Венецианский контракт

Глава 4

Султан Мурад III начал свое правление так, как собирался и продолжить его.

Вернувшись из провинции Маниса, чтобы заявить свои права на трон, он приказал задушить пятерых младших братьев, которых его отец прижил с другими женами. Путь к престолу был свободен; и теперь, в девятнадцать лет, молодой и решительный, не встретивший никакого сопротивления, он был готов, наконец-то, исполнить желание всей своей жизни.

По словам кизляра-агы, с которым он только что имел интереснейшую беседу, его мать должна быть уже мертва. Наконец он освободился от уз, которые в последнее время душили его, как удавка, и ему больше не придется терпеть её вмешательства.

Ему вовремя пришла мысль совершить это злодеяние руками генуэзки. Сам он вышел сухим из воды: хотя народ поддержал умерщвление его братьев, так как именно этого все и ждали от сильного правителя, но убийство матери, всеми любимой султанши, – это было бы слишком. А обвинить во всем генуэзку – ловкий ход. Он велит задушить её гедик за небрежение и разоблачить генуэзку, которая, как он считал, забрала себе слишком большую часть его города – с резиденцией в Галатской башне и её окрестностях. Теперь он мог не только оплакать свою мать, похоронив её со всеми почестями, но и выплеснуть праведный гнев на иноземцев. И такая ненависть только укрепит его последние, величайшие и самые дерзкие планы относительно внешней политики, какие только предпринимались.

Султан восседал на троне и взирал на человека, который покорно стоял перед ним на мраморной карте мира, покрывавшей весь пол просторного зала приемов. Человек этот, как ему и полагалось, стоял на море.

Этот человек однажды поклялся в верности его отцу Селиму и всем его наследникам. Некогда адмирал, а теперь, в мирное время, просто пожилой морской капитан. Что ж, его снова ждет адмиральское звание. Султан чувствовал себя великодушным – и наслаждался этим ощущением, сопутствующим власти. Старому морскому волку предстоит ещё одно сражение. Султан Мурад III собирался воспользоваться данной ему клятвой.

Отдавая распоряжения капитану, он думал, что угадал точный момент, ту секунду в их беседе, когда Тимурхан осознал, что никогда уже не вернется. Этот человек, который с детства бороздил воды Османской империи и других стран, теперь отправлялся в последнее плавание. Мурад наслаждался моментом. Это было частью общей картины. Золоченая комната, мраморная карта на полу, белые евнухи, глухие и немые (по его повелению им проткнули барабанные перепонки и вырвали языки), его одежда, окружавшие его дворцовые стены, гарем, полный женщин, послушных каждому его слову, – ничто на сравнится с властью, позволяющей лишить жизни человека, требуя, чтобы он подчинился. И морской капитан подчинился.

Тимурхан бин Юнус Мурад был идеальным кандидатом для этого задания – никто не знал море так, как он, ветеран Лепанто, достаточно насмотревшийся зверства в этой великой морской битве, чтобы ненавидеть Венецию и дожа. И у него только один иждивенец – о котором султан жаждал позаботиться лично.

– Наш верный врач сыграл свою роль и отыскал ящик в одном из храмов за пределами города. Белые евнухи доставят груз на пристань сегодня в полночь. Вы поплывете на одном из венецианских кораблей, захваченных нами при Лепанто. Он называется“Il Cavaliere”, – султан говорил это так, как будто сам был там.

На самом деле в сражении участвовал Тимурхан, благодаря которому и удалось захватить этот галеас. «Всадник» – это слово многое значило для него, как и для султана, который, зная все подробности истории своей матери, считал это название забавным. Ему нравились совпадения и случайности – так он чувствовал, что с ним Бог.

– Ты доставишь корабль в Венецию и подождешь, – сказал султан Тимархану.

Он поднялся с трона и бесшумно прошелся по карте, проложив курс корабля своими золотыми туфлями. Дойдя до мраморного изображения Венеции, он намеренно прошелся по всему городу. Ему было приятно топтать это место.

