой, разумеется, старался… по мере своих ничтожных сил, – сказал дед. – Но ведь ничего у него не получилось. Уморил двоих сыновей… Как так можно? А? Есть у тебя какие-либо соображения на сей счет?

– В каком смысле – «уморил»? – не понял я. – Батюшка всегда заботился о семье, насколько мог, и беспокоился о здоровье матушки и моих братьев…

– Похоже, тебе неизвестно значение слова «уморил»? – язвительным тоном вопросил дед. Казалось, он полон сил и здоровья, так решительно и энергично звучал его голос.

– Значение слова мне известно, – с некоторой досадой возразил я, – но, честно говоря, я совершенно не понимаю, какое отношение это имеет к действиям моего покойного отца. Повторяю: он неизменно был добрым, заботливым, чему лично я являюсь свидетелем…

– Так ты ничего не знаешь, – прошипел дед и повысил голос: – Джейден Мэйсон, подойди-ка сюда поближе. Не стой в отдалении, прими участие в семейной беседе.

Я понял, что он обращается к тому человеку, которого я встретил возле входа.

Нехотя, ворча на ходу и цепляясь плечами за стену, Джейден Мэйсон прошел в комнату и приблизился ко мне.

– Повернись к свету, быстро! – прикрикнул дед, видя, что Джейден колеблется. – А ты, бедный мой сирота, гляди на своего дядюшку, гляди пристально. Глаз не отводи и не воображай, будто все это снится тебе в кошмарном сне и скоро священник так эффективно подует тебе в нос или намочит твои глазки, что ты придешь в себя.

Я был оскорблен до мозга костей – в тот момент я слишком хорошо понял, что означает это выражение, – но вместе с тем не имел ни малейшей возможности возразить. Это был не мой сон, понял я в тот самый момент. Я находился в чьем-то чужом сновидении и потому был здесь абсолютно бесправен.

Я повернулся к моему дядюшке, который был выше меня ростом по меньшей мере на полторы головы, и поднял на него взгляд.

Не знаю, какие внутренние силы удержали меня от истошного вопля! Я увидел младенческое лицо, на котором пылали яростные, нечеловеческие глаза – они были абсолютно круглой формы и лишены белков. Черного цвета, блестящие, они напоминали угли, но вместе с тем я ощущал их бешеный взор. Так глядели бы, наверное, глаза, состоящие из одного сплошного зрачка, – пришло мне на ум.

В тот же миг в мой разум пришли давние воспоминания, которые я так тщетно пытался изгнать: горячий, слишком ясный день в этом городке, прогулка до церкви и далее вниз, к странному строению, где находились «ангелы» – по выражению мисс Раккуэль Радклиф, – и затем тот миг, когда один из подвешенных вниз головой начал открывать глаза…

Думаю, Джейдену тоже припомнился тот момент, потому что он широко, ехидно распахнул свой безгубый рот, в котором теснились тонкие острые зубы. А между тем его лицо по-прежнему оставалось подобным младенческому – только вот в эти мгновения из него полностью исчезло все человеческое.

– Помнишь меня? – тонким голосом проговорил он. – Ты ведь хорошо помнишь меня? Ты же ходил навестить меня! Ты ходил меня навестить, я помню это, помню!..

– А где… Где остальные? – вырвалось у меня. На самом деле я совершенно не хотел знать ничего подобного, и мой собственный разум противился подобному разговору, но какая-то иная воля заставила меня задать этот вопрос.

– Не все выживают, – кратко ответил Джейден. – О, не все… Но все же нас достаточно много для того, чтобы хоть кто-то остался на этой земле.

– Теперь ты понял, что происходило в твоей семье? – проговорил дед. – Старший сын родился у твоей матушки мертвым, но, глядя на его тело, она почти мгновенно догадалась, в каком обличье он появился на свет. Возможно, поэтому она и сумела пережить это обстоятельство, хотя кто знает этих женщин! Они производят на свет детей и относятся к ним совершенно не так, как мужчины: они способны забыть об одном плоде после того, как у них появляется другой…

Я скрипнул зубами, и Джейден снова рассмеялся.

– Ты похож на человека, – сказал он.

– Помалкивай об этом! – рявкнул дед. – Разумеется, кто-то должен быть похож и на человека… Но третий ребенок у нее опять оказался весьма необычным с точки зрения горожанина, не так ли?

