Страх чужого. Почему мы боимся непохожих и как рождается ксенофобия

Как создается «мы»: идентичность, принадлежность и групповая солидарность

В три часа ночи двор пах мокрой золой и горячей штукатуркой. Пожарные уже уехали, но в окнах квартиры Лидии Петровны еще стояли темные провалы. Кто-то вынес из подъезда одеяла. Кто-то поставил чайник в консьержной. Сосед с пятого этажа нашел ночлег для хозяйки и ее внучки; женщина из соседнего дома принесла сухую одежду, хотя до того они виделись только у лифта.

В ту ночь никто не спрашивал, кто сколько лет живет в доме, чей у кого акцент и кто кому родственник. Было ясно: случилась беда, и рядом есть люди, которым можно помочь.

Утром жители создали чат «Соседи». Несколько человек собрали деньги на временное жилье и ремонт, другие разбирали обгоревшую мебель. Обсуждая произошедшее, вспоминали прежние истории: как зимой лопнула труба, как вместе искали пропавшую собаку, как сажали у подъезда каштаны. Постепенно выяснилось, что у этого двора есть не только адрес, но и память. Люди почувствовали: «Мы здесь друг за друга».

А через месяц в том же чате появилось сообщение: у семьи Азизовых, поселившейся в доме всего полгода назад, прорвало батарею. Кипяток залил пол, в квартире был маленький ребенок. Нужны были срочный мастер и временный обогреватель.

— Резерв-то собирали мы, — написал один из жильцов. — Сначала надо помогать своим. Они здесь недавно.

Тишина в чате продлилась дольше, чем в ту ночь после пожара.

Так работает граница принадлежности: сначала она почти незаметна, а потом обнаруживается там, где решают, кому достанутся время, деньги, внимание и право голоса.

Из чего складывается «мы»

Принадлежность редко возникает из одного большого заявления. Чаще она строится из повторяющихся мелочей: здороваться на лестнице, знать, кому оставить ключ, вместе чистить дорожку от снега, помнить, чья бабушка сидит у окна и кому нельзя звонить после десяти. Общность похожа на ткань: ее держат не только яркие нити — общие праздники, песни и символы, — но и невидимые узлы повседневных обязательств.

Так люди узнают в соседях не просто незнакомцев, а тех, с кем разделяют пространство и некоторые заботы. Появляется местная идентичность: «мы — этот двор». У другой группы может быть своя: «мы — семья», «мы — команда», «мы — люди одного языка», «мы — граждане одной страны». Эти принадлежности не обязательно конкурируют. Один человек может быть одновременно родителем, соседом, верующим, болельщиком, специалистом своего дела и участником волонтерского проекта. Какая сторона становится особенно заметной, зависит от ситуации.

Социальные психологи называют такой процесс социальной категоризацией: мы группируем людей и себя, чтобы понимать сложный мир. Категории помогают ориентироваться — например, помнить, кому можно позвонить, если сломался лифт. Но они могут менять и то, как мы воспринимаем других. В классических экспериментах людей распределяли по группам почти случайным образом, а затем предлагали распределить награды. Даже условная граница порой побуждала участников предпочитать «своих». Это не значит, что всякая группа неизбежно превращается во враждебный лагерь. Скорее, принадлежность легко становится значимой, особенно если вокруг принято постоянно сравнивать, кто важнее и кому положено больше.

Когда жители собирались после пожара, их объединяли не происхождение и даже не давняя дружба. Их связывала общая ситуация и понятная задача: помочь человеку, потерявшему дом. Они действовали вместе — и в совместном действии усилилось чувство «мы». Важная часть солидарности именно в этом: она рождается не только из сходства, но и из взаимозависимости. Мы можем быть непохожи, но зависеть от одной лестницы, одного двора, одной безопасной улицы — и вместе отвечать за то, что происходит вокруг.