– Когда доплывете до устья лагуны, – султан встал на это самое место, – дождитесь шторма. Под покровом бури, да ещё и на венецианском корабле, вы сможете проскользнуть мимо острова, который сейчас на карантине. – Он указал на небольшой участок земли на карте, подписанный “Vigna Murada”. – Здесь тебя будут держать сорок дней, если поймают, – и тогда все погибло. Моряков помещают в дома призрения, а груз моют и обрабатывают дымом, чтобы уничтожить заразу. Мне не нужно напоминать тебе, что если это произойдет, нашему предприятию придет конец. Доставь груз в пролив Святого Марка, прямо перед дворцом дожа. Именно здесь, – он показал носком туфли, – ты его выпустишь.

Султан выдержал паузу, чтобы убедиться, что возражений не будет. Морской капитан послушно следовал за ним, как дворняжка.

– Затем ты направишься к острову Джудекка. Там ты найдешь убежище – это место называется «Санта-Кроче», – султан, уверенный, что Тимурхан не поймет, что означает это священное название, на всякий случай произнес его как можно быстрее и невнятнее. – Здесь тебя ждут помощь, кров и пища. Затем ты сможешь благополучно вернуться в Турцию.

Ложь далась ему легко.

Рассматривая карту, морской капитан хранил молчание. Султан привык к молчанию подданных в своем присутствии, но на этот раз тишина затянулась и стала его раздражать. Вдруг ему показалось, что этот человек, который столько раз беседовал с его отцом, а его видит впервые, напуган и подавлен его властью и величием. Ему было приятно. Его мать – да сгниет она в земле! – всегда говорила, что он отличается от своего отца, как день от ночи. Конечно же, этот человек боится его. Он – не такой, как его отец Селим, человек слабый, милосердный, тряпка и пьянчужка.

– Ты можешь говорить, – великодушно разрешил он морскому капитану.

На самом деле Тимурхан бин Юнус Мурад вовсе не боялся султана. Он считал его злобным щенком, не достойным лизать сапоги своего покойного отца. Он молчал, потому что пытался смириться с этим последним ударом, который судьба обрушила на него.

Тимурхан привык к потерям. Он встретил женщину, которую любил и которая любила его, и потерял её из-за отца нынешнего султана. Он посвятил себя мореплаванию, возвысился после битвы при Лепанто и потерял свой флот. Единственное, что он сумел удержать в своей жизни, – это Фейра, и вот теперь ему предстояло лишиться и её. Какая ирония судьбы! Когда родилась его дочь, он поклялся в верности Селиму и его наследникам в обмен на то, что ему позволят забрать её к себе и воспитать в этом городе. Эта клятва и привела его сюда, в этот зал, чтобы ввязаться в то, что навсегда разлучит его с Фейрой. Наконец, он заговорил, задав один-единственный вопрос, который мучил его.

– О свет очей моих и радость сердца моего, что будет с Фейрой?

– А, с твоей умненькой дочкой. Да, очень умненькой, – произнес султан, вспоминая, что говорил о ней кизляр-ага. – Она знает больше, чем следует.

Тимурхан поднял руку, словно отражая удар.

– Повелитель, я знаю, она слишком усердна в учении, но если бы вы, по вашей доброте, позволили ей остаться здесь и служить вашей матери…

Султан перебил его.

– Моя мать выбрала, на чьей она стороне в этой войне, так что твоя дочь ей больше не понадобится.

– Но…

– Успокойся. Я не возражаю против врачебных познаний твоей дочери, которые могу только одобрять. Право, ученая жена – ценное приобретение. Но она также красива, хотя, как я заметил, всеми силами скрывает это.

– Что вы хотите сказать? – в ужасе спросил Тимурхан.