– Ни о чем подобном мне никогда не говорили, – признался я. – Но жизнь тогда действительно переменилась. Мама часами находилась в детской, совершенно меня забросила, вся была занята исключительно младенцем. И если для меня нанимали кормилицу и няньку, то этого сына матушка пыталась выходить сама. Отец… О боже, мой отец! Полагаю, поначалу он ни о чем не подозревал, ведь на лице младенца очевидно незаметна эта разница между нормальным мальчиком и странным уродом, чье происхождение неестественно для рода человеческого…

Я невольно покосился в сторону своего дяди, который хмыкнул, но промолчал.

– Однако матушка – она, несомненно, поняла все с первого мгновения, – заключил я. – И потому была настолько напугана и несчастна.

– Полагаешь, она этого жуткого младенца и убила? – осведомился дед так просто, словно речь шла об обыденном событии.

Я покачал головой.

– Понятия не имею, что там произошло. Как-то среди ночи матушка выбежала из комнаты и принялась кричать и плакать, ударяясь головой о стену, словно безумная. Это разбудило всех обитателей дома. Отец вошел туда – и выскочил почти мгновенно. Я видел по его лицу, что он потрясен до глубины души. Это выражение ужаса и дикого изумления впоследствии оставалось в его чертах всю жизнь. Он схватил меня за плечи, встряхнул и шепотом произнес: «Никогда! Слышишь – никогда не задавай вопросы о своем умершем брате!» Я только кивал головой, но ничего не понимал. Одно мне было ясно: в семье произошло неописуемое бедствие. Когда через полгода матушка ушла из нашей жизни…

– Она точно умерла? – перебил меня дядя.

Мне оставалось лишь кивнуть, ведь я присутствовал на ее похоронах и провожал в последний путь так же явственно, как делал это сейчас с отцом.

– Что ж, – проговорил дед, словно подводя итог всему сказанному, – чему быть, того не миновать.

– Дедушка, – с трудом вымолвил я, – что случилось со вторым матушкиным братом? Я так и не добился ответа в прошлый раз.

– Так ли это важно? – ответил дед. По его лицу я понял, что он удивлен, и понял также, что вопрос я задал по собственной воле, а не подчиняясь приказаниям тех, кто привлек меня в эти края вопреки моему состоянию.

В тот же миг передо мной все потемнело, и внезапно я открыл глаза в полутьме. Священник натирал мои виски уксусом, а его супруга стояла рядом и бубнила под нос.

Произошло все ровно так, как говорил мой дед: вскоре после похорон отца мне доставили телеграмму с сообщением о кончине моего любящего дедушки, который оставил все свое имущество лично мне. О тех странностях, что могут ожидать меня в имении деда, я боялся даже предполагать, однако никаких возможностей отказаться от предложенного состояния у меня не имелось: отец потерял практически все свои доходы, и от него мне досталось только жилье, откровенно требующее ремонта и, насколько я припоминаю, уже однажды заложенное.

Таким образом, выбора не было, и вскоре я отделался от того немногого, что оставалось у меня в Кингстауне, и отправился в Саут-Этчесон, смутно предвидя многочисленные тяжелые последствия этой поездки. Про себя я решил, что продам дедовский дом и уеду из Саут-Этчесона как можно скорее. Найду себе жилье где-нибудь в Нью-Бедфорде, а то и в Провиденсе. Однако вместе с тем где-то глубоко под этими бодрящими мыслями копошились другие, тяжелые и страшные, и они навевали на меня глубокую тоску – не постоянную, а как бы наплывами, волнами: что-то в моей душе подсказывало, что я приму однозначное решение и в конце концов останусь в Саут-Этчесоне навсегда.

«Меня ничто не держит! – сказал я самому себе. – Нужно лишь напрячь волю и избавиться от этой тяжести… И еще, – добавил я, – похоже, мне не следует обзаводиться семьей, чтобы не продолжать наш проклятый род на этом свете».

Подобные планы поддерживали меня и заставляли по крайней мере избавляться от страха, пока поезд, а затем и нанятый автомобиль двигались по дороге в сторону малого города.

Прибыв туда, я остановился в недоумении. Небольшой чемодан – все, что я забрал с собой из дома в новую жизнь, – я поставил на землю себе под ноги. Я совершенно не узнавал картину, открывшуюся передо мной. Нынешний Саут-Этчесон даже близко не был похож ни на город моих детских воспоминаний, ни на место, где совсем недавно я побывал в своем странном, слишком реалистическом сне.

