- -
- 100%
- +
Заведующая практикой вышла в понедельник:
– Что? Не может быть! – воскликнула она, сдвигая очки на кончик носа. – Обскакала меня, в дирекцию бегала!
Она подняла вокруг этого проекта такой шум, что Ульянка пожалела о том, что решилась поделиться своей идеей: практика скоро закончится, сидела бы молча… Но тогда что дальше? Возненавидеть будущую профессию и отбывать время учебы, не зная, чем заняться дальше?.. Девушка так и заявила директору, сгорая от стыда за то, что отняла столько времени у серьезных людей.
– То есть как это «никому не надо»? – директор вскипел, а она наконец-то почувствовала поддержку своей идеи. – Мы думали об этом, просто инициативных людей не было! «Никому не надо…» Во дает! Уже и бюджет перекроили…
В обеденный перерыв за столик к Ульянке подсела заведующая.
– Не помешаю? – поставила поднос и ловко ногой отодвинула стул. – А знаешь, ты молодец. Смелость города берет. Так держать! Скажи только, с альбомами сама придумала или подсказал кто из наших?
Женщине было обидно, что ловкая практикантка обошла ее, оказалась проворнее и настойчивее.
– Так это я в другом музее увидела! – девушка улыбалась искренне и радостно, как всегда, когда разговор касался ее проекта. – Мы с классом еще в Москву когда ездили, нас возили на экскурсии, и где-то у кассы я увидела сборник документов, времени же не хватит…
Заведующая притворно хлопнула себя рукой по лбу:
– Так наши здесь ни при чем! А я не знала, на кого и подумать: мы года два уже всем архивом бьемся за этот проект, тут девчонка с улицы появилась и все ловко организовала. Вот ты боевые листки разбирала, а там уже бумага тлеть начинает и темнеть. Теперь представь отдел славянской культуры. Там каждый листок уже прозрачным стал от времени! Ну как его в сканер положить? Руками? Пинцетом?
Тут только заметила, что Ульяна ничего не ест.
– А ты что же, на диете?
Девушка опустила глаза.
– Ты талон получила на питание? Мы в этом кафе со скидкой едим, как сотрудники… – наставница поняла, что это ее оплошность и спохватилась. – Пойдем со мной. Вставай же, – подтолкнула упирающуюся девушку к буфету.
Когда они снова вернулись за свой столик и Ульянка с удовольствием принялась за горячий куриный бульон с крошечными сухариками, заведующая сказала примирительно:
– Ну что, мир? И не такое в жизни бывает. Жизнь свое диктует, а ты ей – свое. Главное, не мямли, иногда и зубы надо показать…
Так дочка и сидела на кухне в раздумьях, пока я не пришел.
– Прости меня, доченька, маленькая моя, любимая, солнышко мое, – я на колени перед ней встал, хотел целовать ей руки, но она смутилась и вырвалась. Убрала со стола, вымыла посуду. Все молча. А я не решался подойти.
Жена спала, знала, что Ульянка все уберет, и тут меня осенило! Я тихо прошел в дочкину спальню и положил ей на кровать пятитысячную купюру – на обеды, на кино или на новую кофточку. И в этот самый момент почувствовал себя настоящим отцом – который и накормит своего ребенка, и в обиду не даст!
Мужчина вздохнул:
– Ненадолго меня хватило. Сегодня встать не мог – так плохо было. Наизнанку выворачивало, чуть не умер. От рейса отказался… А все Сологуб!!! Он вчера отпускные получил и «проставился». Я хотел уйти, но не тут-то было! Сологуб взял меня за плечи и усадил со всеми.