– Я хочу сказать, что в знак признательности за твое служение моей империи я лично позабочусь о ней. Я решил оказать Фейре великую честь и взять её в жены в гарем в качестве моей кадины.

Ловушка захлопнулась. Как мог Тимурхан открыть султану, что Фейра его сводная сестра, а он сам, смиренный морской капитан, когда-то делил ложе с его матерью? Его казнили бы на месте, и Фейру ждала бы не лучшая участь. Должен ли он поклониться и принять оказанную честь, отправиться в смертоносное плаванье и смириться с тем, что Фейра будет цела и невредима, но ей придется каждый день терпеть домогательства брата?

Выбора не было. Он поклонился.

Султан смотрел, как он идет к двери, и улыбался. Тимурхан недооценил его, как и многие другие. Фейра была не единственной, кто знал то, чего ему знать не полагалось.

Ему было известно, что Фейра его сестра, но это султана не беспокоило.

Тимурхан шел по дворам Топкапы, понимая, что не вернется сюда никогда. Проходя мимо гарема, он задумался, как часто делал, там ли она. Для его глаз дверь была закрыта – всегда, и её охраняли черные евнухи.

Но не сегодня.

Наружные двери оказались распахнуты и внутренние тоже. Скрепя сердце, словно один только взгляд мужчины считался вторжением в этом месте, он заглянул в двери через небольшой дворик, за которым были настежь открыты другие двери. За этими вторыми дверями на подушках возлежала женщина. Она была недвижна, кожа её потускнела, и казалось, что она умерла. Но когда он взглянул на неё, она открыла глаза – глаза цвета моря.

Внезапно он вернулся на двадцать один год назад, в тот день, когда эти глаза околдовали его на маскараде на Паросе. Эти глаза приковали его к себе, заставив похитить ту, которой принадлежали, галопом домчаться до его корабля и увезти её в Константинополь. Теперь он снова видел эти глаза, в последний раз. Осознав, что это конец, а не начало, он отвернулся.

Глава 5

Сейра никак не могла вспомнить, что они ели на ужин тем вечером.

Она приготовила ужин и зажгла медные лампы, когда зашло солнце. Пробуя еду, она не чувствовала вкуса.

Снова и снова Фейра обдумывала пути, открытые для неё. Она могла рассказать обо всем отцу и не сдержать слова, данного умирающей матери. Или могла сохранить тайну и ничего не говорить. Так ничего и не решив, она заняла свое место за столом – напротив отца. Единственное, в чем она была уверена, – она не уедет из Константинополя. Если её мать скончалась, а отец собирается покинуть её, этот город – единственное, что у неё остается.

Фейра внимательно смотрела на Тимурхана. Он казался рассеянным. Она взглянула на его лицо, загорелое и обветренное за четыре десятка лет, проведенных в море, – бороду, смазанную маслом на заостренном кончике и уже испещренную седыми волосками, янтарные глаза – точь-в-точь такие, как у неё. Он сидел на своем привычном месте, во главе отполированного стола, перед решетчатым окном, которое бросало на него узорчатые отблески. Он молчал и тоже мало ел.

Фейра уважала отца, была послушна ему, как подобает всем примерным дочерям; она любила его и, что намного важнее, хорошо относилась к нему. Но все же она немного побаивалась его.

Он был строгого нрава. Ревностно оберегая её непорочность, он одобрял то, как тщательно она скрывала себя от мира. Он бил её, когда она перечила ему, и она не осуждала его за это – какой отец не бьет своих дочерей? – и целовал, когда был доволен ею. Но в последнее время, совсем недавно, что-то изменилось. Иногда, говоря о чем-то за ужином или рассказывая о своей работе, она замечала в нем перемену – столь же неуловимую, как изменение прилива, когда вода начинает двигаться в обратном направлении. Фейра стала замечать, что у него увлажняются глаза и, более того, в них мелькает страх.