Тепло своих и опасность закрытого круга

Принадлежность нужна людям не только для удобства. Она дает ощущение опоры: есть те, кто заметит отсутствие, разделит радость, подхватит тяжелую сумку или поможет пережить беду. Общие ритуалы и память связывают сегодняшнюю встречу с прошлыми: мы не просто стоим у подъезда — мы продолжаем что-то, начатое другими. Отсюда берется привлекательная сила «нашего»: в нем есть близость, смысл и ответственность.

Проблема начинается не тогда, когда людям дорог свой язык, двор или семейные традиции. Культурная привязанность — это «мне дорого то, что я получил и сохраняю». Групповая солидарность — «мы готовы поддерживать друг друга и разделять ответственность». Ни то ни другое само по себе не требует презрения к остальным. Иное начинается там, где появляется убеждение, что свои по происхождению, вере или культуре ценнее и потому заслуживают больше прав, защиты и сочувствия.

Граница между «нашими» и «остальными» способна незаметно сдвигаться. Сначала «свои» — это жильцы одного подъезда. Потом — те, кто давно живет в доме. Затем — те, кто участвует в общих сборах. И наконец, «своими» оказываются только похожие на большинство. При этом правила не всегда объявляют прямо. Иногда человеку просто не пересылают сообщение о собрании; иногда его предложение выслушивают последним; иногда помощь называют взаимной, но взаимностью считают только вклад тех, кого давно признают частью круга.

У этой перемены есть бытовая маскировка. «Мы просто осторожны». «Сначала надо узнать человека». «Пусть докажут, что они такие же». Осторожность бывает разумной, а ресурсы действительно могут быть ограничены. Но стоит спросить: одинаково ли мы применяем эту осторожность ко всем? Если давний сосед ошибся, его поступок объясняют обстоятельствами; если новый — объявляют чертой всей его группы. Так «они все такие» вытесняет конкретного человека, а принадлежность превращается в удобный пропуск к доверию.

Кому достается право быть своим

Вернемся к сообщению семьи Азизовых. Они приехали из другой страны, говорили по-русски, но на общих собраниях иногда теряли нить разговора. В ночь пожара они принесли погорельцам термос с чаем. Один из жильцов потом похвалил заботу; другой сказал, что «они, наверное, просто хотят произвести хорошее впечатление». Один и тот же поступок оказался прочитан по-разному — отчасти потому, что новые соседи еще не были привычной частью дворовой истории.

Теперь семье требовался мастер. Несколько жильцов возражали не из желания причинить вред. Вера Сергеевна боялась, что небольшой резерв быстро иссякнет: после пожара денег осталось мало, а в доме были и другие пожилые жильцы. Это серьезная тревога. Но к ней примешалось неоговоренное правило: помощь предназначалась тем, кто «вложился», — хотя до этого никто не решал, кто именно считается вложившимся. Семья Азизовых о резерве не знала и участвовать в его создании не могла.

В таком конфликте полезно различать три вопроса. Первый: сколько у сообщества ресурсов и на что их хватит? Второй: по каким правилам помощь выдают? Третий: кто участвовал в создании этих правил? Если ответить только на первый, спор о дефиците легко превращается в спор о том, кто достоин. Если прояснить все три, появляется возможность обсуждать не чье-то происхождение, а конкретные, одинаковые для всех условия.

Например, жильцы могли решить, что резерв выделяют при срочной угрозе здоровью или безопасности, если расходы соответствуют возможностям фонда. Помощь можно ограничить суммой, открыто сообщать о решениях и предусмотреть добровольные взносы. Но добровольный вклад не должен становиться тайным вступительным испытанием — особенно если новичков не позвали к столу, за которым его придумали. Время, деньги и навыки важны; способности вносить их у людей различаются. А при экстренной беде право на человеческое участие не должно зависеть от того, успел ли человек заслужить симпатию знакомством или подражанием большинству.

Жителям понадобился вечер, чтобы понять, что они не столько спорят о батарее, сколько пытаются определить, что значит выражение «соседи друг за друга». В итоге они договорились сохранить резерв и сформулировать условия: деньги можно выделять на неотложные бытовые ситуации; решения о помощи и остатке публикуют в чате; любой житель может прийти на обсуждение; если денег не хватает, сначала ищут дополнительные способы помочь — мастера, временный обогреватель, свободную комнату, — а не автоматически исключают того, кто недавно приехал.