– Не буду пить, – отодвинул я стакан с мутной жидкостью. – Мне уже стыдно домой идти, жена со мной не разговаривает, дочка презирает…
– К черту жену с дочкой! – закричал кто-то. – Зарплату приносишь, а больше им от нас ничего и не надо. Лишь бы мы дома пореже появлялись, да побольше денег оставляли. Выпей с коллективом, не обижай…
И я пил. Пил, а легкость не приходила. Сердце начало болеть, но я внимания не обратил. Думал о том, что Ульянке еще денег дам, чтобы не обижалась. Или пойду с ней в торговый центр – пусть выберет себе все, что хочет: платье новое, туфли, духи. Сестренке игрушек каких-то… Пусть я неважный муж, но своим доченькам я хороший отец. Потом я брошу пить, заработаю больше, свожу своих девочек к морю, они ведь никогда на море не были. Я не позволю, чтобы моих дочек возили на курорты всякие хмыри…
– Конечно! – наливали мне приятели стакан за стаканом. – Ты сам все можешь им организовать! У тебя такой опыт вождения – без работы не останешься.
– Ладно, мужики, я пойду, – встал я из-за стола. – Ульянке хочу успеть обновки купить.
Мужики налили мне «на посошок», еще и еще, и, когда я вышел на улицу, была уже ночь. Светло же – я и не понял, что поздно. В круглосуточном магазине у дома купил коробку самых дорогих конфет, поднялся на свой этаж, присел у входной двери и уснул. Проснулся от того, что кто-то совал мне в лицо что-то мохнатое, пахнущее псиной. Сосед спускался по лестнице со своим шпицем, счастливым от предстоящей прогулки. «Вам плохо? Может, Скорую вызвать?» – спросил он, оттаскивая пса, радостно лижущего мне лицо.
Вышел я на улицу вспотевший, мятый. Было еще прохладно, и ветерок шевелил мне волосы. Я смотрел в пустоту перед собой, в руках у меня была мятая коробка конфет – во сне раздавил дочкин подарок. Да и что это за подарок, надо было, как задумал, трезвому пойти по магазинам и покупать все, что Ульянка бы сама выбрала, а потом зайти в кафе и угостить доченьку пирожными… И жена права, что отказалась со мной в ресторан идти! И про море я зря сказал, что хмыри моих девочек будут возить, – пусть попадутся им хорошие парни, которые смогут сделать дочек счастливыми. А хмырь – это я. Я! Радовался несколько лет назад, когда принес Ульянке чужие валенки – у кого-то из нашей автоколонны у племянницы нога выросла, а выбросить жалко. И ношеную школьную форму. Жена хмыкнула, даже показывать дочке не стала. «Я сама куплю, лучше недорогое, но новое», – отрезала сухо и вынесла пакет с моими обновками на мусорную площадку.
– Да лучше бы вообще я ничего не приносил! – всхлипнул мой собеседник. – Был бы я калекой каким или вовсе бы умер – ей бы краснеть за такого отца не пришлось! А я безвольная тряпка, понимаете, что-то в жизни у меня пошло не так…
Отец мой всю жизнь выпивал, после школы я в институт поступил – первую же сессию из-за пьянки завалил и в армию загремел. Там за меня командир взялся, я рисовал хорошо. Хлопотал обо мне после смерти отца, при штабе оставил, чтобы меня на чеченскую не загребли. Отправил в автошколу учиться. И я ведь тогда совсем не пил! Два года почти не пил! А потом вернулся домой, встретил школьного товарища, он меня позвал на свадьбу к своему однокурснику – и понеслось…
А в меня уже не лезет, настолько плохо от алкоголя. За руль разве можно в таком состоянии? Уволят – что делать? Жена, понятное дело, всю жизнь дочек растит, не пропадет. Из родительской квартиры я ее не выгоню – сам уйду.
Мужчина плакал, но без слез, просто хрипел. Вскочил на ноги и заговорил быстро. Было понятно, что его переполняют чувства, и им надо дать выход:
– Я зашел в квартиру, было тихо, все спали. Снял с себя вонючую одежду, вымылся с мылом. Терся мочалкой, пока кожа не стала ярко-красной. Надел чистое. Положил на тумбочку в прихожей всю наличность, карту зарплатную, записал пинкод на клочке бумаги, выложил документы и телефон. Зачем-то прихватил с полки детскую игрушку из шоколадного яйца – яркого пластикового уродца – подержал в руке и положил на место. Постоял в раздумьях, не зная, что делать с ключом от квартиры. Потом решительно вышел, запер дверь и спустился во двор. Проверил в кармане веревку, я ее взял, чтобы связать себе руки и ноги, и направился в сторону Невы.