Причиной этой обретенной ею власти над отцом стали её знания. Несколько раз он спрашивал её мнение по медицинским вопросам, а иногда уступал ей – даже в присутствии своей команды. В тот последний вечер, во время трапезы, он неохотно расспрашивал её о том, как лечить зараженного человека, как сдержать распространение серьёзного заболевания, если больной находится среди других людей. Она видела, что ему от всего этого не по себе, будто что-то утрачено навсегда.

Фейра решила рассказать отцу что-нибудь, что не нарушит слова, данного её матери, но поможет ей решить, что делать.

– Моя госпожа скончалась, – слова сорвались с губ Фейры и загремели в тишине, как мраморные кости на столе.

Глаза у отца сверкнули.

– Мне жаль, – тихо произнес он.

Фейра поняла, что ему уже все известно. Более того, ему действительно её жаль, он тоскует по ней и все ещё любит. Этого оказалось достаточно. Фейра с грохотом уронила свою тарелку и бросилась перед ним на колени:

– Отец, что мне делать? Она бредила перед концом и она наговорила столько странного – мне вернуться туда завтра?

Он погладил её щеку.

– Фейра, завтра я отправляюсь в путь. А ты вернешься в гарем, но уже как кадина султана, – ответил он, не смея смотреть ей в глаза.

Кровь бросилась ей в голову. Буря чувств охватила её, но сильнее всего был гнев. Все её ежедневные старания скрыть свою красоту оказались тщетны.

Султан разглядел её и сквозь вуаль.

Повторить путь своей матери было бы ужасно, но судьба Фейры оказалась намного хуже: её отдадут в жены собственному брату – какое надругательство над природой! Она сжала руку, которая гладила её щеку.

– Нет, отец, – произнесла она твердо, а затем взмолилась, – ведь ты не позволишь этому случиться, правда?

Он почувствовал, как спало напряжение, и спокойно посмотрел ей в глаза – наконец он нашел ответ. Он поклялся в верности султану в обмен на драгоценнейшую из дочерей. Если он лишится Фейры, что толку будет в его клятве или в его жизни? Он не отправится в эту безумную поездку. Он заберет Фейру, заберет корабль без груза и уплывет – туда, где султан не сможет до него добраться.

Может, они отправятся на Парос – в то место, которое навсегда останется раем для него. Он все ещё помнил запах лимонных деревьев, мимо которых мчался в ту теплую ночь, догоняя прекрасную Сесилию Баффо по дороге к морю. Его будоражило, что она неслась быстрее него. Он вспомнил, как она обернулась и рассмеялась – одновременно испуганная и отважная и обезумевшая от любви.

Он взглянул на лицо, которое держал в своих руках, – несравненное лицо, которое ему редко доводилось видеть открытым. На руке, которая сжимала его руку, он узнал кольцо Сесилии. Ему хотелось о многом расспросить её, а ей – о многом рассказать своему отцу, но времени не было.

– Я не позволю тебе возвращаться туда. Собирайся. Мы отправляемся сейчас же, до захода солнца.

Фейра встала, схватила накидку и застегнула медицинский пояс. На это ушло не больше минуты.

– Готова, – сказала она. – Сегодня не придется закрывать лицо и заниматься всей этой бесполезной маскировкой. – Она взглянула на отца, и они улыбнулись друг другу.

Тимурхан открыл дверь и их улыбки погасли.

Снаружи, загораживая тускнеющие отсветы своим могучим телом, стоял кизляр-ага.

– Капитан Юнус Мурад, – сказал он своим неестественно высоким голосом, – я должен сопроводить вас на корабль, где вас ожидает команда. Госпожа…, – повернулся он к Фейре, – вы пока отдыхайте. Я оставлю стражников у двери, а на рассвете они отведут вас в гарем.

Фейре ничего не оставалось, как попрощаться с отцом, прижавшись щекой к его щеке так сильно, что их слезы смешались, и махать и махать ему рукой, пока он и кизляр-ага не исчезли за углом. Она держалась, пока отец не скрылся из виду, а затем рухнула к ногам стражников – на улице перед дверью своего дома.