Семья Азизовых получила помощь на срочный ремонт. На следующем собрании Малика предложила разместить в подъезде короткую памятку с телефонами аварийных служб и правилами фонда. Она же обратила внимание, что объявления для новых жильцов лучше дублировать в чате понятным языком. И это оказалось полезным не только для одной семьи: контакты пригодились пенсионеру с третьего этажа, а памятка — нескольким соседям, которые прежде не знали, куда звонить.

Так «мы» не исчезло и не стало менее настоящим. Напротив, общность получила более ясные очертания: теперь было проще понять не только, кого защищают, но и почему.

Упражнение: карта принадлежности

Попробуйте увидеть собственное «мы» на бумаге. Возьмите лист и нарисуйте на нем несколько пересекающихся кругов. Подпишите их: семья, район, язык, гражданство, профессия, класс или команда, дружеский круг, общее дело. Добавьте те общности, которые важны лично вам. Не обязательно делать круги одинаковыми или рисовать их один внутри другого: принадлежности часто переплетены, но не подчиняются одной простой лестнице.

Рядом с каждым кругом запишите, из чего он состоит на деле. Не только «мы соседи», но и: здороваемся, пользуемся общими помещениями, зовем мастера, обсуждаем расходы. Не только «мы одной культуры», но и: говорим на языке, празднуем, храним семейные истории, читаем одни и те же сказки. Это поможет отличить живую связь от ярлыка, который мы просто прикрепили к группе.

Затем отметьте людей, которые входят сразу в несколько кругов. Соседка может говорить на другом языке, но вместе с вами заботиться о детской площадке. Коллега может не разделять ваших традиций, но разделять профессиональные обязанности. Такие пересечения напоминают: границы между группами не всегда совпадают.

Наконец, нарисуйте круг принятия решений. Кто входит в чат, получает новости, может прийти на собрание, предложить правило, попросить о помощи? Кого обычно не видно? Иногда люди присутствуют физически, но не участвуют: не знают языка обсуждения, не понимают местных неписаных правил, боятся показаться навязчивыми. Спросите себя: существуют ли общие дела, где они могли бы высказаться? А если нет — кто и почему установил эту границу?

Для проверки правил пригодятся четыре вопроса:

•Можно ли объяснить критерий конкретной задачей, а не происхождением человека?

•Применили бы мы его так же, если бы поменялись ролями?

•Могут ли новые участники узнать правило и повлиять на него?

•Сохраняет ли оно разумную границу ресурсов, не превращая прошлое участие в единственную меру человеческой ценности?

Это не упражнение в том, чтобы объявить каждую границу плохой. Общим делам нужны правила: жильцы не могут бесконечно тратить общий резерв, а команда — обходиться без распределения обязанностей. Но правила достойны доверия, когда их можно объяснить, проверить и пересмотреть, а не только передать новичку как условие: «Сначала стань своим, потом мы выслушаем».

Общность, которую можно расширить

У каждого «мы» есть история. Важно не стирать ее и не стыдиться того, что люди дорожат общей памятью, местом или языком. Вопрос в том, как эта память используется. Она может говорить: «Мы прошли через трудное вместе — значит, знаем цену поддержке». А может: «Мы были здесь раньше — значит, решать можем только мы». Одно и то же чувство близости способно вести к разным правилам.

После пожара жители по-прежнему вспоминали ночь с мокрой золой. Они сохранили общее название чата, каштаны у подъезда и привычку проверять, все ли вернулись домой. Но к этой истории добавилась другая: однажды в доме решили, что помощь определяется не тем, кто приехал раньше, а тем, кому она нужна и что общими силами возможно сделать. В маленьком изменении правила оказалось больше, чем в красивом лозунге о гостеприимстве.