Из-за угла на меня выскочила Ульянка в материном плаще, накинутом на домашнее платьице, и в кедах. Мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.
Лицо у доченьки стало белее мела, голос как будто чужой:
– Папа, ты на работу? Так рано? Сказал бы, я бы тебя проводила.
Я вдруг увидел, что она дрожит, то ли от холода, то ли от неожиданности, что меня встретила. В руке у нее был пакет молока. Я протянул руку, чтобы застегнуть плащ, но она отпрянула, оступилась, и ткнулась лицом мне в грудь. Как тогда, когда она была совсем малюткой. Меня такая нежность захлестнула, я прижал ее к себе крепко-крепко, сердце зашлось: ей бы спать сейчас, а она за молоком побежала в соседнюю лавку.
Ульянка расплакалась, а я держал ее двумя руками все крепче и бережнее. Я снова понял, как виноват перед ней, и чуть не причинил ей еще одно горе, собираясь лишить ее отца. Мне и в голову не пришло, что меня распухшего вытащат из воды, потом опознание, похороны, слезы… А сейчас я живой и можно все исправить. Я живой! Целую дочкины глаза, щеки, целую ее прямо в слезы и чувствую себя сильным, взрослым, важным. Я ведь дольше живу и жизнь знаю, пусть мой опыт неказистый, но он тоже может быть ей полезен! Так захотелось начать ее оберегать от невзгод, сделать ее жизнь легче, интереснее. Я шептал ей: «Моя малышка», а она плакала и плакала, содрогаясь всем тоненьким тельцем в моих сильных руках.
Сколько мы так простояли – я не помню.
– Мне завтрак надо готовить, сейчас Настя проснется, – сказала Ульянка. – Молоко закончилось вчера, я уставшая пришла и не купила. Пап, – назвала она меня папкой снова, – А ты можешь сегодня с Настеной побыть? Мама ее собиралась на работу взять, в садике карантин. Или ты в рейс?
– Конечно могу, – радостно согласился я. – Я выходной. Вот мамка обрадуется.
Сам подумал: «Семья – это хорошо. Ульянка, Настенка, красивая жена – это очень хорошо». Перевел взгляд на дочку, она смотрела куда-то поверх моего плеча:
– Пап, скажи честно, ты же дома не ночевал? А вид у тебя отдохнувший и одет ты в чистое… Ты же не…
Солнце уже поднялось, туман почти рассеялся, лениво и сонно поднимаясь вверх, к сизым облакам. Я посмотрел вокруг и увидел наш проспект другими глазами: невероятной красоты архитектура, пестрые клумбы, украшающие веранды ресторанчиков, синее небо. Все такое привычное и как будто незнакомое. Я странное чувство тогда испытал: словно утреннее солнце растворило всю суматоху в голове, все неправильные мысли, всю тяжесть в теле.
– Разумеется нет. Просто ночной рейс-коротыш подвернулся. Пойдем домой.
…Егор набегался и плюхнулся рядом со мной.
– Пить хочу!
– Так ты всю воду выпил, надо в магазин идти. Сходишь?
– Да нет, уже все, ребята устали, мы расходимся, – он помахал подбегающей к нам длинноногой девочке в майке-борцовке и спортивных шортах. – Пока, Настя!