Это был самый обыкновенный, грязноватый провинциальный город. В центре его, правда, имелось несколько хорошо возведенных и недавно покрашенных двухэтажных домов с красивыми окнами, но преимущественно то были убогие строения, похожие на коробки или ящики, сложенные из старого кирпича или еще более старых древесных стволов. Большая центральная улица была замощена, и по ней можно было ходить в любую погоду, но большинство улиц представляли собой нечто вроде лесных троп, и, не сомневаюсь, при сильном дожде там легко можно было погрузиться в грязную жижу едва ли не по колено, а то и вовсе упасть со всеми вытекающими из этого последствиями.

Я не верил своим глазам. Как такое возможно? Не в силах разрешить этот вопрос, я решил для начала дойти до дедовского дома и попробовать разобраться там.

То и дело моросил дождь, было пасмурно; свет падал не яркий, а какой-то неизбывно-печальный, словно весь мир грустил о моей семейной утрате. Наконец вырос передо мной и тот давно знакомый дом. Он выглядел почти таким же, каким оставался в моей детской памяти: прочным, тщательно и красиво выстроенным, но вместе с тем вовсе не новым «с иголочки», как виделось мне в былые годы.

У ворот меня встретила пожилая женщина – должно быть, знала о моем скором приезде и ждала, вычислив время пути, которое я проделаю от поезда до самого подъезда.

– Мисс Раккуэль Радклиф? – неуверенно спросил я, поскольку сомневался, та ли это дама, которая прибиралась в жилище моего деда и рассказывала мне о здешних чудесах.

Она всплеснула руками.

– Ах, молодой мистер Эллингтон! – вскричала она. – Вы помните меня! Вот так чудеса, поистине так чудеса! – Она закачала головой и всхлипнула. – Такие перемены, молодой мистер Эллингтон, такие ужасные перемены! Ваш дедушка отошел в мир иной, о чем вы, разумеется, знаете… Он ведь был таким превосходным человеком! Что теперь будет? Вам понадобится еще моя работа или вы отыщете себе молодую девушку… или вы, простите, что задаю такой вопрос, уже женаты?

– Нет, мисс Раккуэль Радклиф, я совершенно не женат, – едва заметно улыбнулся я. – И если у вас имеются время и силы по-прежнему вести здесь хозяйство, был бы рад вашей помощи…

– На первых порах, мистер Эллингтон, на первых порах! – подхватила она горячо. – Потом-то, конечно, вы отыщете себе здесь молодую девушку, но пока этого не случилось…

Внезапно дождь начал идти сильнее – скажем так, чувствительнее, – и мы оба вбежали в дом.

– Тут никого нет? – спросил я, заранее опасаясь увидеть своего дядю.

– Нет, мистер Эллингтон, ни души, если не считать нас с вами.

– А дядя мой… такой, странный… он сюда не приходил? – решился я задать вопрос.

Она сморщилась.

– Какой еще «дядя»!.. Верно говорите – у мистера Эллингтона-старшего было несколько сыновей. Однако не поверите – не могу вспомнить с точностью, сколько. Все они были слишком похожи между собой, а на просьбу представиться и назвать имя только широко раскрывали рот да хохотали эдак визгливо, как капризные дети… Полагаю, их было двое или даже один. А в последние годы, надо полагать, и ни одного. Такие мужчины, знаете ли, предпочитают не сидеть на одном месте… Самого-то мистера Эллингтона я никогда о таких вещах спрашивать не решалась.

– Почему? – удивился я.

– Потому! – Она дернула плечами. – Все вам сказать? Иное может звучать неприлично!

– Думаете, кто-то из них незаконный? – спросил я. Все же мне хотелось бы знать, что моя мать обладала иным происхождением, нежели эти странные создания, лишь отдаленно похожие на людей.

– Ничего я не думаю! – в сердцах произнесла мисс Радклиф, и я решил поскорее переместить беседу на более пристойную тему.

– Эти странные создания – они ведь жили там… за церковью? – спросил я, памятуя свое жуткое путешествие в детские годы.

– За церковью? – Моя собеседница с откровенным удивлением подняла брови. – Да разве там есть какое-то жилье? Господь с вами, мистер Эллингтон, там никакого здания-то и нет. Может, было когда-то, в незапамятные времена, потому что деревья там растут не лесные, на чей-то сад похоже, но только на давно заброшенный. А дома никакого нет.

– Помилуйте, мисс Радклиф, разве вы не говорили мне о Божьем благословении или о чем-то подобном? – не выдержал я.

Она махнула рукой.