Принадлежность не требует враждебности к другим. «Мы» можно строить вокруг общих обязанностей и ценностей — заботы, справедливости, взаимной ответственности, — не делая чье-то происхождение условием доступа к сочувствию. Самый честный вопрос, который может задать себе любое сообщество, звучит просто: одинаковы ли наши правила для всех — и могут ли новые люди участвовать в их создании?

Когда различие кажется угрозой: конкуренция, безопасность и культурная тревога

У проходной бывшего завода пахло мокрым картоном и остывшей гарью. Цех закрыли месяц назад, и объявления о работе в городе стали читать так, будто это сводки с фронта. На стене у центра занятости висела вакансия: один наладчик оборудования в новом логистическом центре. К обеду на неё откликнулись тридцать человек.

Нина, проработавшая на заводе двадцать лет, сказала соседке:

— Раньше хотя бы знали, кому достанется место. Теперь берут приезжих.

Она ещё не знала, что вакансию откроют повторно: первый кандидат не согласился на ночные смены, второй не подошёл по квалификации. Но в тот момент эти подробности казались мелкими рядом с большой переменой: закрылись знакомые ворота, исчез привычный заработок, а в городе появилось много людей, чьи имена и речи Нина пока не умела различать.

Мысль «они занимают наши места» звучит убедительно именно тогда, когда место и правда одно, а желающих много. Ошибка начинается не с признания дефицита. Она начинается, когда из этого наблюдения делают вывод о коллективной вине: будто нехватку создали люди, которые заметны, а не решения тех, кто распределяет работу, жильё и услуги.

Одно место — несколько разных причин

Представим вымышленный Лесогорск. Цифры в этом учебном случае придуманы, но сами ситуации типичны для городов, переживающих экономический спад и быстрые перемены.

После закрытия крупного предприятия работы лишились 360 человек. В центре занятости зарегистрированы 142 безработных, а на ближайший квартал заявлено 38 постоянных вакансий и 64 временные. Новый логистический центр набирает людей, но значительную часть оформляет через подрядчика: это позволяет заказчику быстрее менять численность смен и не брать на себя все обязательства работодателя.

На собрании жителей звучит утверждение: «Все места отдали приезжим». Его произносит Олег, бывший мастер цеха. Он не ищет повода для травли: он полгода перебивается случайными подработками, а его дочь ездит за работой в соседний район. Его тревога реальна. Но само утверждение пока не факт.

В зале спорят люди с разным опытом. Нина хочет знать, почему уволенным не предложили переобучение. Рустам, недавно переехавший в Лесогорск, рассказывает, что устроился на склад через агентство, но получает меньше, чем ожидал, и не уверен, продлят ли договор. Владелица небольшого кафе Марина говорит, что ей трудно найти работников на вечерние смены. Представитель администрации напоминает, что город не решает, кого нанимает частная компания. Каждый говорит о настоящей части проблемы — и ни одна часть сама по себе не объясняет происходящее целиком.

В социальной психологии различают как минимум два переживания угрозы. Реалистическая угроза связана с конкретными благами: работой, жильём, безопасностью, местом в очереди к врачу. Символическая угроза — с тревогой о привычном укладе, нормах и ощущении общего мира: «город становится неузнаваемым», «нас перестают понимать», «решения принимают не для таких, как мы». Эти тревоги могут усиливать друг друга, но не взаимозаменяемы. Страх за зарплату нельзя опровергнуть словами о культурном разнообразии; беспокойство о переменах не доказывает, что кто-то отнял зарплату.

Есть и третье явление — восприятие конкуренции. Оно может совпадать с реальным дефицитом, а может преувеличивать его. Когда люди не знают правил найма, бюджета поликлиники или списка получателей жилья, пробел заполняют догадки. Если при этом рядом появляется заметная новая группа, догадка получает лицо. А безликие причины — решение закрыть завод, условия договора с подрядчиком, нехватка муниципального жилья — остаются за кадром.