– Пока, Егор! – приветливо крикнула она в ответ, доверчиво взяла отца за руку и потянула его к выходу. Было приятно смотреть, как они идут, переговариваясь о чем-то, и не верилось, что сегодня утром этот человек собирался сделать нечто такое, из-за чего бы он никогда больше не увидел это солнце, эти деревья и этих людей…
ИЮЛЬ
Стояла удушающая жара, Саша с Егором улетели на юг к морю, а я занималась поисками работы. В незнакомом городе мне даже поговорить было не с кем. Все общение сводилось к переписке с подругами, раскиданными по всей планете, и к беседам со случайными людьми, встреченными в разных местах культурной столицы.
Каждый вечер я надевала белые «найки», атласный спортивный костюм и выходила из дома с любимым плейлистом в наушниках. Шла вдоль Невы к Благовещенскому мосту, мимо Манежа к Исаакиевскому собору, потом – куда глаза глядят до Невского проспекта. Сидела там на какой-нибудь веранде, глазея на лица счастливых туристов и хмурых петербуржцев, протискивающихся в толпе к парковкам и остановкам, – этим явно было не до восторгов.
В один из пятничных вечеров свободных столиков на улице не оказалось ни в одном ресторанчике на моем пути. Единственно, на веранде у «Англетера» мне предложили сесть за один столик с мужчиной, сосредоточенно стучащим по клавиатуре ноутбука.
– Можно к вам? – спросила я скорее из вежливости, потому что сил идти дальше у меня не было, и я бы все равно приземлилась на заботливо отодвинутое официанткой плетеное кресло.
Мужчина посмотрел на меня бегло, кивнул и снова принялся что-то писать.
«Отлично, – подумала я. – Попью воды со льдом, отдохну и пойду дальше». Равнодушие моего соседа пригасило чувство вины от того, что я вторглась в его личное пространство: раз ему все равно, значит, я не помешала.
Исаакиевский собор впечатлял своей красотой. Туристы выстроились в очередь, чтобы попасть на смотровую площадку, сновали двухэтажные красные автобусы, беспрестанно хлопали дверцы такси, привозящие и забирающие людей, цокали копытами лошадки, запряженные в нарядные кареты.
Разглядывая все это великолепие, я думала, каково это – жить в этих домах: засыпать и просыпаться под гомон радостной толпы и шум машин. С другой стороны, роскошь зодческих форм не может не сказаться благоприятно, особенно на детях. Как ни крути, а мы проводим всю свою жизнь среди архитектуры, хотим мы этого или нет…
Официантка принесла мужчине заказ, ловко поставила перед ним тарелку с горячими пельменями, пивной бокал и дощечку с закусками. Открыла запотевшую бутылку с холодным пенным напитком.
– Вы сделали свой выбор? – обратилась она ко мне, доставая из кармана фартука блокнот.
– Простую воду со льдом, – почему-то мне стало неловко так мало заказывать. – И если есть, то салат из свежих овощей.
– Да, – безразлично подтвердила девушка. – Воду можно сразу?
Я кивнула, отпустив официантку. Мужчина убрал ноутбук и вдруг придвинул ко мне дощечку с нарезанными кусочками мяса, кольцами лука, кальмаров, креветками и разными видами сыра.
– Угощайтесь. Может, пива?
– Нет, я в такую жару умру от одного глоточка.
– Сначала все завещайте мне, потом можете умирать, – пошутил он, и смущение между нами исчезло. – Вы тут как, туристом?
– Да нет. Я хожу каждый вечер, а сегодня так жарко, что я чуть в обморок не свалилась, – бесхитростно ответила я. – Хорошо, что вы потеснились. Мы здесь рядом, на Васильевском, живем.
– А я из Барнаула, знаете, где это? – спросил мой собеседник.
– Мне только озеро Телецкое на ум приходит. Ну еще город Бийск, – я растерялась. – У меня знакомая там жила.
– Уже неплохо, – улыбнулся мужчина. – Может, еще что-то вспомните? Съешьте что-нибудь, голова заработает.
Я взяла кусочек копченого сыра и вспомнила:
– Катунь? Это вроде река… И Евдокимов где-то там погиб. Актер.
– Все так. Только он еще и губернатором у нас был, – уточнил мой собеседник. – Давайте договоримся: если вам неловко принимать угощения от посторонних, то вы со мной просто потом поделитесь своим салатом. Идет?