– В толк никак не возьму я, о чем таком вы вспоминаете… У подростков вашего возраста странные бывают фантазии. Мечтали, небось, о чем-нибудь для вашего возраста подходящем, о девочке там или о хорошей карьере, вот на ум и пришло благословение. – Она покачала головой. – Идемте, к вашему приезду я приготовила обед. Дальше уж сами будете разбираться. Дед ваш до последних дней ходил в трактир здесь неподалеку, возиться на кухне не любил – разве что печь затопит, когда холодно… Привыкнете, – добавила она и не стала ничего больше объяснять.

Вечер прошел спокойно – и я бы даже сказал «скучно», если бы не постоянное ожидание чего-то неестественного, быть может, пугающего, которое не оставляло меня ни на мгновение. Честно говоря, я бы предпочел скуку – она не так выматывает и без того не слишком большую энергию. То и дело мне чудилось, что я вот-вот встречу деда – не такого, каким он пришел ко мне в последнем сновидении, но такого, с каким я встречался восемь лет назад. Необъяснимое душевное состояние мучительно выматывало меня, я устал почти смертельно и нуждался в срочном отдыхе, однако и заснуть совершенно не мог, каждое мгновение вздрагивая от нарастающего страха. Страх этот, никак не связанный с происходящим, меня не отпускал, и постепенно я начал отмечать его особенности: вот он, едва заметный, начинает возрастать, я чувствую, как мои виски сдавливает какая-то незримая, никакой внешней причиной не вызванная сила; затем немеют мои похолодевшие руки – и внезапно какой-то звук, мельчайший, еле слышный и в обычном состоянии никак не привлекающий к себе внимания, буквально пронзает мою душу острым кинжалом. Как ни странно, сразу после этого ужас, с которым почти невозможно продолжать оставаться живым, отпускал меня – на короткое время, однако ж затем вновь начинал копошиться где-то в самых темных, непостижимых недрах моей истерзанной души.

Наконец я все-таки сумел заснуть. Усталость взяла свое и увлекла меня в бездны, где не существовало ни прошлого, ни настоящего; я попросту исчез из осознаваемого мира.

Не могу определить, как долго это длилось, однако полагаю, что оборвалось слишком быстро. Внезапно я распахнул глаза, терзаемый таким приступом дикого страха, какого еще не испытывал. Рядом со мной определенно кто-то находился; я понял это потому, что в темной комнате покачивалась еще более черная тень. Я даже не пытался вскрикнуть – мое горло перехватило с такой силой, что я едва не задохнулся.

Неожиданно все изменилось. Меня как будто вернули в обыденную жизнь, где у каждого звука, каждого запаха или движения имелось совершенно простое, разумное объяснение. Черная тень наклонилась над столом, чем-то щелкнула… и загорелась настольная лампа.

Тотчас вся комната озарилась мягким светом и приняла совершенно привычный для человеческого взгляда вид. Находившееся ближе к лампе кресло, стоявшее возле столика, было хорошо освещено, я видел лежащий на нем чуть смятый теплый плед. Далее, уже более сумрачно, виднелась стена и небольшая картина на ней, где были изображены дерево и стоящая под ним человеческая фигура в развевающемся под порывом ветра пиджаке, небрежно наброшенном на плечи. Свет отражался в оконном стекле, преграждающем вход черной ночи в старую спальню, доставшуюся мне по наследству вместе со всеми кошмарами, что в ней затаились.

Тот, кто зажег лампу, преспокойно уселся в кресло, и я наконец узнал лицо своего дяди, Джейдена Мэйсона Эллингтона. Оно было непропорционально маленьким по сравнению с преувеличенно рослым телом с узкими плечами и чрезмерно широкими бедрами. Находясь в отцовском доме, он, должно быть, чувствовал себя свободно, потому что расселся, широко расставив ноги… и мне показалось, что их не две, а четыре. Две лишние ноги, расположенные внутри основных, были чрезмерно тонкими, похожими на палки. Суставы, торчащие плоскими окружностями, соединяли их и словно бы вынуждали двигаться, и пока он плотно сидел, расставив внешние ноги, эти внутренние непрестанно шевелились и покачивались.

Я поневоле отвел взгляд, чем нимало не смутил его.

– Давно приехал? – осведомился Джейден.

– Сегодня днем, – ответил я.

– Еда осталась?

– Не знаю… Поищите на кухне. Приходила мисс Радклиф, она наверняка приготовила больше, чем подавала вечером на стол.