На улице, где она когда-то вертела крышку.

Глава 6

Фейра лежала в темноте, теребя хрустальное кольцо. Её больше не терзали сомнения; она точно знала, что делать, и просто ждала своего часа. Она ждала – и крутила кольцо на пальце, словно считая секунды до того мгновенья, когда можно будет действовать.

Кольцо попало к ней не больше четырех часов назад, но уже стало частью её самой. Она поворачивала хрустальный круг на четверть оборота, чтобы каждый раз наверху оказывался следующий конь – вороной, белый, рыжий, бледный. А вдруг и её мать тоже имела привычку так вертеть кольцо?

Ее мать.

Нурбану была матерью для Фейры во всем, кроме имени. Да, она будет горевать по ней, когда пройдет потрясение, но ей не нужно было по-новому оценивать их отношения. Были взаимная любовь и уважение, объятия, ободрения, множество часов, проведенных вместе; больше, чем могла ожидать любая другая дочь. Фейра не мучила себя невысказанными признаниями. Все самое важное прозвучало в те последние страшные часы, как и то, что хранилось в тайне двадцать лет до этого. Единственное, о чем сожалела Фейра, – это о том, что мама не успела подробнее рассказать ей об этих всадниках. О вороном коне, который её отец должен был доставить в Венецию, и о том, что ей самой предстояло сделать.

Наконец, на улице всё стихло. Пора.

Фейра встала, тихо, как кошка. Ей не пришлось одеваться, потому что она так и не разделась, но она решила всё же полностью укрыть лицо вуалью под шапкой. На этот раз она скрывала не свою красоту, а свое имя.

Бесшумно открыла она оконные створки и ажурные ставни, возле которых стояла ещё утром. Кизляр-ага не догадался поставить стражу за домом. Она тихо соскочила на крышу сарая, где соседи держали своих коз. Жалкие создания заблеяли. На неё пахнуло их вонью. Боязливо ахнув, Фейра спустилась на темную улицу. Скользнув за угол, она увидела, что на улице ни души, и со всех ног бросилась к пристани. Там, оглушенная биением собственного сердца, она увидела в лунном свете нагромождение сотен остовов деревянных кораблей, мачты которых, словно вражеские копья, преграждали ей путь. Как она найдет судно, на котором плывет отец? В каждое плавание он отправлялся на новом корабле. А вдруг он уже уплыл?

В отчаянии она бродила по гавани, читая безумные, помпезные названия, которые люди давали кораблям, – глупое бахвальство победой в битвах. Может, ей тайком пробраться на одну из лодок – на любую лодку и рискнуть уплыть с той командой, с которой сведет её судьба, или вернуться домой, а утром отправиться в гарем? Фейра знала, какими могут быть мужчины. Она понимала, что её ждет – единственную женщину на борту незнакомого корабля без защиты отца. Но разве это хуже того, что ожидает её в гареме? Она станет игрушкой одного мужчины, а не двадцати, но этот мужчина – её брат и вдобавок чудовище. Выбора не было.

Но только она собралась повернуть назад в последний раз, как заметила название, написанное желтой краской на корабле: “Il Cavaliere”. Этот отличался от остальных прямыми бревенчатыми боками и украшенным носом и был похож на иностранный. Нурбану не забыла научить её буквам – это слово по-венециански означало просто «всадник».

Фейра спряталась за горой бочек и присмотрелась. Трап был опущен. При свете целого ряда факелов, закрепленных на портовой стене, два матроса из команды её отца грузили на корабль разные устройства и припасы, которые забирали со склада на причале. Она подумала, не попросить ли их проводить её к капитану, но, зная, что там будет кизляр-ага, решила этого не делать, и стала внимательно наблюдать за матросами, которые ходили туда-обратно, туда-обратно. Корабли с детства были для неё местом для игр, и в свое время она исследовала не один трюм, зачарованная бочками и ящиками с грузом, которые там находила. Обычно в трюм попадают через проем на палубе, но такого, как на этом венецианском купеческом корабле, она ещё никогда не видела: двери в трюм открывались наружу, чтобы груз можно было таскать прямо с пристани – через двойные двери, которые герметично запирались высоко над ватерлинией. Трап вел прямо к темному проходу.