– Вполне, – я осмелела и взяла креветку за хвостик. – Однако какой-то неравноценный обмен получается…
– Нормальный обмен. Кстати, меня Саша зовут, – протянул он мне руку.
– Оля, – пожала я его ладонь. – Расскажите мне какую-нибудь историю. Я сюжеты собираю для книг, пишу по договору в разные издательства иногда.
– Ух ты! – восхитился мужчина. – Что же рассказать? У меня столько историй – не на одну книгу хватит.
– Мне что-нибудь спокойное. Обыденное такое, философско-житейское.
– Вот с этим сложнее, – Саша задумался и пожевал губами.
– Ну что вас потрясло недавно? Знаете, например, в детстве вы знали одно про кого-то и тут вдруг открылась другая сторона этого знания… – я посмотрела в его лицо внимательно. – Понимаете, о чем я?
– Пожалуй, да. Есть у меня такое открытие, но будет ли оно интересно…
– Будет! – заверила я его. – Мне все интересно.
– Хорошо, – ответил он, приготовившись рассказывать. – Вы записывать будете или так запомните?
– Я что-то проголодалась, – призналась я. – Буду есть и слушать.
– Вот молодец! Ценю искренних людей, – придвинул дощечку еще ближе. – Может, по пельмешкам?
Подцепил ловко и угостил меня со своей вилки.
– Теперь можно и на «ты», раз едим с одной тарелки.
Я утвердительно махнула головой, жуя горячий сочный пельмень.
– Ну слушай, писательница. Живу я в Петербурге уже семь лет, в Барнауле столько же и не был. А тут дела заставили вернуться – умерла мать, надо было организовать там все и помочь сестре с переездом сюда.
Выдался у меня денек побегать по родному городу, посмотреть, что с ним стало, повспоминать юность. Сильно в моем микрорайоне ничего не изменилось, площадь благоустроили, плиткой все выложили, деревья разрослись. Сосна, под которой мы с пацанами клятвы в детстве закапывали, оказалась за забором на территории небольшого парка. Искать вход было лень, я через прутья на нее посмотрел, интересно, как бы я выглядел у сосны на корточках, откапывающий картонный пакет от кефира восемьдесят второго года разлива? Или розлива? Как правильно, грамотейка?
– В разговорной речи «разлива». «Розлив» – для вывесок, – машинально отметила про себя, что я все-таки зануда.
– Буду иметь ввиду, – серьезно ответил мужчина. – Но искал я не эту сосну, а дом своего школьного товарища Юрки. Он жил с родителями в частном секторе, дом у них был очень ухоженный, с железной ярко-красной крышей, придающей строению сказочный вид. Я боялся, что его снесли, последние метры почти бежал, выскочил из-за угла: стоит дом. И забор все тот же. Только тихо и нет привычных цветов на самодельных клумбах. Все заросло травой, окна закрыты, крыша в ржавых пятнах.
– Есть кто-нибудь? – крикнул я, хотя был уверен, что мне никто не ответит. – Хозяева!
– Вы кого найти хотите? – раздался голос, и я увидел сухого старика с сеткой-авоськой. Вероятно, он шел в магазин, но не спешил особо, потому что остановился возле меня и переспросил:
– Родственник их? Ааа… Одноклассник Юркин? А чего же вы с ним, потерялись? Я не знаю, где он, все больше с отцом его общался… Жалко Прокопчука – строил-строил, а дети разбежались, никому ничего не надо. Того и гляди снесут дом, как будто и не было…
Старик пошарил рукой по калитке, дернул крючок, распахнул дверцу и пригласил меня присесть на лавочку у дома. Сетку свою примостил рядом, закурил и начал повествование о том, как опустел Юркин дом. Я слушал и не перебивал, на меня столько воспоминаний детства нахлынуло, в родительских стенах и половины не набралось бы.