Разговор велся о совершенно обыденных вещах, но вместе с тем я отдавал себе отчет в том, что нахожусь в некоем странном мире: до конца я так и не понял, было ли это видение или же все происходило на самом деле.

– Ясно, – произнес Джейден, однако не сдвинулся с места. – Тебе же сообщили твои обязанности?

– О чем вы? – Теперь я сидел на кровати, закутавшись в одеяло. После бессонной ночи, наполненной необъяснимыми страхами, меня трясло от холода, но на Джейдена это, кажется, не производило ни малейшего впечатления. Во всяком случае, он даже не поинтересовался моим самочувствием.

– Я о твоих обязанностях, – немного раздраженным тоном повторил Джейден. – Ты должен меня кормить. – Он отвел глаза и уставился в окно, где ровным счетом ничего не было видно, а затем внезапным рывком повернулся ко мне и прошипел: – Не вздумай продавать этот дом и сбегать в какой-то другой город, слышишь? Не рассчитывай скрыться – я чую кровь, которая принадлежит нашему семейству, я чую ее издалека!

– О чем вы говорите, дядя? – не выдержал я. – По какому праву вы вообще намерены распоряжаться моим будущим? Вашего имени нет в завещании деда – полагаю, кстати, что нет его ни в одном из официальных документов этого города. Следовательно, ваша жизнь, если она в какой-то мере зависит от моих решений, связана исключительно с моей доброй волей. Так постарайтесь же по крайней мере добиться моего расположения, а не…

Он завизжал. Я так и не понял, смех это был или вопль ярости: подобных звуков я раньше никогда не слышал. Пронзительный, бесконечно тонкий вопль проникал через уши в самую глубину моего мозга и словно выжигал там какие-то непостижимые знаки. Мое тело содрогалось, как будто пыталось дать некий бессловесный ответ на эти призывы. Затем все стихло, и на миг меня охватил ужас при мысли о том, что я оглох.

– Твоя мать, – прошипел голос у меня в ушах. Джейден по-прежнему сидел в кресле в некотором отдалении от меня, однако теперь я слышал его голос как будто внутри себя – словно это были не звучащие со стороны фразы, а мои собственные личные мысли. – Твоя мать, Ар-тур Фи-липс Эт-вуд… – Мое имя прозвучало по слогам, словно являло собой некую второсортную насмешку, хотя при других обстоятельствах я имел обыкновение гордиться им. – Твоя мать, мис-сис Эт-вуд, малыш Ар-тур Фил-липс… добрая женщина, не так ли? Она так сильно заботилась о собственных детях… Тебя-то она не трогала, потому что ты родился тем, что принято именовать человеком, но что касается твоих братьев… Ты никогда не спрашивал отца, что случилось с младшим, с тем, который умер незадолго до ее смерти?

– Случается, младенцы не выдерживают жизни на этом свете, – сказал я. – Не такое уж редкое явление, чтобы задавать вопросы и без того печалящимся родителям.

– Она попросту его съела, – произнес Джейден почти обыкновенным человечьим голосом, так, как говорят о чем-то само собой разумеющемся. Но внезапно голос этот снова взвился до почти оглушительных высоченных нот. – Съела, говорю тебе, съела, съела!.. Она не могла больше отказывать себе в питании человечьей кровью. Она теряла всякие силы, ее охватывал смертельный ужас, непобедимый, такой сокрушающий, какого никогда не ведают обыкновенные люди… В смертельной хвори человек бессилен, он сперва заболевает, потом отдает свою жизнь неведомо кому. Мы же другие: чем сильнее гложет нас близость смерти, тем больше в нас мощи и ярости. Твоя мать боролась с собой до последнего, но в тот миг она не смогла себя удерживать и впилась зубами прямо в горло своему сыну… Уверен, она говорила себе, что он в любом случае не выживет в вашем человечьем мире, так пусть хотя бы спасет жизнь своей матери, отсрочит ее голодную смерть, позволит ей вырастить своего человечьего отпрыска. Но кто-то увидел ее кусающей горло младенцу, – быть может, твой отец, а? Такое в голову не приходило?

Я молчал. Когда Джейден начал говорить все это, я внезапно осознал, что он произносит вслух те самые мысли, что мучили меня все эти долгие годы. Может быть, мою мать, перекусывающую горло младенцу, видел в те минуты я сам – и сперва мое сознание отказалось верить увиденному, а позднее отказалось хранить эти впечатления в памяти.