Это не значит, что материальные интересы всегда выдуманы или что всякое недовольство объясняется предрассудком. Напротив: если вакансий меньше, чем соискателей, конкуренция существует. Вопрос в том, кто именно конкурирует, за какой ресурс и по каким правилам. Человек может действительно проиграть другому кандидату. Но из этого ещё не следует, что его обошли именно из-за происхождения этого кандидата или что вся группа «забирает» работу.

Проверять не людей, а утверждение

На собрании кто-то показывает на Рустама:

— Вот, они же работают в центре. Значит, наши остались за дверью.

Рустам отвечает, что на его смене трудятся и местные, и приехавшие, а часть работников приходит через агентство. Спор можно было бы продолжать до ночи, если бы Марина не предложила разложить вопрос на составляющие: «Сначала выясним, сколько вообще есть постоянных мест и кто задаёт условия».

Для этого и нужна простая таблица:

Ресурс

Подтверждённый дефицит

Источник данных

Кто принимает решения

Справедливая мера

Постоянная работа

В городе зарегистрированы 142 безработных и заявлены 38 постоянных вакансий; отдельно есть временные работы

Центр занятости, сведения работодателей, условия договоров

Работодатель и подрядчик; город влияет на обучение и посредничество в трудоустройстве

Публиковать понятные критерии и оплату, различать постоянные и временные вакансии, расширить переобучение

Доступное жильё

267 заявителей стоят в очереди на 18 муниципальных квартир

Реестр жилищной очереди, правила её ведения

Муниципалитет; также собственники и застройщики

Открытая очередь, проверяемые правила, план увеличения доступного фонда

Приём в поликлинике

Медианное ожидание записи к семейному врачу выросло с 11 до 18 дней

Записи на приём, данные поликлиники о штатах и нагрузке

Руководство учреждения и органы, отвечающие за финансирование и кадры

Публиковать нагрузку и свободные ставки, искать дополнительные часы приёма

Безопасность улиц

Жалоб на шум стало больше, но сами жалобы не подтверждают рост тяжких преступлений

Раздельно — обращения жителей, зарегистрированные правонарушения, результаты расследований

Полиция, муниципальные службы, владельцы помещений и организаторы мероприятий

Проверять конкретные инциденты, улучшать освещение и доступные каналы обращения, применять общие правила ко всем

У каждой строки есть границы. Данные центра занятости показывают зарегистрированных безработных, но не всех, кто ищет работу: не каждый обращается туда. Число заявленных вакансий не говорит, насколько они соответствуют квалификации людей, удобны ли по графику и достаточно ли оплачиваются. Сведения работодателя о найме могут показать, сколько людей приняли напрямую, а сколько — через агентство; сами по себе они не объяснят, почему выбрали конкретного кандидата. Для этого нужны прозрачные критерии, а при подозрении на дискриминацию — законная и бережная проверка процедуры, а не догадки о происхождении сотрудников.

Так же и с жильём. Число людей в очереди подтверждает нехватку доступных квартир, но не доказывает, что её создали новые жители. Чтобы установить, кому и на каком основании достаются квартиры, нужны правила распределения и данные о том, как их применяют. Подсчёт соседей «на глаз» — плохая замена реестру.

Обращения в полицию тоже требуют осторожности. Рост числа жалоб на шум важен: люди имеют право спокойно спать, а правила должны действовать для всех. Но количество жалоб — не то же самое, что число подтверждённых преступлений, а отдельный инцидент ничего не говорит о целой группе. Проверять надо поступок, обстоятельства и доказательства. Если сообщения о преступлениях изменились, стоит выяснить, что именно выросло, за какой период и в расчёте на какое население. Иначе громкий эпизод легко становится «доказательством» общего характера людей, к нему не причастных.

Данные не заменяют человеческого опыта. Нина может справедливо сказать: «Я отправила десять резюме и не получила ответа». Таблица не отменит её разочарования. Но она поможет задать следующий вопрос: «Сколько соискателей получили ответ? Есть ли требования, которых не было в объявлении? Кто проводит собеседование? Можно ли получить короткий курс, чтобы соответствовать вакансии?» Такой вопрос оставляет возможность найти несправедливость — и одновременно не назначает виновных заранее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.