В гареме, когда Фейра лечила наложниц, она любила повторять, что самое лучшее решение зачастую оказывается самым простым. Так и было. Выждав удобный момент, она проскользнула, как тень, по трапу вверх – и прямо в темное чрево корабля.

Она опустилась на пол в просторном темном помещении, примостившись за тюками с зерном, и приготовилась ждать. На неё накидали ещё несколько тюков, ей стало жарко и тяжело. Её медицинский пояс – старый друг, давно уже превратившийся в часть её тела, больно давил на талию и ребра. Она подумала, что будет, если одна из бутылочек разобьется, поранив её осколками, а ещё хуже – если её содержимое попадет в кровь: эти лекарства при превышении дозы становились смертельными.

В довершение всего лицо ей сдавливала грубая парусина. Она испугалась, что может просто задохнуться. Пока не было матросов, Фейра проделала себе отверстие для воздуха и устроилась поудобнее. В отблесках простой лампы, висевшей на подпорках, она разглядела, что весь груз с продовольствием складывали только с одной стороны трюма, поэтому её и зажали тюками. В носовой части трюма было место, огороженное муслиновой занавеской и отделенное от продовольственных запасов несколькими футами пустого пространства нетёсанных половых досок.

Наконец, Фейра сумела высвободиться от ужасающей тяжести, которая придавила её, и оглядеться. В полумраке трюма она стала осматривать тюки и бочки в поисках опознавательных знаков и смертоносного груза, который должен был везти её отец, – что-то связанное с конем, что-то черное. Было ещё кое-что странное: вместо привычной на корабле провизии – пеммикана и галет – в тюках были прекрасные твердые сыры, свежее мясо и белая мука высшего качества. Она протянула руку к кормовой части, протискиваясь через тюки, и почувствовала, как под её пальцами зашуршало зерно.

Когда матросы заходили в трюм, она старалась не издавать ни звука, даже не дышать. Но все же один из грузчиков насторожился: он опустил бочку и выпрямился, подняв предупредительно руку с неуклюжими пальцами, чтобы его товарищ прислушался.

– Что случилось? – спросил тот, опуская свою бочку.

– Я слышал шум, – шепнул первый, с хорошим слухом, – оттуда.

Он показал на бочки, за которыми сидела Фейра. Сердце у неё готово было вырваться из груди. Пот с кончиков пальцев стекал прямо на зерно.

– Должно быть, крыса, – сказал второй. – Тебе всегда что-то мерещится.

– Крыса? Оторвать бы тебе никчемные твои уши. Разве ты не слышал приказ капитана? Никаких животных на борту – тут даже корабельного кота нет. Так что придется самим её найти.

– Почему никаких животных?

– Я не знаю. Это как-то связано с грузом.

– Ладно. Давай поищем, если надо, но нас ещё ждет главный груз.

Они подошли так близко, что Фейра почувствовала резкий козлиный запах – один из матросов, по-видимому, прежде работал пастухом. Второй, который видел намного лучше, чем слышал, посмотрел прямо на Фейру и воскликнул: «Нашел! А ну-ка иди сюда, негодница!».

Фейра отпрянула, но вдруг матрос поднял с пола огромную крысу, черную, скользкую, лоснящуюся, как масло, и визжащую от страха. Он свернул ей шею, и снова наступила тишина. Матрос перекинул длинное тельце через плечо, словно мешок, и понес его наружу, в ночь, сопровождаемый своим остроухим товарищем.