Первый раз я пришел к Юрке в гости в третьем классе – мы с ним готовили доклад про первую советскую экспедицию на Эверест, и мне у них очень понравилось. По-детски так понравилось, понимаешь? Показалось, что у нас дома как-то бедно, грустно…
Мы жили в обычной панельке, в квартире с двумя крохотными комнатками на первом этаже. Когда сестра моя родилась, Танька, она то ли болела, то ли просто слабая была, но кричала все время, и меня отправили к бабушке в Рассказиху. Вот где раздолье было! Просторно: бегай, где хочешь, речка, трава по пояс, парное молоко и ароматный горячий хлеб из печи.
Жил я там года два или три, пока в школу пора не пришла идти.
– Скучал по маме? – спросила я. Мне как раз принесли салат из овощей, и я честно отгребла половину в Сашину тарелку.
– Да не так чтобы скучал… – ответил он. – Меня бабушка любила очень. Баловала, сказки рассказывала, а с дедом мы мастерили все время, так что грустить было некогда.
Вернулся я в город перед самым первым сентября. Танька подросла и теперь спала со мной в комнате. Было тесно, темно из-за решеток на окнах, душно, потому что окна на первом этаже не распахнешь – то курит кто-то на лавочке у подъезда, то хулиганы что-нибудь в окно бросят… Тяжело я привыкал в квартире жить, во дворе тоже друзей не нашел. Гулял, конечно, со всеми, но в гости не ходил и тем более к себе не звал.
Потом отец от нас ушел. Он работал автослесарем, а по выходным занимался мелким ремонтом у знакомых и соседей. Зарабатывал хорошо, не жадничал, но отдыхать не умел, поэтому часто напивался. Начинал орать, что мы ему надоели, что мать его женила на себе, что из-за меня он учиться не пошел, потом еще эта Танька вся больная, он ее не заказывал… Я убегал во двор, мать хватала сестренку и закрывалась с ней в комнате. А когда отец был трезвым, он уходил на заработки и меня не замечал.
Мать работала учительницей в школе. Больше всего она любила свой предмет – литературу. Зачитается, спохватится: уже вечер, а есть дома нечего. Сбегает за колбасой и сыром в магазин или яичницы нажарит – вот мы и поели. Из-за такого ее отношения денег нам вечно не хватало, да и дома грязно было, неуютно.
Не то что у Юрки. У них комнатки тоже были небольшие, но у каждого своя. Во дворе можно было сидеть: читать, кроссворды разгадывать или в шахматы играть. Веранда – сплошные окна: светлая, просторная. Мать у него не работала, всегда была приветлива, с уложенными волосами, в чистых нарядных платьях и в домашних красивых туфлях.
Отец его на «Роторе» работал начальником какого-то цеха. Он часто в Москву в командировки ездил, на телевидении выступал, известный был человек. Точно не знаю, может, и не цехом он заведовал, но дома он заведовал всем. Мог отремонтировать любую вещь, крышу сам стелил, мы ему помогали с Юркой и его старшим братом. Всегда с улыбкой, с уважением, объяснял спокойно, если мы что-то неправильно делали…
В общем, нравилось мне у них: настоящая семья. Родители, сыновья и дочь Ася – с темными волосами и большим смешливым ртом. Она взрослая уже была, училась в институте на инженера, кстати. Что-то чертила все время, а мать ей мимоходом спину выпрямляла: «Горбик вырастет, Асенька». Скажет спокойно и идет дальше. Мне бы дома так кулаком заехали между лопаток – я бы всю жизнь от страха с ровной спиной ходил! Мы Аське носили пирожки в комнату или мать яблок намоет, велит ей отнести, а она даже «спасибо» не скажет, лежит, уткнувшись в учебники, или сидит перед чертежной доской и что-то чертит…
Вынесем мы с Юркой тазы с выстиранным бельем, мать вешает, а Аська взбесится и кричит в окошко: «Свет загородили!» Наподдать бы ей, а мать в ответ: «Замуж выйдешь, успокоишься, доченька». И все. Ни слова упрека.
– Не нравится она тебе, – заметила я. – Интересно, что с ней дальше стало, вышла она замуж, успокоилась?
– Терпение, мой юный друг, – улыбнулся Саша. – Слушай внимательно, скоро все узнаешь. Я с радостью помогал Юркиной семье по дому, потом, вдохновившись, мог и у себя порядок навести, но хватало его ненадолго – у нас никто к чистоте не был приучен. Аська мне запомнилась тем, что лицо у нее было интересное – рот большой и словно вот-вот рассмеется, а характер ворчливый и всем недовольный. Но ее все равно любили и мать о ней заботилась, как будто она графиня какая-то.
Вот моей матери было все равно – чистая ли у меня одежда, мыл ли я руки и что я ел. К Юрке я всегда шел, вымыв лицо и шею, начистив обувь и сменив носки. У них же я научился уважительно разговаривать с людьми, следить за своей речью. Мне так хотелось, чтобы меня уважали его родители, что я стал много читать и заниматься спортом.
И так хорошо и спокойно было мне у Юрки дома, что я ничего не замечал. А оказывается, не все было гладко в датском королевстве…
– Ну вот… – расстроилась я. – Да почему же не бывает идеальных семей? Везде какие-то или тайны, или измены. А то кто-то очень хороший возьмет и умрет!
– Везде жизнь, Оля, – снисходительно ответил мой рассказчик и пропел: – То взлет, то посадка. То снег, то дожди… Всякое бывает. Слушай дальше.
Стыдно признаться, но я втайне мечтал о такой матери, как у Юрки. Придем из школы, она нам с порога:
– Проголодались? А я оладьев напекла. Борщ ставлю греть? – никаких микроволновок в помине тогда не было, она наливала нам несколько половников ароматного борща в большую миску и ставила на плиту.
Пока мы мыли руки, стол был уже накрыт. Юркина мать садилась всегда с нами на краешек стула и внимательно расспрашивала, как прошел наш школьный день: что самого смешного случилось или печального, какие выводы мы сделали или что почувствовали. Мне самому было интересно отвечать на ее вопросы, она каким-то чутьем улавливала самую суть происходящего и давала нам возможность научиться ощущать самих себя в разных ситуациях.
– Это я сейчас так мудрено говорю, – улыбнулся Саша. – Потому что вижу, что ты понимаешь, о чем я. Понимаешь ведь?
– Конечно, я сама так со своими детьми всегда общаюсь, – подтвердила я.
– Счастливые у тебя дети, – вздохнул он. – Но в детстве не улавливаешь масштаба пользы от таких разговоров. Мне просто было приятно, что мое мнение кому-то интересно, я чувствовал себя важным, нужным. Намного позже я преисполнился благодарности к Юркиной матери за то, что научила меня жить так, как я сам считаю правильным, не поддаваясь на уговоры и не давая себя втянуть в разные авантюры. Но про это я тебе отдельную книгу надиктую, приключенческую. Давай к философии вернемся, как ты просила.
Звали его мать Наталя, прям вот так, без мягкого знака. Она училась в пединституте, когда в Барнаул приехал по распределению молодой рабочий Валерий Прокопчук. Поженились быстро, родилась Аська, и я не знаю, получила ли Наталя диплом. Она как-то обмолвилась, что никто ей не помогал с младенцем, а она такая мать, что, скорее всего, с головой погрузилась в заботы о дочке. Валерий пропадал на заводе, делал карьеру, ему не до личной жизни было. Наталя так и осталась домохозяйкой. Но не такой, которая с обкусанными ногтями пирожки с утра до вечера печет и подолом со стола вытирает, нет! Она читала много и в Москву иногда с мужем ездила, если какие-то интересные постановки в театрах были. Она и с детьми общалась, не как с маленькими, а на равных, заставляя их думать: «В школе зубрежка, школа мыслить самостоятельно не учит, к сожалению…»